Беззвёздный и святая

Память играет с ней, как тени на стенах: они танцуют, складываются в фигуры зверей, перетекают в асимметрию узоров; оживая, сгустки темноты плетут безмолвную сказку под звонкие вскрики, полные чистейшего восторга. Алина вспоминает. Из обрывков пытается картину собрать, сшить воедино куски рваной ткани небольшую гостиную, окрашенные в жёлтый, оранжевый лихорадкой пламени стены; аккуратную, словно кукольную резную мебель и низкий столик между креслами, в мягкости которых, кажется, можно запросто утонуть; изящное зеркало на подставке и стопки книг, открытую чернильницу, пятна на бумаге и разлохмаченное маленькими, неуклюжими пальцами перо. Огонь потрескивает в камине, сыплет фейерверком искр, что тают в черноте одежд нежданного, но несомненно важного гостя. Алина вспоминает. Её мать стоит в дверях. Бесконечно красивая в тёмно-бордовом платье из плотной ткани, отнюдь не кафтане; ниспадающими мягкими волнами волосами — бронза сверкает, на кончиках выцветая из металла в блестящий мёд. Но пустоту её лица ничем не заполнить. Алине не хватает ткани, изношенной и дырявой, словно решето. Она будто со стороны всё видит, украдкой подглядывая, как неумелый вор, скрипя каждой половицей: за домом, которого у неё не было; на себя смотрит, маленькую, завёрнутую в свёрток расшитого синим и золотым одеяла. Смотрит на себя — на чужих руках. На слишком знакомых до узора вен на изнанке запястий — руках, чьи прикосновения день ото дня поднимают в ней волну уверенности, волну гнева, волну жажды. Алина своего лица, полнощекого, румяного, с пуговками тёмных глаз, обрамленных голубоватыми склерами и веером ресниц не видит, только вообразить может. И взглядом впаивается в черноту фигуры; в то, как Дарклинг, не изменившийся ни чертой, качает её, маленькую Алину Старкову. Тени пляшут над его головой, рисуют невиданных ею, малышкой, зверей. Они путаются нитями, живыми чёрными змейками вокруг его длинных пальцев, за которые она цепляется да кряхтит, издавая подвластные только детям звуки. И вся светом загорается, ломая что-то внутри самой Алины: сила была ей подвластна с самого рождения. Обнаруженная Дарклингом, его даром, предназначенным для усиления других; проклятым для него самого. — Как её зовут? Его голос такой же, как и семнадцать лет спустя. Останется таким же спустя и сотни, сотни сотен лет. Ответа не различить, потому что в этих воспоминаниях нет голоса матери. В них ничего нет, кроме блюдца с нарезанной свеклой, чужих крепких плеч и теней. Живых теней, пляшущих зверьми на рыжем, золотом полотне стены, словно то дикари ведут свой обряд вокруг костра. Святые, она считала себя безумной! Мал говорил, что она выдумщица, грезящая о том, что никак не могла увидеть. — Алина, — вторит Дарклинг не различимому голосу, поднимает руку и наверняка касается щеки ребёнка. Алина не решается подступить ближе, приподняться на мыски и заглянуть в свёрток через его плечо, чтобы наткнуться на пустоту, словно она сама — порождение скверны. Свет разгорается ярче в детских ладошках, играет с тенями солнечными зайчиками, и красота, и ужас происходящего изламывает кости разбушевавшейся внутри непогодой. Лучи подсвечивают глаза Дарклинга — хромовой сталью, серостью морского штиля. — Ты мой ключ, Алина, — добавляет он тише, и принять бы его, бессмертное чудовище с ликом прекрасного принца, за другого человека, что с таким трепетом покачивает на руках ребёнка. Брат, которым ему никогда не быть. Отец, какого бы Алина никому не пожелала. — Я так долго тебя ждал. Алина из настоящего, из плоти и крови, смотря на то, как он прижимается губами к чужому лбу — к её лбу — отшатывается в отторжении. Если бы могла, то споткнулась и об низкий столик, и опрокинула чернильницу, и книги, и испорченное перо — всё, чего не было в её воспоминаниях. Она взмахивает рукой. Раз, второй, третий, изламывая картинку на мелкие куски, будто варвар нанося раны разрезами один за другим, пока не остаётся ничего, кроме безмолвной черноты. Пока не гаснет последний луч света.

***

Их связь становится только крепче, прорастает под кожей, оплетает сосуды, мысли. Они притягиваются противоположностями, стыкуются острыми углами, вспарывая мясо до костей, чтобы сростись заново — в агонии, в лихорадке, сквозь абсцесс. Алина из своего сердца каждый отросший побег тьмы вырвать хочет, выкорчевать с корнями. Только резонирует оно каждым ударом с другим. Они друг другу так ненавистны и столь же необходимы. Алина дышать не может, придя в себя на скомканной постели, на черноте покрывала, нагревшегося под ней мерзким жаром, словно Алина металась до того в горячке. Это было не её памятью. Его. Дарклинг не отрывается от книги, не обращая внимание на накрывший Алину приступ паники. Она душит, сжимает обручем, вторым ошейником горло, выдавливает кислород и царапает, раздирает лёгкие, разрастается шипами. Он был там. Был. Алина считает секунды, прежде чем ужас происходящего обернётся для неё шквалом боли, злости — разъедающей её всю, их взаимоотношения очередной ложью, недосказанностью. Иногда она задаётся вопросом: есть ли там хоть что-то настоящее, за этими глазами проклятыми, кроме имени, высеченного на сердце? Того, что он ей отдал. Иссушенное, проклятое сокровище, полное не утоляемого голода. — Я привыкла думать, — медленно и осторожно говорит Алина, как если бы ступила на тонкий лёд, чеканя шагом расползающуюся паутину трещин; как если бы каждое слово впивалось в неё острием клинка, как когда-то иной нож пронзил чужую грудь, — что танцующие тени на стенах были моим воображением. Желанием найти особенность в своей серости. Мал не верил ей, смеялся и шутил, дразнил безобидно. Почти. Никто не верил ей, сиротке из Керамзина. Дарклинг не отвечает. Раздаётся шорох переворачиваемой страницы. Книга старая и ветхая, он держит её осторожно, будто она могла быть старше него самого. Алина свешивает ноги, не чувствуя мягкости ворса ковра. Её всю бьёт дрожь — ознобом, тут же бросая в отвратительную испарину жара. — Ты был там. Ты держал... святые, ты держал меня на руках! Она в полушаге от того, чтобы книгу выбить из его рук; в полушаге от того, чтобы эти руки отрубить. Дарклинг поднимает на неё взгляд. — Да, я знал твоих родителей, — отвечает медленно, равнодушно, безынтересно. — И знал, что ты предначертана мне с твоего рождения. Алина не успевает ответить — возгласом, криком, рвущимся рёвом, когда он добавляет: — От предназначения не сбежать. Я пытался. И откладывает книгу на высокий столик из стекла и чёрного дерева подле себя. Постукивает по нему пальцами. Алина не запоминает, не улавливает, как оказывается рядом с ним; как вцепляется в его плечи, в воротник его рубашки. В желании встряхнуть? в шею вцепиться? — Что ты хочешь услышать? — Дарклинг изгибает брови. — Да, они были гришами. Весьма недурственными, хотя мне до сих пор непонятно, каким образом у них родилась ты. Это могло значить всё что угодно. Это могло бы быть оскорблением, и сотней лет ранее Алина, не столь часто ласкаемая чужим словом, подумала бы, что он хочет подчеркнуть её посредственность. Но Дарклинг никогда так не делал. Не он, неустанно повторяющий и клятвой, и проклятьем: таких, как они, больше нет. И его слова — лишнее доказательство, различимое удивление в непонимании её происхождения. Заклинательница Солнца должна была быть дочерью самой звезды, не иначе. Алина запоздало понимает, что с трудом может говорить: ком в горле не пропускает ни единого слова, то вдавливаясь глубже, то подкатывая тошнотой. Комната, их спальня, перед глазами расплывается, становясь нечётким пятном, одним лишь фоном. Всё внимание концентрируется на Дарклинге. Всегда. — Их гибель не была случайностью? Дарклинг молчит, сжав губы. — Ответь мне! — Алина вдаливает колено в кресло, меж его ног, нависает сверху — раскатывающимся громом, сверкающими молниями подступающей непогоды, истинного шторма. Так взрываются звёзды. — Они отказались отдать тебя, — отвечает Дарклинг, каждым словом попадая в ритм ударов её сердца. — Но их смерть действительно стала случайностью. Они не должны были умереть. Это было ошибкой. — Ошибкой? — Да. Алина хочет его ударить. Взмахивает рукой и снова опускает, вцепляется крепче в ткань, впивается в ногтями сквозь неё в кожу, более желая... чего? Вся её ярость извечно направлена на стремление разрушить совершенство, не запятнанное ни скверной, ни шрамами, ни временем. Бледные полосы сейчас выделяются острее, сильнее. — Ты, — говорит она, не зная, что и сказать хочет, — ты... ты забрал у меня всё! И отстраняется, отходит, в волосы собственные вплетая пальцы, в желании выдрать, кожу с себя содрать — ощутить боль куда более острую и сильную, чем ту, что принесла ей приоткрывшаяся правда. — Почему ты решил показать мне сейчас? Почему сейчас?! Устал врать? Неужто совесть замучила? Она сметает с собственного стола многочисленные флаконы из цветного стекла, шкатулку с украшениями — теми немногими, что стали ей дороги; всякую мелочь в жажде разрушения, отдачи той ярости, что разъедает её изнутри. Грохот закладывает уши, но не стучащую в них кровь. — Решил, что я восприму это спокойно? Говори со мной, чтоб тебя! Дарклинг поднимается на ноги. Неспешно, слитным, плавным движением. — Ты должна была быть со мной. Твои родители не ведали, что за сила оказалась в их руках. — Какой вздор, Александр, — Алина смеётся, громко и зло, зная, как его имя из её уст действует: лаской, ударом. — Ты жаждал своего триумфа. И вырастил бы меня по своему подобию, своей послушной куклой, ты... Она задыхается, взмахивая руками в попытке его оттолкнуть. Но неизбежно они сталкиваются: взглядами, каждым острым углом своего гнева, телами. Воздух трещит, искрит не между ними, а вокруг, концентрируясь их общей силой. Алина впивается ногтями ему в щеку, поверх шрамов, оставляя алые полосы — не столь глубокие, как ей хотелось бы. Не заливая кровью лицо. Дарклинг сжимает её плечи. — Я не отдавал приказа убить их. Только забрать тебя. — Это ничего не меняет! Из-за тебя я росла в приюте, брошенная, из-за тебя я не помню даже лица матери! Ты мерзавец, слышишь? Ты мне отвратителен! — Так давай, убей меня, моя королева, — его голос разливается шипящей волной, лавой, обугливающей плоть. — Взмахни рукой, разрежь меня на куски. Алина бы рада. Алина бы давно это сделала. — Давай же, — Дарклинг понижает голос и делает шаг назад, разводя руки в стороны в щедром приглашении. Алина вдыхает и едва не захлёбывается спазмом, но слёз нет. Слёз нет уже давно. Она на него смотреть не может в этой его оголённой черноте распахнутой души. И отворачивается. — Не могу, — говорит Алина тихо. Пальцы дрожат, впиваясь в собственные предплечья. Её всю колотит. Когда-то у неё была семья. Обрывок воспоминаний. Когда-то — Мал, чьё имя кануло в летах. Алина выбрала Дарклинга. Чудовище с ликом прекрасного принца, что многими годами ранее качал её на руках в маленькой гостиной, полной того волшебства, коего больше никогда не увидеть. И тени танцевали над его головой. Алина зажмуривается, сжимается вся, когда чужие руки обнимают её со спины. Крепко, надёжно — оковами, ошейником, выдохом в макушку. Дарклинг забрал у неё всё и отдал ей себя. И подарит ей весь мир или его пепел, стоит только захотеть. Алина хочет поставить точку, но каждый раз выходит запятая. Далёкие, сказанные ею же слова впиваются в сердце шипами — вечностью, разделённой на двоих. — Не могу, — повторяет она. — Иначе у меня ничего не останется.