Расплата

            Одно точное попадание могло вмиг решить проблемы не только всей страны, сотрясающейся под гнетом обезумевшего тирана, иных народов, которые в ужасе шёпотом молятся, дабы войска Рима не ступили на их землю, но и спасителя светлого, или как его ещё называли, кровавого императора — Мин Юнги. Осознав всю суть совершенного им поступка случайный герой впивается пальцами в рукав владыки, который, не удостоив его даже взглядом, молча проводит большим пальцем по шее. Стража моментально реагирует на приказ, сковывает предателя в движении и приступает к выполнению. — Нет, умоляю! — разражается в крике некогда считавший себя опасным зверем, а на деле оказавшийся беззащитной овцой, когда один из охранников замахивается над его головой мечом. Все присутствующие словно по команде опускают глаза не желая смотреть на развернувшееся у их ног зрелище, но всё меняется стоит подать голос самому виновнику торжества. — Кто посмел покусится на жизнь владыки? — слова из уст Юнги вылетают блеклой и безэмоциональной породией на истинный вопрос, который он вполне чётко адресует Чимину взглядом, давая возможность проявить свои способности в более сложном испытании нежели угадывание предмета в шкатулке, чисто ради забавы предложенное раннее самим Мином. Поджав губы, Пак касается подрагивающими от волнения и откровенного, плохо скрываемого, страха пальцами сияющего во лбу камня.       «То был виноград, а это жизнь, человеческая жизнь.» — тихо шепчет подсознание. Видение, словно спелый, сочный фрукт, в который впиваются пальцами и с лёгким нажатием демонстрируют внутреннее наполнение, возникает в начале расплывчатым, а после вполне четким воплощением. Пак молит всех возможных богов, чтобы такого человека не было в зале, смотреть как проливается ещё чья-то кровь у него просто не было сил, о чем он и сообщает императору, когда спустя несколько секунд без труда находит среди подданных заказчика. — Не беспокойтесь, я спасу ваше состояние своей милостью. Как отрубают голову этому предателю вы не увидите, если, разумеется, верно укажете виновного. — голос императора звучит расслабленно, снисходительная улыбка обрамляет губы, кажется его забавляет происходящее и мало волнует, что секунду назад собственная жизнь была на волоске или Мин желает, чтобы все так думали?       Не смотря на то, что Чимин абсолютно точно сказал, что было в шкатулке и даже как выглядели руки, что клали туда фрукт, Мин по прежнему сомневался в силе Пака, чего Чимин допустить не мог. Подойдя к владыке практически в плотную, чем заставил стражу заметно напрячься, он стал на колени перед Юнги и тихо начал что-то шептать ему на ухо, боковым зрением наблюдая за замершими от волнения подданными.

***

      Огромный, белокаменный, украшений цветными металлами и драгоценными камнями — золотая клетка для любого, даже владельца. Комнат столько, что лабиринт минотавра по сравнению с данным строением больше походит на игрушечный домик. В саду россыпь редчайших цветков и речь не только о растениях. Поражающие своей красотой и обаянием, привезённые со всех концов света, дабы удовлетворить самые потаённые желания императора и, возможно, только возможно, занять свое место подле его величия на троне — наложницы.       И пусть другие народы стонут от меча его, собственный тихо ненавидит, а подданные мечтают извести точно зная, что присягнувшие на верность пойдут вслед за своим правителем, но все же тихо надеяться на милость повстанцев, — римская империя процветает от благосклонной руки сына своего. Великий, кровавый, не щадящий никого и ничего, сметающий врагов на своем пути, словно ветер сухие сорняки, живущий лишь ради Рима и сражавшейся за него. Убивший того, кому являлся прямым потомком по крови владыческой. Покоривший полмира во имя свободы своего народа. Склоним мы колени перед ним по доброй воле или нет, не важно, все равно позади пролетит лезвие меча, напомнив о присутствии мощи правителя, и покоримся мы.

***

— О великий Тот, за что ты так с нами, — шепчет Пак, падая на горячий песок рядом с мирно шумящим Нилом. Бежать больше нет сил, лёгкие горят синим пламенем при каждом вздохе, словно в них кто-то развел костер, безумно хочется пить и Чимин, подавшись мимолётной прихоти, жадно глотая холодную воду. Его не заботят манеры, перед кем тут распинаться. Песчинки мягко оглаживают тело, стараясь успокоить плачущее, потерянное дитя. — О, дай мне мудрости, дабы понять, как отомстить ему, о, дай мне мудрости, дабы узнать все его слабые места, о, дай мне мудрости, дабы уничтожать его… — шепчут алые губы, стараясь безуспешно заглушить шум прибоя, горячие слезы стекают по неестественно бледным, как для египтянина, щекам, черные, словно сама ночь глаза смотрят куда-то в пустоту, теряя последнюю надежду на спасение. — Прошу, прошу… — молитва жреца вздымается к небу, надеясь найти отклик у высших сил. Браслеты на теле громко звенят, а шелковая ткань склоняется под гнетом резко разбушевавшегося ветра. — Ты хочешь мудрости, дитя, — Чимин вздрагивает и медленно поднимает заплаканные очи на говорящего. Перед ним на воде стоит пожилой, седовласый мужчина с длинной бородой и в не менее старых, чем он сам на вид одеждах. — Я дам тебе ее… Но помни, за все в этом мире приходится платить… — сделав несколько десятков шагов вперёд, старец наконец-то ступает на раскалённый песок. — Но… У меня ничего нет… — поджимает губы Чимин, с досадой впиваясь взглядом в начерченные на ладонях пером судьбы линии и проклинает их. — Ошибаешься, — возражает старик, двумя пальцами касаясь подбородка юноши, тем самым заставляя поднять на себе покрасневшие от слез глаза. — Твоя красота всю жизнь была твоим даром, она сделала тебя тем, кто ты есть… Готов ли ты отдать мне ее в замен на другой дар? Я дам тебе его, камень мудрости, с его помощью ты будешь видеть все: прошлое, настоящее и будущее… Все судьбы, кроме своей… Все слезы, кроме своих… Будешь знать, кто лжет, а кто правду говорит… — укол сомнения на секунду коснулся души юного жреца, Пак гордился своим телом, лицом. Гордился… Ровно до того момента, пока не осознал какое же это проклятие… Многие юноши и девушки мечтали покорить его сердце, вдоволь насладиться телом, да только жрец храма бога Тода, соответствуя своему статусу, всегда отвечал отказом даже самым достойным. — Хорошо, я согласен… — растленный в горе и печали он был готов на все, что угодно, хоть на сделку с самим Апофисом, лишь бы император римской империи был покаран за свои прегрешения перед египетским народом и, желательно, его рукой. — Закрой глаза, — старец протягивает Чимину руку, помогая подняться с колен, после чего касается его лба двумя пальцами. Пак смиренно ждёт, прикрыв глаза, когда же ему разрешат взглянуть на свой новый дар, воспользоваться им. Наконец подушечки пальцев исчезают, а у самого уха проносится: — Но помни, никто тебе более не товарищ, а дар твой — новое проклятие, пожелаешь вернуть истинный облик лишь взгляни на полную луну … —распахнув ресницы Чимин с изумлением обнаруживает, что стоит на торговой улице незнакомого ему ранее города. Вокруг кричат и бегают дети, мимо проходят зажиточные и не очень люди, иногда они косятся на разглядывающего их человека, но чаще всего не обращают внимания и спокойно проходят мимо.       Осмотрев себя, Пак замечает, что его прежняя одежда куда-то исчезла. За место лёгкого еле скрывающего его тело полотна на Чимине красуется серая, сделанная из довольно плотного материала, которая полностью покрывала все его тело вместе с головой и лицом, накидка. Но этого однобокого вида ему показалось мало.       Окинув взглядом прилавки, Пак замечает на одном из них, помимо шикарных украшений, зеркало, в котором, напрочь игнорируя напоминания слуги о времени, разглядывала себя статная женщина. Подождав, когда дама сделает все необдуманные покупки, Чимин подходит к столу, ушлый продавец тут же расплывается в улыбке, приступая к выполнению своих прямых обязанностей. — Господин выбирает украшение для возлюбленной или для се… — обрывается на полуслове мужчина с плохо скрываемым ужасом разглядывая представший перед ним образ.

***

      Скрестив руки на груди Чимин стоит на балконе своих новообретенных покоев и, нахмурились, наблюдает за молодым, только набирающим силу месяцем. Когда появилось это серебряное блюдце — неизвестно; насколько велико его могущество над крошечными существами населяющими землю на тот момент также было плохо изучено и для Чимина, в сложившейся ситуации, не имело практически никакого значения.       Главным вопросом его жизни были слова старца, в особенности их незавершённая часть… Покрасневшие фланги пальцев, которые новоиспеченный провидец периодически сжимал, надеясь унять дрожь от волнения и холода, периодический подрагивали и покрывались мурашками. Чимину хотелось уединения, но не нужно быть семь пятен во лбу или одного кристалла разума, чтобы с первых минут понять, что нет в этом бесконечно огромном дворце места, в котором тебе удастся побыть наедине со своими мыслями, не говоря уже о тихой беседе, монологе, выражении эмоций. — Вот же… — устало вздыхает Чимин, несмотря на придирчивую-предвзятость в поведении и полыхающий на дне бездонно-черных колодцев огонек сомнения, императору все же пришлось проявить милость и позволить провидцу остаться.       «Быть может… Я мог как-то это изменить… Но выхода не было, если не я, то они… Какая же ужасная особенность императорского двора…» — сегодня из-за Чимина убили человека, даже двух. И пусть оба скоропостижно скончавшихся не были хорошими людьми, особенно заказчик преступления, который желал убить императора Рима далеко не из лучших побуждений. В его планы не входило освобождение угнетенных народов, скорее наоборот, в мыслях блистали золотые монеты, он уже чувствовал их в своих руках. Но увы, того не суждено было случиться , кровь была пролита на землю и Пака заставили в ней искупаться. — Ах, — ещё раз тяжело выдыхает юноша, опираясь на каменные перила, его руки давно замёрзли, но Чимин продолжает упрямо игнорировать наличие позади себя двери в собственные, шикарные апартаменты, отдавая предпочтение отрезвляюще холодному воздуху. — Вы решили слечь с простудой в первый же день своего служения мне? — доносится из-за спины чужой, судя по тембру, уставший голос. Пак вздрагивает от неожиданности и молниеносно впивается глазами в своего временного владыку. Юнги проводит полным любопытства взглядом по тонкому стану, после чего, сделав несколько быстрых шагов, откидывает в сторону ткань, что имела честь скрывать от всех ныне живущих облик Пака. — Правду говорила моя мать: «Если в чем-то преуспел, значит где-то опоздал.» — бросает Мин, с лёгкой долей отвращения, рассматривая представший перед ним образ. — Ваша мать была мудрой женщиной, — отвечает Чимин, всеми силами стараясь заглушить звук бьющегося, казалось, в голове сердца. Не смея долго задерживать взгляд на лице императора, он опускает его ниже. Обводит глазами мощную шею, широко расправленные плечи, повязку, которую владыка Рима безуспешно пытался скрыть тканью собственной одежды и мысленно ухмыляется:       «Кому как не пастуху знать имя убитой волком овцы…» — Она была императрицей, — давая понять, что воспринимает эти слова, которые, в понимании Чимина, являлись комплиментом, скорее как должное, Юнги обходит Пака с левой стороны и, пусть немного неуклюже, закрывает двери на балкон, не желая более чувствовать, долгое время отсутствовавший в этих землях, холод. Глаза подданного, устремлённые в сторону его не так давно полученного ранения, смутили Мина, но он не подал виду, отдав предпочтение проверенным тактикам «холодного расчета и каменного спокойствия». — Ныне погода не слишком балует нас, как вы думаете, это предвестник беды? — решает наконец-то заговорить Чимин, в своей привычной манере скрещивая руки на груди, дабы отгородиться от всего происходящего вокруг, некоторые скажут: «Другая привычка», Пак же ответит: «Кричащий намек о неприязни.» — Это вы мне скажите, в конце концов, до вашего появления таких холодов не было. — решается подчеркнуть владыка, ещё раз окидывая новоиспечённого приближенного изучающим взглядом. — Думаете, я принес с собой такую погоду, дабы разозлить владыку? — на вопрос Чимина Юнги не отвечает, но вовсе не из-за бредовых суеверий, нет, также как и Пак он понимает, что этот разговор не более чем попытка продлить назначенное им самим время, дабы узнать о мотивах и желаниях внезапно появившегося на собственном пороге провидца. — Если вы и в правду так сильны, как говорите, то вас ждёт большое будущее, но, если вы передадите меня, то никакая уникальность не поможет вам увернуться от моего меча. — наконец произносит Мин давно повисшие в воздухе слова, смотря прямо в глаза Пака, они оба знают, что Юнги не шутит. — Я надеюсь, что буду лицезреть ваше оружие лишь в ножнах, мой император, — бросает Чимин вслед владыке, прежде чем стража успевает закрыть дверь.

***

(Действо описанное ниже происходит спустя несколько дней)       Ночь была бессонной не только для Чимина, который не найдя себе места на огромной кровати, вооружившись свечей направился на прогулку по пока неисследованным уголкам дворца, но и для, решившего этой ночью забыть о государственных делах в объятиях сексуальной мулатки, императора.       Выйдя на улицу Пак с лёгкой неуверенностью оглядывается по сторонам раздумывая, куда попадет в случаи выбора одного из предоставленных интуицией вариантов пути. В начале качнувшись влево, к садам, но после все же решив, что это не лучшая идея, Чимин направляет свои стопы в сторону огромных бассейнов, что занимали одну седьмую территории дворца и верно служили не только высшим слоям общества, но и их прислуге в особо жаркие дни. Заботливо касаясь своими серебряными, тонкими лучиками, небрежно прикрытых редких участков кожи луна, казалось, безмолвно оплакивает разменную монету своего для многих желанного и невозможного дара.        «Все это оправданно, я надеюсь.» — размышляет Пак, угрюмо шагая около статуй, давно ушедших правителей, среди них были как великие полководцы и реформаторы, так и неоднозначные личности, убийцы, воры забавно было совпадение обоих противоположных качест в одном человеке. Подняв глаза к месяцу, Чимин, словно извиняясь перед своим не так давно потерянным другом, стыдливо кутается в плотную ткань накидки. Обогнув каменный монумент предыдущего владыки, холод от прикосновения к которому неприятно покалывал кончики пальцев, Чимин замечает в нескольких местах от себя приоткрытую дверь.       «Что там такого хранится, что даже закрыть никто не потрудился…» — поджав губы, Чимин неуверенной медленной походной направился к заинтересовавшему его месту, периодически оглядываясь по сторонам, дабы убедиться в отсутствии ловушек. В конце концов, мало ли какие друзья были у казённого по его вине, хотя скорее по собственной глупости, человека.

***

      Быстро поднявшись по извилистым ступенькам Чимин оказывается в огромной комнате, если учесть наличие постели и некоторых вещей, скорее всего спальне. Осмотрев помещение Пак замечает на краю кровати одежду, узнать узоры которой не мог разве что слепой. Схватившись за висящий на поясе кинжал, Чимин медленно, словно пантера перед прыжком, приближаться к ложе императора.       «Кто бы мог подумать, все так просто!» — чтобы не вызвать лишнего внимания к собственной персоне Паку пришлось потушить свечу. Этот ход был создан для наложниц, дабы они могли проникать в палаты императоров без лишних взоров и вопросов, хотя вряд ли кто-то станет обсуждать с повелителями их вкусы и предпочтения, или же для советников, чтобы обговорить некоторые особо секретные вопросы наедине с самыми верными, чем любил «баловаться» покойный отец владыки. — Вы что-то забыли здесь, мой верный слуга. — доносится насмешливый, мгновенно внушающий осознание невыгодности собственного положения, голос императора, после чего следует плеск воды и тихий женский смех. — Я… — кратко бросает Пак, возвращая колюще-режущей предмет на законное место и поворачиваясь к владыке лицом, дабы выразить своё почтение поклоном. — Хотел побеседовать с вами, — голос Чимина, в отличие от рук, которые он так тщательно скрывал от взора повелителя за слоями одежды, не дрогнул. — О чем же? — девушка, что сидела все это время на бедрах Мина, недовольно взглянула на новоиспечённого приближенного, кривя пухлые губы. — Касательно дальнейших военных действий, — Чимин старался говорить чётко и употреблять как можно меньше лишних слов, в выдержке собственных связок он был уверен, но лишь на ограниченный период времени. — Хм, — небрежно отмахнувшись от наложницы, император подхватывает двумя пальцами виноградину и кладет в рот, легко раздавливая спелый фрукт зубами, словно крокодил кости. Помолчав и помявшись с минуту иностранная красавица все же находит в себе силы и тихо молвит: — Быть может владыка предпочтёт решить все вопросы позже… — на данную безынициативную просьбу Юнги отвечает по-прежнему безмолвно. Закатив глаза, он указывает девушке на «сушу», куда, недовольная таким решением красавица тут же отправляется, боясь наслать на себя немилость владыки. — И какие же мысли вы хотите мне высказать? — решает уточнить Мин, устремляя взор в сторону двери, за который секунду назад скрылась дама его сердца на эту и несколько предыдущих ночей, забывая на секунду о присутствии Пака в собственных покоях. Этого времени вполне хватает Чимину, дабы получше рассмотреть довольно занимательный, если не привлекательный профиль кровавого императора: точёные черты лица, черные, словно ночь глаза, тонкие, самую малость пухлые губы, короткие ресницы и задумчивый взгляд, он казался чуть старше своих лет из-за проступающих морщин на лбу и внушительных кругов под глазами, вызванных, что вполне очевидно, отсутствием сна и наличием постоянных стрессовых ситуаций. — У меня есть предложение касательно стран, которые великий император взял под свое крыло, — естественно, употреблять слова, которые могли бы оскорбить или напомнить императору о «почетной» приставке, заботливо предоставленной собственным народом, Чимин не стал. — Предлагаю вам ослабить власть, — выдернутый из водоворота сладких мечтаний столь жестоким способом, Юнги кидает на советника полный возмущения и непонимания взгляд, но Чимин проводит рукой по воздуху, призывая императора унять пыл и дослушать. — В глазах захваченных народов вы станете более милостивым, в глазах других, возможно, слабым, но… — желание Мина открыть рот, дабы вновь попытаться возразить, жестоко присекается Паком.— Я знаю, что вас ждут во многих странах, ждут и готовят свои армии. Узнай они о слабости императора, разумеется, расслабляться. — услышав последние слова приближенного, владыка на секунду замолкает, черты его лица становятся мягче и умиротворённее, в глазах появляется осознания с лёгким вкраплением смирения. — Хм, — медленно встав с насиженного места, Мин подходит к Чимину, окидывает его быстрым не читаемым взглядом, после чего, аккуратно коснувшись руки, нежно вкладывает ее в собственную ладонь. Пак на секунду замирает, не сводя глаз с лица императора, словно стараясь понять, что задумал Юнги, вряд ли такой прилив нежности будет обусловлен расположением звёзд или фазой луны. Коварная улыбка расцветает на губах владыки за секунду до того, как тело Пака летит в воду. Мин тихо смеётся наблюдая за тем, как он беспомощно бултыхается стараясь ухватиться руками за бортик, пока наконец не приходит в себя и не становится ногами на дно бассейна. — Зачем? — выдыхает юноша, кое-как, не без помощи сжалившегося императора, выбираясь «на сушу». — Неужели мои слова настолько глупо звучали? — откинув в сторону мокрую накидку, что до этого помогала скрыть его лицо, не сдерживает собственного негодования Чимин. Быть может «план действий» и был придуман относительно на ходу, но все же, звучал он, как нечто стоящее внимания. — Можете считать это местью за испорченную ночь, — бросает через плече Юнги, скидывая с бедер лёгкую, просвечивающуюся из-за воздействия воды ткань, после чего укрывает тело от лишних взоров уже привычным нарядом. — Прошу прощения, мысль она такая… Если не ухватишь за хвост, сразу ускользнет быстрее молнии, — еле слышно фыркает Чимин, не смея во всей красе продемонстрировать владыке собственное недовольство. — Прощаю, — увлеченный столь нестандартной идеей, император в ожидании постукивает ногтями по столу, призывая советника занять кресло напротив и продолжить беседу. Но Чимин не спешил выполнять все прихоти владыки, в начале тщательно избавившись от водных ресурсов на собственной одежде, он вешает верхнюю накидку на спинку стула, после чего с неохотой занимает предоставленное ему место. Прохлада постепенно отступает, уступая место привычной как для Рима, так и для Египта жаркой погоде, что позволяет новоприбывшему советнику не беспокоиться о собственном здоровье даже в такой ситуации.

***

      В начале беседа была довольно напряжённой с долгими паузами для подбора слов. Разумеется, Юнги по своей привычке старался держать «руку на пульсе» и предоставлял Паку большую часть разговорного времени, но порой они затрагивали такие темы, в обсуждении которых императору было довольно тяжело смолчать и тогда Чимин с удовольствием брал на себя роль слушателя, отдыхая. — Конь был строптивым и мне пришлось скакать на нем сутками, дабы хоть немного укротить, не могу сказать, что подарок парфянского царя был ужасен, скорее наоборот. — улыбаясь самым краешком губ, повествует император. — Помниться, это единственное государство, с которым римская империя заключила мир… — подтекстом для данного факта служил вопрос о причине столь нестандартного поступка, поскольку обычно в общение с соседями Юнги предпочитал раскалённые солнцем меч и щит. — Я и Намджун… Не смотря на вражду наших стран были очень близки… — кратко поясняет император, всем своим видом демонстрируя отсутствие желания развивать затронутую тему далее. — Так почему сейчас не ездите? Я имею ввиду на коне, — тут же перестраивается Чимин, вопросительно вздергивая бровь. Довольно яркая реакция владыки, само собой, не упускается из виду. — Животные… Не виноваты в поступках людей… — сквозь зубы повествует император, огорчённо поджимая губы, его грудная клетка поднимается в оглушающе печальном вздохе, а между глаз появляется несколько глубоких морщин: — И я никого не виню… Кроме себя… — Мы оба знаем, что это не так… — придвинувшись поближе настолько, насколько позволяло кресло, Чимин протягивает руку, дабы коснутся раскрытой ладони владыки и таким образом оказать моральную поддержку, но вовремя приходит в себя, вздрагивает всем телом и поспешно возвращает ладонь в привычное положение, мысленно коря себя за мимолётную слабость.

***

      Сравнение приближенных с тараканами, хотя и полюбилось, но казались Чимину слишком мягким. Найти достойное слово или словосочетание, чтобы кратко и ёмко описать всех собравшихся, Пак уже какую неделю не мог. Они напоминали ему неизвестную ранее человечеству разновидность жуков, в которых на генетическом уровне было заложено желание поглощать друг друга, дабы стать больше, сильнее, ближе к императору. Они готовы на все ради власти, ну, или хотя бы ее видимости… — А я вам говорю, мои войска устали, нет никакой необходимости продолжать гнать их дальше, дайте им отдохнуть! — Ну, ну, не участвовали ни в одной битве, устали! — собрание длилось уже больше трёх часов и все это время Чимину приходилось наблюдать за бесполезными потугами генералов, которые из кожи вон лезли, дабы убедить Мина в продуктивности собственной работы, поскольку её отсутствие, как правило, каралось высшей мерой наказания.       «И это известные во всем мире римские полководцы. Ха! Скорее жалкие марионетки в руках истинного кукловода.» — делает вывод Пак, укладывая локти на подлокотники, дабы удобнее устроиться на стуле, и устремляет свой взор в сторону императора. Пока эти облаченные в железо дураки кричали друг на друга, размахивая руками, Мин, как истинный стратег, в начале давал возможность высказаться «умнейшим из умнейших», а после бросал свое скромное (решающее) «фи». — Вам следует усмирить свой пыл… — если глаза напротив, что смотрели на всех присутствующих, словно осел на беседующего с ним пьяного прохожего, не лгали, чувства у молодого генерала Чон Чонгука однозначно пересекались с мыслями Чимина. — Генерал, — привычно спокойным, холодным тоном начинает монолог Юнги, чем заставляет даже кричащих на выкате лёгких и сверкающих золотыми доспехами оппонентов замолчать. — … лицо не войска, а страны, которую он представляет, и судя по вам … — Мин опускает взгляд на довольно объемные животики мужчин, чем заставляет их залиться краской. — Я объединяю вас в один легион. Прошу заметить, легион, армия — это все сидящие рядом с вами товарищи и те, кто стоит за ними. — император опускает мимолётный взгляд на лист папируса, дабы проследить дальнейшее развитие собственной мысли. — Но все же вы правы, людям в действительности необходим отдых, оставьте небольшие отряды в завоёванных ныне государствах, правители которых присягнули мне, дабы те следили за обстановкой. Так же касаемо Египта, думаю, что я соглашусь с вами, Чимин, — услышав собственное имя, Пак невольно вздрагивает, мгновенно чувствуя как три дюжины глаз устремляют в его спину копья недовольных, завистливых взглядов.— Навязывать народу свою веру — это слишком… — все собравшиеся послушно кивают, соглашаясь со словами императора, кто-то попутно хвалит владыку за незаурядный ум, кто-то кидает комплименты его новому наряду, кто-то просто восхищается и благодарит небо за то, что дало снизойти на них столь яркую путеводную звезду.

      

      «Мне удалось повлиять на мнение владыки…» — Чимин кусает внутреннюю сторону щеки, отказывая себе в улыбке даже под слоем ткани.

***

— Долгие разговоры утомляют владыку? — уточняет Чимин, возникая за спиной императора, словно тень с появлением яркого летнего солнца. Юнги бросает на Пака быстрый взгляд, после чего возвращается к работе, попутно откладывая в сторону стопку бумаг, предназначенных для дополнительного обсуждения. — Не зазнавайтесь, советник Пак… — тянет император сквозь текст очередного, замысловатого документа. — Ни в коем случае… — мгновенно реагирует Чимин, присаживаясь на ранее предоставленные ему место напротив императора. — Но долгие дебаты начинают утомлять вас… — Слушать глупости… Всегда утомительно, но необходимо… Иначе… Ха! Какая у нас может быть республика… — уголки губ императора резко вздрагивают, чем мгновенно приковывают внимание советника, но спустя секунду, не дав Паку насладиться плодом собственных стараний, опускаются, лицо приобретает привычное, безэмоциональное состояние. — Так что там насчёт аудиенций… — Послы уже ожидают вас, я распорядился, дабы их обеспечили всем необходимым. — рапортирует Чимин, цепляясь взглядом за редкие слова на папирусе, увидеть полный текст мешал рукав владыки. — Хорошо, можете отдохнуть, через два часа жду вас в зале для приемов. — устав от чрезмерного внимания со стороны подданных, бросает император, откладывая в сторону исписанный папирус. — Вы взваливайте на свои плечи слишком много… — шепчет Чимин, скрываясь от глаз владыки, но Юнги слышит, и когда дверь за советником захлопывается, запрокидывает голову назад и разминая плечи так же тихо отвечает: — Как и вы…

***

— О, позволит ли владыка преподнести ему дары, дабы утолить не только духовные, но и плотские потребности? — низко кланяется очередной поданный захваченного государства, всеми силами стараясь продемонстрировать императору как можно больше почтения, дабы не навлечь на себя и свою страну немилость владыки, настроение и выражение лица которого на протяжении всех аудиенций оставалось привычно непроницаемым.       Сверкающие белозубыми улыбками и великолепными телами красавицы по очереди входят в зал, Юнги окидывает их скучающим взглядом, после чего переводит его на смущённо отводящего глаза от полу обнажённых тел Чимина. — Не желает ли мой верный советник выбрать себе среди этих дев будущую владычицу сердце? — уголки губ императора еле заметно вздрагивают, но Пак, стоявший лишь на ступеньку ниже трона вкладки, в отличие от остальных советников, что расположились в самом низу, который раз успевает уловить эти перемены в лице Мина. — Мое сердце принадлежит лишь владыке… Этой каменной статуи… — чуть тише произносит последую строчку Пак, укладывая ладони в противоположные им рукава и бросает полный возмущения взгляд в сторону заметно приободрившегося императора. — От чего же копия? — вопросительно вздергивает бровь Мин, вытягивая шею немного вперёд, чтобы лучше слышать тихие, но мудрые, — несмотря на явную, пусть и не злобную попытку насмешки со стороны Юнги, — слова приближенного. — В этом случае привычные уставы мироздания были нарушены, — такого грубого ответа никто не ожидал, советники начали тихо перешёптываться, некоторые даже злорадно посмеивались, ожидая скорейшего наказания для бывшего фаворита среди их профессии. — Хам, ну что же… Раз вы так считаете. — прерывает мимолетрую тишину собственных раздумий Юнги, щёлкая пальцами и вставая с трона. Статую заносят в зал спустя несколько минут, слуги кряхтя садят ее на место владыки и низко поклонившись, точнее ещё не разогнувшись после тяжёлых нагрузок, уходят. — Ему подчиняться вам будет предпочтительнее, — сузив глаза до тонких кошачьих разрезов, ожидает ответа Юнги. — Император быть может и мудр, но явно не терпелив. Возможно мое сердце и принадлежит статуе, но душа и тело всецело ваша. Кто же виноват, что скульптор слишком искусен в своей профессии… — громко хмыкает поданный, окидывая старания слуг самодовольным, с долькой наигранной прохлады взглядом. — Хм, хитрец, — бросает император, выходя из зала для аудиенций, попутно давая знак слугам, дабы более никого не просили.

***

      Скрестив руки на груди, советник Пак медленно шагает по пустующим дворцовым коридорам. Мысли его тяжелы и витают далеко от римских земель, находя утешение лишь в реках тягучих воспоминаний:        «— Они мертвы, Чимин, он убил, он убил всех… Город в огне… Нужно уходить… — подводит неутешительный итог, стоя на коленях перед жрецом, местный мальченка. Чимин не раз становился невольным свидетелем его весёлых игр с другими детьми, да что греха таить, иногда даже принимал в них участие.       Но захлестнувшая его душу волна злобы не позволяла светлым воспоминаниям разбавить получившийся ядовитый коктейль, с невиданным упорством вливая получившуюся субстанцию в глотку и парализуя дыхательные пути. Пак прикрывает себе рот рукой, дабы сдержать рвущиеся наружу хрипы, и не удержав равновесия без сил падает на усыпанный лепестками роз алтарь, за которым некогда молился о долгой и счастливой жизни всего египетского народа. — Он услышал о тебе, желает видеть, прошу, нам нуж… — уловив заминку в голосе, Пак оборачивается на мальчика и замирает в ужасе, словно в замедленной съёмке наблюдая за тем, как смиренно падает на пол некогда живое тело. Кровь брызжет из пробитой стрелой груди, Чимин вскрикивает и бросается к ребенку. Накрыв руками смертельную рану, он судорожно выискивает глазами любой предмет, способный помочь в остановке кровотечения, но, с головой окунувшись в адреналиновый вихрь, ещё не понимает тщетность своих попыток. — Правду говорят, ты красив, словно месяц… — Чимин сжимает губы и поднимает наполненные слезами глаза на главного мучителя своего народа, уж кого-кого, а его лицо жрец способен узнать из тысячи; попутно ощущая, как по жилам медленно растекается жгучая ненависть, он даже не пытается ее скрыть, с вызовом взирая на кровавого владыку Римской империи, императора Мин Юнги.»       Усевшись на лавочку около бассейна, Пак подпирает подбородок ладонями и устало выдыхает, разглядывая сияющие в пьянящем лунном свете волны.        «— Зачем ты убил его… — Пак прижимает к груди остывающее тело и украдкой убирает со лба несколько черных прядей. — Он ведь ничего не сделал тебе, он просто жил… — срываются с губ тихие слова, Юнги кривится и, схватив двумя пальцами подбородок Пака, тянет его на себя. Чимин покорно поднимается, предварительно медленно, с особым трепетом уложив мертвое тело у собственных ног. — Месяц… Тебе подходит… Твои волосы… Такая редкость, — проигнорировав слова Чимина, Юнги проводит подушечками пальцев по длинным серебристым волосам, словно невзначай наматывая густые локоны на пальцы, оглаживает плечи, (лёгкая, шелковая ткань практически не скрывает молодое и красивого тело) обводит ладонями тонкую талию и заканчивает сей порочный путь на упругих ягодицах юноши. — Ты станешь чудесным наложником… — небрежно бросает Мин, в его глазах нет ни жалости, ни похоти, ни злости, он абсолютно спокоен и смиренно ожидает, когда же и этот жрец, в погоне за своей жалкой жизнью, разрешит совершить с собственным телом все угодные императору манипуляции. — Никогда… — рычит Чимин, сильные пальцы сжимают пухлые щёчки, попутно оставляя на них несколько четких ссадин, и резким рывком разворачивает лицо Пака к владыке Рима, их взгляды наконец пересекаются.       Император всматривается в глубины чарующие черных океанов, он желает видеть в них безнадёгу, страх, зарождающееся смирение, но ничего, кроме ненависти с лёгкой долькой интереса ему не встречается. »       Вдоволь насладившись яркими вспышками, что стали озарять водную гладь намного реже, предрекая скорейшее пришествие дождя, Чимин поднимает глаза к небу, наслаждаясь спасательной прохладой.       "Воспользовавшись небольшой заминкой их никак не клеющегося диалога, Пак выхватывает из-за пояса владыки кинжал и одним резким движением собирается вонзить его в сердце ненавистного мучителя собственного народа. Однако, вовремя среагировав император успевает перенаправить удар, приняв основной урона на собственную руку. После чего громко вскрикивает и отходит на несколько шагов назад, заслоняя ладонью окровавленную рану.       Стоящие позади солдаты мигом реагируют на возглас своего предводителя и бегут к нему со всех ног, подхватывая на руки резко ослабевшее тело. Во всей этой суматохе никто не замечает, как юный жрец в спешке нажимает на явно выделяющийся среди других камень и, на последок взглянув на мучения императора, скрывается в темном проходе. — Где он?! — Он только что бы сделать! — Ищите его! — громким эхо разносится по залу, когда Чимин, с залитым слезами лицом, уже добирается до великого Нила.» — Мысли насколько захватили вас, что мой голос был недоступен для ушей? — доносится до Чимина чужой, немного хриплый голос, на который он сразу же оборачивается, опознав в говорящем одного из представителей почтеннейших семей. — Что привело вас сюда в столь поздний час? — тембр, который и раньше не блистал дружелюбием отлично дополнял пропитанный ненавистью взгляд. — Могу задать вам тот же вопрос? — решает ответить вопросом на вопрос Пак, вставая со своего места и скрещивая руки на груди. — Смею заметить вашу глубокую профессиональность в вопросах государственной безопасности, но мизерную в вопросах собственной. — усмехается пусть ещё не старый, но уже довольно опытный представитель древнего рода Ки, подходя практически в полную к Чимину. Пак не слишком оценивает такой, нарушающий всякие границы дозволенного, жест, но отходить назад не торопится, показывать свою слабость не приемлемо для его нынешнего статуса. — Во дворце моего повелителя я нахожусь в полной безопасности, разве нет? — голос Чимина не выдает его внутренних демонов, но советнику одного, причем довольно грубого ответа явно недостаточно, чуть надавив своим левым плечом на правое плече Пака, словно желая уложить его на каменный пол, он произносит ему практически в самое ухо, даже не пытаясь скрыть враждебного настроя: — В данном случае мое молчание… — Знак вашего полного несогласия… — заканчивает Пак, переводы взгляд на сжатые губы мужчины, на уровне которых находились его глаза. — Увы, но тот человек, которого вы заставили расплатиться кровью за собственные прегрешения был моим племянником… — Мои соболезнования… — ранее забытое чувство, в народе «обозванное» совестью, вновь вспыхивает в душе, напоминая Паку о природной мягкость собственного сердца. — Лучшим соболезнованием будет ваша кровь на моем мече… — бросает советник, удаляясь в сторону своих покоев.

***

— Вас что-то беспокоит, мой верный советник, — скорее утверждает, нежели спрашивает император Мин, с недовольством взирая на расположившуюся на собственном столе карту. — Вы так много времени проводите в моём сопровождении… — неуверенно, но не теряя спокойствия в голосе начинает Пак. — Вы доказали мне свою небывалую мудростью. Почему бы не держать поближе того, кто прочтет желания и намерения моих врагов, — делает паузу и переводит взгляд на советника. — … или друзей. — У вас нет друзей, — губы Чимина растягиваются в лёгкой улыбке, однако осознание не заставляет себя ждать. — Вы — император Римской империи… — спохватившись, начинает оправдательный монолог Пак, на ходу прочищая горло из-за волнения. — В ваших словах есть правда… — неосознанно отвечает улыбкой на невидимую, из-за ткани скрывающей лицо, нервную полуулыбку император. — Я вижу все… — жмёт плечами Чимин, смущённо переводя взгляд на карту и мысленно благородя Тота за благосклонное отношение к собственной судьбе. — Не страшно ли вам? — зачем-то решает уточнить владыка, чем заметно удивляет Пака. — О чем это вы? — переспрашивает Чимин, вопросительно вздергивая бровь. — Видеть все, знать все… — спокойно, без доли раздражения в голосе, хотя обычно император не любит, когда его слова и намерения не понимают сиюсекундно. Возможно сегодня у него хорошее настроение? — Первое время бывало, но я не всегда использую свои способности, предпочитая развивать присущие обычному человеку качества. — произносит Пак, все ещё ощущая глубоко внутри некоторое напряжение. — Неужели, — вопросительно вздергивает бровь император, оголяя лезвие меча. — Самое ценное человеческое качество для меня сейчас — умение сражаться, порадуйте меня им. — Чимин принимает из рук владыки холодное оружие, уверенности в нем не так много, но есть огромный козырь. Коснувшись двумя пальцами камня и не увидит ничего кроме голубого неба, Пак чуть не пропускает первый удар, который ему кое-как удается отразить лишь благодаря тому, что Мин бил не в полную силу, поскольку плече императора ещё не до конца зажило.       «Почему я не вижу его будущего, » — страх скользкой змеёй пробирается в подсознание, пока тело продолжает отражать удары. Точно подметив непрофессиональность своего подданного в вопросах сражений, Юнги начинает действовать мягче, но все же вкладывать в удар хоть какую-то мощь, дабы Чимин привыкал не только к умственным, но и физическим баталиям. — Ах, — отпрыгнув в сторону Пак не удерживает равновесие и уже собирается встретиться с полом, но здоровая рука повелителя вовремя ловит его, удерживая на весу. — Б-благодарю, — выдыхает Пак, смотря прямо в глаза императора. Юнги самоуверенно улыбается, явно довольный своей быстрой реакций, однако спустя секунду вновь примеряет привычную маску спокойствия. — Браво не стоило меня спасать, я не дама в беде, — не понимая зачем, но все же решает уточнить Чимин. — Учитывая ваши возможности ведения боя и тот факт, что вы закрываете лицо… — начинает Юнги, усаживаясь на свое место и бросая меч рядом. — Вы знаете, — перебивает его Пак, явно не желая обсуждать все детали своего уродства ещё раз. — Почему я это ношу. — Порой острый ум может затмить врождённую красоту. Да, она всех притягивает, но люди не намерены вечно наблюдать за одним и тем же… — будничным тоном повествует император пожимая плечами, пораженный столь нестандартным высказыванием Чимин замирает. — Да, но разве не красавцы в итоге выходят замуж за принцев, — бросает Пак, распахивая ведущую в коридор дверь не дождавшись разрешения владыки и тем самым обрывая ставший невыносимым диалог, на сей раз его не волнует наказание.

***

      Оказавшись в своих покоях Чимин скидывает с себя уже порядком надоевшие накидки и, с тяжёлым вздохом упав на стул, хватает первые попавшиеся листы папируса, жестоко сминая их пальцами.       «Порой острый ум может затмить врождённую красоту…» — мысленно передразнивает императора Пак. Причина внезапно вспыхнувшего негодования по прежнему не ясна, что не может не удручать. То ли повлияли противоречивые слова владыки, то ли то насколько близко, даже внезапно для себя, воспринял эти слова Пак.       «Ну вот… Прийдется переписывать или…» — положив папирус на стол Пак несколько раз провел по нему ладонями, после чего схватил лежащие на краю дощечки и уложил их сверху.       «К вечеру все исправится!» — утешает сам себя Чимин.       «Лист, но не жизнь…» — назидательно напомнило подсознание мудрым отцовским тоном.

***

      Некогда ясный, безмятежный день враз преображается стоит ужасным известиям о предательстве прокатиться по дворцу горячими волнами страха, разочарования и презрения. Император, — давно привыкший к подобного рода выражению воли подданных или народа, практически не реагирует на данные «инциденты», невозмутимо подписывая очередной указ о смертной казни. Однако, на сей раз все иначе…       На коленях перед владыкой Рима стоит несколько дюжин воинов, с которыми Мин начинал свой переворот и считал каждого, если не близким, то довольно хорошим другом. — Вы, — с огорчением выдыхает Юнги, сжимая подлокотник золотого трона до белых костяшек.       Вырванный из рук отца пост Императора Священной Римской Империи кровью начертил на ладонях Мина такие слова, как: предательство, смерть, ненависть. Он не мог их смыть. А если быть честным, и не пытался. — Это все те же обыденные дела, — бросает себе под нос император, в очередной раз опуская вниз большой палец, чем милостиво обрывает последние слова (проклятия) приговоренного. Его голова мгновенно слетает с плеч, а губы ещё несколько секунд безмолвно шевелятся. Что касается жен и детей предателей, то их владыка решает наглядно «помиловать», собрав в отдельном зале и предоставив судьбы на суд справедливого совета, разумеется, под своим четким руководством.

***

      «Прекрасный» вид открывшийся Паку этим утром с собственного балкона бьет по юноше не хуже меча палача, что рубил головы воинов-метежников этим утром. Он шел к месту второго действа ненамеренно медленно. Его руки дрожали, пальцы цеплялись за стены, стирая ногти и кожу под ними в кровь. Тело всеми силами стремилось удержать хозяина на весу.       Разумеется, эти судебные разбирательства лишь пелена, брошенная в глаза обычных граждан, дабы те не бунтовали. В случае иного исхода малые ручьи алой жидкости превратились бы в бескрайние океаны.       Однако, уступать императору судьбы женщин и детей Чимин был не намерен. Хотя осознавал, что многие жены помогали своим мужьям, их дети захотят мстить. Для такого предсказания и волшебный камень не нужен, но не стоит забывать и о тех, кто не желал данного исхода. Грести под одну гребёнку в период, когда одна неправильно сохранённая жизнь может стоить головы новоиспечённому правителю и судьбы целой империи, дело оправданное. Но, увы, идеи пацифизма слишком глубоко засели в подсознание Пака и совместно с пониманием того, что во дворце под крылом владыки намного удобнее воплощать в действительность и корректировать свои планы, безбожно диктовали свои правила. По крайней мере пока…       Громко выдохнув через ноздри, Чимин кладёт руки в противоположные рукава и ускоряет шаг. Каждая секунда — чья-то голова.

***

      Когда первый из приближенных входит в зал, владыка, как ему и полагалось, занимает свое почетное место на троне. Его губы искривлены в презрительной ухмылке, а в глазах пылает отвращение. Чимин окидывает наигранно холодным взглядом плачущую и стонущую толпу и до крови прикусывает нижнюю губу, впервые настолько искренне радуясь своему уродству и прилагающейся в нему «вуали». — Мой император, — низко кланяется Пак, приветствуя владыку и заодно проверяя насколько малы его шансы на внедрение своих идей в давно устоявшиеся решение Юнги. — Вы опоздали, советник, — пусть в голосе императора и слышится раздражение, но отвечает он не настолько грубо, как мог бы. — Прошу прощения, мне было необходимо время подумать. — особый акцент Чимин делает на последнее слово, поднимая многозначительный взгляд на владыку и попутно, одним резким движением языком слизывая текущую из раны кровь. — Хм… — глубокомысленно бросает император, после чего делает незамысловатый жест рукой, призывая приближенного занять положенное ему по статусу место.       Чимин сжимает кулак, каждой клеточкой собственного тела ощущая чужие взгляды, что все ещё слабо горят надеждой. Они в действительности думают, что совет приближенных способен на что-то? Глупцы! — Итак, предлагаю начать…; Суть данного преступления…; Бесспорно, это наше будущее…; Дать им жить — все равно, что забрать жизнь у владыки…; Однако, наш народ смог за последних несколько лет восстановить утраченное количество граждан в период переворота…; — отрубленные крылья бесполезных фраз кружат вокруг Чимина. Пак часто-часто моргает, всеми силами стараясь сдержать рвущиеся наружу тяжёлые вздохи. Он не желает наблюдать за кровавой расправой, ему достаточно утреннего шоу и тех, пусть справедливых, но ужасных смертей в первый день пребывания во дворце. — Дети будут мстить за своих отцов! Нужно избавиться от них, владыка! — зал наполняется возгласами одобрения и скорейшего желания приступить к основному действу. Матери прижимают к груди детей, предпринимая бесполезные попытки успокоить не смотря на то, что сами дрожат словно осенние листья, которые вот-вот сорвутся с деревьев, и боязливо оглядываются на собравшуюся вокруг толпу пресмыкающихся трусов. Чимин невольно замедляет дыхание и слышит собственное неравномерное биению сердца.       «Отвратительно…» — нежно, как может лишь родная мать натруженной, шершавой, но такой родной рукой Пак оглаживает взглядом лица всех собравшихся. Скорбь, смирение, отвращение, ненависть, все это он видет в чужих глаз и, казалось, нет ужаснее очей, нежели у смертника. Но даже среди стада паршивых овец способен затесаться волк. Вызов, самый настоящий вызов отражается в двух чернеющих от ненависти зеркалах души. Они непокорно блестят, гуляя по залу, словно строптивая кобыла по чистому полю.       Свобода… За несколько месяцев во дворце Чимин и позабыл значение этого слова. Местные порядки начали утягивать некогда беспринципного юношу в пучину своеобразного смирения. Ни в коем случае, ненависть к императору не ушла, скорее стала более скрытой. На место дерзости и резкости пришли самообладание и продуманность. Жизнь под прицелом пристальных взглядов, всеобщая ненависть со стороны иных приближенных и фаворитизм императора в вопросах внутренней и внешней политики, делали свое дело. Правильным выводом послужат слова, что за столь который промежуток времени Пак повзрослел.       Чимин хмурится и касается кончиками пальцев лба. Привычное с недавних пор, лёгкое покалывание в области шеи встречает его, прежде чем тайны будущего не открывают свои двери перед хранителем камня мудрости. Спустя долю секунды подсознание озаряется круговоротом неизбежных событий и диалогов: « — Глупый вояка!; — Не смей касаться меня!; — Пф, такие как вы только и могут, что на девок глазеть!; — Вам следует поучиться манерам!; — Пусти меня!; — Чтоб вас пчелы покус…*злобная тирада прервана поцелуем*; — Зачем я вам?; — Вашим покоям никогда не заменить мне родной дом или хотя бы апартаменты во дворце, к тому же близится битва. Сосредоточьтесь на тактике, оставьте меня в этом шатре, как и заботу о комфорте вашего покорного слуги.; — Я никогда не стану ревновать такого как вы.; — Вернуться героем — значит, в первую очередь, в родных стенах раз за разом проигрывать кошмарам, а уже потом получать руку прекрасной девы. К тому же, чего вы суете мне эту розу, я не похож на женщину.; — Я люблю тебя, мой Гуки…» — улыбнувшись краешком губ, Чимин бросает взгляд на стоящего у входа молодого военачальника Чон Чонгука. — Чем так увлечен мой верный приближенный, что даже не старается сделать вид, что слушает своего владыку? — раздражённо бросает император, чем заставляет Чимина вырваться из пучины собственных мыслей, попутно вздрагивая всем телом. — Прошу прощения, — с досадой цедит Пак, не хорошая получается ситуация, а проигрывают в ней люди. — Ну, что же… Зато оглашение решения вы не пропустите. Казнить! — подводит итог владыка, предварительно окинув нерадивого приближенного недовольным взглядом. — Нет! — резко возражает Пак, жестом приказывая остановиться не только занесенному над головой дрожащей от ужаса женщины мечу, но и пальцу, что император уже собирался направить вниз. Бедняжка робко обхватывает себя руками и со слезами на глазах безмолвно обращается к собственному спасителю, благодаря за покровительство. — Как вы… Смеете… — возмущённо цедит владыка, не смотря на все, что сделал для государства и императора в частности Пак, нигде не уточнялось, что данное наказание не распространяется и на его шею. Остальные приближенные тихо шепчутся, боязливо поглядывая в сторону владыки и лишь у одного из них на устах переодически сверкает полу улыбка.       Шлепок ладони владыки по собственному колену призывает безмолвие накрыть зал своим покрывалом. Юнги требовательно смотрит на Чимина, желая услышать, если не слова раскаяния, то хотя бы достойное оправдание. Но Пак молчит… Секунды сменяются минутами и терпение молодого, от этого иногда несдержанного владыки начинает трещать по швам. Он резко переводит взгляд с приближенного на толпу, и уже собирает завершить начатое, но… — Прошу, — Чимин хватает подол наряда императора и падает на колени, прижимаясь к дорогой ткани губам. — Мой владыка, отец Рима, выслушайте меня, — на щеках Юнги играют весьма заметные желваки, палач уже делает шаг в сторону Чимина, дабы схватить и увести вниз к остальным смертникам, но Мин останавливает его, жестом веля вернуться на свое место. — Говори, — бросает император, окидывая приближенного небрежным взглядом сверху-вниз и незаметно для окружающих прикусывая внутреннюю сторону щеки. — Отец Рима, услышь меня, твоего преданного соратника. Я знаю, что вера владыки в честность собственных подданных не бесконечна, как и милость его. Но все же, позволю себе утверждать, что не все, кто находится нынче за мной, желали или когда-нибудь пожелают смерти великого императора. — слова вылетают из горла Чимина словно на духу, всё доверие и милость, пожалованные ему императором за месяцы службы ставятся на карту и Пак смиренно не примет проигрыш. — Не желают значит… — тянет Мин, угольки его губ вздрагивают образуя лёгкую полу улыбку. Сложившаяся ситуация в полной мере не кажется забавной. Однако сам факт… Настолько освоился при дворе цыпленочек, что уже готов перечить самому императору. «— Чужие дети растут быстрее своих… — произносит мягкий женский голос, маленькая ладонь с нежными, немного пухлыми пальчиками тянется к лицу мальчика, заправляя темный локон за ухо. — Это не так… Нас вы просто видите каждый день… — бурчит юный принц священной римской империи, опуская глаза на гуляющие по улочкам компании сверстников. Нередко в их руках можно увидеть мечи, луки, кинжалы, разумеется деревянные, но в правильных руках не менее опасные. — Ха-ха-ха, вот появляться свои дети и мои внуки, вот тогда и посмотрим, — мягкий смех, ласковые речи, зелёные глаза и густые, вздымающиеся ввысь по одному велению ветра волосы. Юнги готов был любоваться на нее вечно; она — самая умная, прекрасная, сердечная женщину во всей вселенной — его мать.» — Что ж… — подводит итог император, окидывая быстрым взглядом толпу, после чего мгновенно припадает глазами к жадно сминающим собственный подол маленьким и пухленьким пальчикам приближенного. — Я дам шанс… Вам. — Чимин вздрагивает от неожиданного и непонятого ответа, но не спешит поднимать глаза. — Я вверяю их судьбы и жизни вашему дару, но учтите… — встав с трона, Юнги подходит в плотную к приближенному и, наклонившись, шепчет на ухо. — Пожалеешь. Я узнаю, и тогда и тебе, и всем, кто не виновен кровью прийдется платить… — сцепив зубы, Чимин покорно опускает голову вниз, изображая поклон, после чего срывает с места и направляется в сторону толпы, попутно лёгким, незаметным движением смахивая с ресниц несколько маленьких капелек.       Теперь Юнги ожидает зрелище поинтереснее, чем простая и унылая казнь.

***

      Встав позади смиренно опустившей голову женщины и её маленького сына Чимин громко сглатывает. Единственное, на что не был готов Пак ради мести — убийство тех, кто не мог или не умел себя защитить. Руки его задрожали, ноги начали подкашиваться, но Чимин упорно держал как лицо, хотя понимал, что за накидкой ничего не видно, так и глаза. Нельзя было позволить императору усомниться в уверенности и точности своих действий, иначе жертвами станут все.       Дотронувшись до камня, Пак на секунду замирает, с особым упорством вглядываясь в мельчайшие детали открывшейся ему картины будущего. Сердце безустанно разрывает тишину собственной, безмолвной мастерской, где Чимин словно бессменный критик, оценивал чужое полотно. Наконец, спустя пол минуты он возвращается в сознание и, бросив на слабо улыбающуюся женщину взгляд из едреной смеси сожаления и злости, качает головой.       Палач громко хмыкает, словно говоря: «И чего так долго возились, и ежу понятно, что она виновна». — Нет, нет, нет! — испуганную женщину сильным ударом ноги сбивают с колен и с пронзительным свистом отрубают голову. Последним ее словом, хотя скорее мольбой было: «Умоляю, пожалейте сын…!» Но мальчик не получает столь желаемого матерью помилования. Его громкий крик резонирует от стен, заставляя Чимина пошатнуться, с непоколебимым холодом наблюдая за тем, как под его ногами расплывается огромная лужа чужой крови.       Спустя несколько утомительно долгих минут, шок отступает и до ушей Пака начинают доходить чужие голоса, в начале речь кажется тихой и не разборчивой, однако постепенно наращивает свой потенциал. Чимин переводит взгляд на искривлённые в ужасе лица приближенных, но на сей раз лёд в его взгляде подленный.       После следует бедно одетая женщина с маленькой дочерью и сыном, ее глаза сверкают от застывшего в них ужаса и слез, но мать всеми силами запихивает страх поглубже, на самое дно зрачка, с упорством пропагандируя это своим детям, что сидят так же тихо прижавшись к женщине. И фортуна улыбается им, Чимин кивает императору, после чего Юнги даёт знак охране и они выводят женщину и ее детей из зала.       Следующая, пусть молодая, но явно не слишком умная женщина была убита вместе с ещё не родившимся ребеноком. Она не представляла собой опасности, но ее любовь, а от того и глупость была слишком велика. Как мать она бы ничего не смогла дать ребёнку, лишь изводя несчастного будущего сына, а в один прекрасный момент, увидев ярую схожесть с отцам, принудила бы того к инцесту.       Следующими оказались старенькая бабушка и ее малолетняя внука, Чимин изначально понимал, что они не представят опасности ни сейчас, ни в будущем, однако пришлось соблюсти формальности. Единственное, что вынес Пак из увиденного, кроме того, что их следует отпустить, малышка вырастет настоящей красавицей и разобьёт не одно мужского сердце. Когда пусть не полная, но счастливая семья ударилась из зала, девочка оглянулась и помахала Паку рукой, солнечно улыбаясь, это было то немного хорошее, что случилось у него за этот адский день.       Увы, везение Чимина на этих людях и закончилось. Все последующие семьи, насколько бы несчастны они не были, так или иначе вынашивали в своих головах планы мести и не имели права в дальнейшем существовать, дабы не навредить владыке Рима.       К середине сего действа, Пак уже был бледнее мела и еле держался на ногах, запах крови стал привычным явлением и он практически не чувствовал его, словно бравый солдат на карауле шагая к следующей жертве рока.

***

      Юнги впился взглядом в хрупкий образ приближенного настолько сильно, что, казалось, готов сжать тело одной силой мысли. Императора поражала стойкость Пака, не смотря на происходящий у его ног ужас, Чимин по прежнему сохранял ясность ума достойную собственного высокого статуса. Словно это не его сандали насквозь пропитаны кровью и шлёпают из-за этого настолько громко, что слышно даже за пределами зала.       Очередная семья, горе и будущее. Лик Чимина напряжен, нервы намотаны на кулак и, казалось, лишь чудом удерживаются хозяином. Сотки взоров направленны в сторону провидца, ожидая решения. Наконец Пак открывает глаза, но вместе с долгожданным светом приходит и ужасная боль в висках, а после тонкая струйка крови начинает медленно стекать по губам, но Чимин игнорирует предупреждение собственного организма.       Лёгкий кивок Пака — самый желанный подарок, семью тут же выводят из зала, наказание приближенного продолжает.

***

      Одним из последних был тот юнец с которым, если бы не недавние события, они были бы равны как по возрасту, так и по красоте. Не смотря на чудесные освобождения, он по прежнему смотрит на Пака с вызовом и лёгкими, не так давно появившимся вкраплениями недоверия.       О том, что юношу следует отпустить, Чимин мог сказать сразу, поскольку его судьбу знал заранее, но решил все ещё раз перепроверить, дабы в честности проведенной им работы император не имел возможности усомнится. Однако затея не увенчивается успехом, за место цветных картинок и диалогов перед глазами расцветает лишь тьма. Пак громко сглатывает и шмыгает носом, белое полотно ткани закрывавшей лицо постепенно начинает пропитываться кровью, что не может укрыться от цепкого взгляда императора. — С остальными закончим позже, — произнесит владыка, вставая с трона. — Нет, — прерывает действие императора Чимин. — Тут осталось несколько семей, умоляю. — голос его далек от того совершенства, что имело место всего пару часов назад, однако владыка позволяет пытке продолжится, но лишь под ответственность советника. — Ты, — Чимин указывает пальцем на юношу, что не отрывал от него взгляда на протяжении всего действа. — Станешь моим помощником, — кратко бросает он, после чего спешит к следующей семье, раскрывшего от удивления рот парня и его бабушку мгновенно хватают под руки и выводят из зала, но не за ворота, как остальных, а в купальные, дабы там привести грязного оборванца в относительный порядок. Император недовольно кривит губы, но возражать решению приближенного не спешит. — Ну что же, так тому и быть. Но если этот юнец посмеет… Голову ему снести мгновенно! — говорит это император глядя прямо в глаза Чимина и уставшему провидцу ничего не остаётся, кроме как покорно согласится.       Последних несколько семей проходят для Пака словно в тумане. Он всеми силами цепляется за реальность, дабы невинная душа была спасена, не смотря на идущую потоком кровь из носа. Но у всякого организма наступает предел, вот и Чимин огласив последнее решение тихо падает к ногами владыки, который, стоит хрупкому телу встретиться с землёй, сам не вольно дёргает, намереваясь прийти на помощь верному прибрежному, однако вовремя останавливает себя, представляя данную возможность слугам. — Отнесите его в покои, — кратко бросает император через плечо, покидая зал.

***

— Что… — приходит в себя Чимин по дороге к собственным покоям, оценив нестабильную обстановку вокруг мутным взглядом, он на пробу дёргает рукой, особо не стараясь вырваться. — Господин советник, просим вас успокоится, мы скоро будем на месте, — первым, что всплывает в подсознании Пака после столь неоднозначных слов, является страх разоблачения. Он вновь совершает бесполезную попытку прикоснуться ногами к полу, но уже более настойчивую и осознанную, однако его не отпускают, усиливая хватку. — Что произошло? — решается спросить подрагивающим от несуразного пробуждения и зарождающегося в глубине ужаса голосом Пак. — Вы потеряли сознание, ваше состояние желает лучшего, — Чимина заводят в спальню и садят на кровать. — Позвольте, — слуга тянет руки к окровавленной ткани, что скрывает лицо Пака, однако Чимин резко останавливает его, приказывая оставить кувшин с водой и покинуть помещение.       Перечить первому советнику — непростительное удовольствие, наказание которому — смерть, однако и оставлять его в таком состоянии — невероятно глупый поступок, слуга решается на хитрость: — Как прикажете…

***

      Дождавшись, когда слуга наконец удалится, а его шаги, пусть и не покинувшие пределы коридора, стихнут неподалеку от выхода, Чимин кое-как поднимается с постели и по стеночке подходит к двери, дабы убедиться в своей полной зрительной неприкосновенности, после чего возвращается обратно в кровать.        Демонстрировать кому-либо свой внешний облик — слишком рискованное для оптимального душевного состояния действо. Пак привык к своему новому виду, люди вокруг — нет. К чему портить друг другу настроение?       Аккуратно сняв с лица полу прилипшее нечто, Чимин берет в руку чистую тряпку и, смочив ее теплой водой, начинает медленно стирать остатки кровавых подтёков с губ, щек и бороды. Маленькие разбавленные водой капельки стекают по коже и смешиваются с потом. Грустно вздохнув, Чимин выжимает порозовевшую тряпицу и приступает к ликвидации оставшихся разводов.       Накинув на лицо уже привычное белое полотно, Пак медленно опускает голову на подушку и устало прикрывает глаза. Ни сил, ни желания приглашать слуг или кого-либо ещё, дабы всё это убрали и обследовали его организм — нет.