Беззвёздный и святая

Иногда он бывает почти расслабленным, что принять бы и за игривость. Только не ту, что была бы свойственна деревенским мальчишкам с бронзовой от солнца кожей и озорными улыбками. У таких жадные, огрубевшие руки и слишком выразительные взгляды. Нет. Это что-то звериное. Свойственное острозубым хищникам. У Алины всё время мира, чтобы изучать его наяву и в написанных строках, и она когда-то читала о животных, похожих на больших котов, чья шерсть лоснится, словно мрак, а глаза мерцают в темноте. Янтарным, изрудным, сапфировым. Наверняка, там где-то есть и кварц. Расслабленность Дарклинга в её восприятии — этот зверь, лежащий в тени, подальше от разморяющего солнца, дабы не терять бдительности и оттяпать потянувшуюся руку. Но так и тянет провести пальцами против шерсти. Он становится немногим мягче, и иной бы подумал, что причина в привезённых ко двору винах. Но Алина знает, что пьянеет равнодушный ко всякого рода увеселениям Дарклинг от иного. Иногда (очень часто) от неё. И его одержимость становится только острее и терпче. Алине нравится в такие моменты ловить его за руку, прикасаться, попадая под прицел серых, почти антрацитовых глаз. — Чего ты улыбаешься? В голосе сквозит глубокая усталость с ленным любопытством. Под этой изнанкой он почти доволен, но Алина знает, что этой ночью Дарклинг заснёт и проспит до утра, не шевелясь. Возможно, до полудня, и она не позволит его разбудить. Сама разбудит. — Твоё самодовольство слишком заметно. — Да неужели? Алина бы десятками лет ранее самой себе оплеух надавала за подобную смелость? дерзость? Этого ей всегда было не занимать, да только чтобы в пустых проходах Большого Дворца прижимать короля к стене — тут нужен особый сорт нахальства. Позволительного только ей. И ему самому, дабы в тенях пить её громкие, судорожные, полные желания выдохи. От необходимости разгрызть ему артерии до ломки прижаться кожей к коже. Дарклинг любит её провоцировать. Алина всегда возвращает долг. Он прижимается лопатками к стене — чёрным пятном на пастельных тонах расписанных картин, и чуть шире расставляет ноги, позволяя Алине подойти (впаяться) ближе. Есть нечто правильное в том, как руки Дарклинга устраиваются на её талии и соскальзывают ниже, поглаживают большими пальцами ощутимые даже под тканью платья тазовые косточки. Алина всё ещё хрупкая, пусть и кости у неё — крепче и острее всякой стали. О них немало желающих королеву умертвить зубы обломало. Алина почти кошкой к нему льнёт, наслаждаясь едва слышными выдохами, этим взглядом из-под ресниц и рисующейся улыбки на губах. С ней он целует Алину в висок. С ней же обещает уничтожить всякого, на кого она взглянет дольше положенного да с очередной мыслью сбежать и поиграть на его ревности в ту игру, которая неизменно заканчивается разрушениями. — Неплохо тебя знаю, — выдох в открытую шею, мазнув губами по не сошедшей, ещё заметной отметине. Её зубы, её губы на нём — он весь её. Дарклинг крепче сжимает руки, тянет к себе. Пальцы Алина соскальзывают ниже, рисуют узоры на его груди. — Ты прям млеешь, уверенный в своей победе, — она почти целует его, голову задрав, но не позволяет. Отстраняется, накаляя между ними воздух. Их и увидеть могут, застав в столь неприглядном положении. Алина знает: понадобится секунда, прежде чем Дарклинг вернёт свою маску. Под неё заглядывать никому не позволено. Алина не сразу нашла и подцепила край. Буквально стены разнося всей мощью своего света. — Считаешь, что знаешь меня? — Дарклинг углом губ дёргает. Улыбка у него шальная. Опьянённая. Ею, властью, их общей силой. Каждое прикосновение друг к другу — молния, вспарывающая кожу восторгом, клыками порождённой им скверны. — Считаю, что да. И могу тебя сокрушить при желании. Дарклинг посмеивается. Рукой выше тянется, по её спине скользя. Слишком собственнически и интимно, чтобы сбиться в своём же дыхании, ударах сердца. Окунуться в волну жара, стекающую вниз. Алина чувствует физически, как расширяются зрачки. — Нет, моя сол королева, — его голос разливается приходящей штормовой волной. До мурашек. — Не можешь. Она возвращает Дарклингу улыбку, губами в губы, поднявшись на носках. Ногти впиваются ему в грудь сквозь слои одежды. Улыбка Дарклинга почти теряет свою редкую ленность, заостряясь теневыми клинками. Алина осознаёт, что не успеет и до покоев дойти, но азарт захлёстывает с головой желанием поиграть с хвостом сонного зверя. — Ошибаешься, — шепчет Алина, скользя поцелуями по идеально-высеченной линии его челюсти, чувствуя, что тает и разгорается тут же восковой свечой. Плавится в его усилившейся хватке: требовательной, оскалившейся пастями всех его ненасытных чудовищ. Она только сильнее впивается ногтями, ниже скользит с нажимом, зная, что даже ткань не спасёт от розоватых полос поверх тех, более глубоких, что только подживать начали. Алине нравится его метить. При всех взглядах знатных леди она чувствует себя спокойнее, видя, как Дарклинг исцарапанными ею плечами ведёт, пусть и обтянуты они кафтаном. Её ярость только подкармливает их общее вожделение, оставаясь теми же отметками на теле Алины, ладонью на бедре в самый неожиданный момент — напоминанием, что она вся ему принадлежит, предначертана и подарена самой вселенной. Его проклятье и величайший дар. Несносная девчонка, играющая с вечностью. — И ты это сам знаешь, — так сладко всей собой прочувствовать его сбившийся выдох и отстраниться, ускользнув из рук, заслышав вдалеке шаги. Алина улыбается ему через плечо. — Как и то, что этот раунд за мной, — она голос понижает и произносит одними губами: — Александр. Алину незримой дрожью прошибает от его взгляда. Она закусывает губу, пряча улыбку. Ведь хищник выходит из тени.