Беззвёздный и святая

Ей нравится лишать его контроля. Ей нравится чувствовать его беспомощность под губами: каждым прикосновением, дразнящим поцелуем, что вызывает дрожь в этом сильном теле. Алину ведёт, как не пьянит ни одно вино, стоит увидеть, как вздуваются вены на скованных ею руках; как Дарклинг дышит: рвано, яростно, голодно; как сверкают его глаза. Из раза в раз он злится, но принимает правила игры, пускай его терпение по швам трещит. Пускай отвратна ему мысль поддаться кому-то, оголиться настолько, чтобы позволить касаться так бесстыдно, так откровенно, не скрывая своей реакции. Алина посмеивается, седлая его бёдра, напряжённые и твёрдые, словно кремень. — Неужто ты до сих пор не доверяешь мне? — она улыбается, склонившись, чтобы потереться носом о гладко выбритую щёку: трепетно и мягко, заставляя Дарклинга крепче сжать челюсти, до резко проступающих углов. Идеальных, о которые хочется порезаться пальцем, припасть губами в благоговении. — Предпочитаю контролировать всё самому, — отвечает Дарклинг сквозь сжатые зубы, на шумном выдохе, пока Алина упирается ладонями в его нагую грудь, пальцы поджимая, как кошка выпуская когти: впивается, оставляя полумесяцы отметин. Она его не целует, хотя хочется: пока не заболят губы; пока не кончится кислород; пока не наступит конец миров. — Поэтому будет так приятно заставить тебя просить, — Алина смеётся. Он вздрагивает: ему щекотно. Кто бы мог подумать, что у великого заклинателя теней такая чувствительная кожа? — Я не прошу, — цедит он, всё такой же гнедой и упрямый. Алина любит ломать его волю ничуть не меньше, чем то, как он на ней отыгрывается. Так, что после не сходятся колени. — Это мы ещё посмотрим, — словно за усы хищника тягая, Алина дразнится. Ей его так хочется: беспомощным, ей принадлежащим, что сводит внутри всё желанием, едкой волной, ошпаривающей, выворачивающей кости. Язык касается шеи широкими мазками, вылизывая всё так же по-кошачьи. Алина каждое его слабое место знает, от чего глаза кварцевые подкатываются, а пальцы сжимаются в кулаки; от чего Дарклинг голову откидывает, подставляясь под её влажные поцелуи, безмолвно требуя ещё. Стоит мягко качнуться на его бёдрах, вжимаясь пахом в пах, и прочувствовать, как он легко заводится; как сильно его возбуждение, вжимающееся Алине в промежность. Она тихонько стонет, когда Дарклинг вскидывает бёдра. Нетерпеливый. Надо бы приструнить и напомнить правила игры, на которые он сам согласился. Дарклинг шипит, стоит оцарапать ему соски. — Не мешайся, — Алина зализывает языком каждый, в том числе не забывая и про бурый шрам; покусывает игриво, чувствуя, как рот наполняется слюной: Дарклинг снова двигает бёдрами. Мягче, одной волной, вжимаясь в неё. И так губу закусывает, что Алина почти ломается. Но не ведётся. Она приподнимается на коленях под его недовольный, едва слышимый, но стон. Гортанный, полный разочарования. Услада для ушей. — Веди себя хорошо, мой соверенный, — голос не урчанием вырывается, а рыком: недовольным, но скорее голодным. Это пытка для них обоих, но Алине так нравится мучать того, чья выдержка высечена из самих скал и изламывается только рядом с ней: спустя годы Дарклинг всё так же ненасытен до её тела, до её выходок и того, как она из рук его ускользает, чтобы попасться позднее, когда невозмутимый и всемогущий король теряет терпение настолько, что рвёт на ней платья, усаживая на ближайшую поверхность или вовсе вжимая в стены, не думая о том, что их могут услышать. Алина играет на его чувствах умело, перебирая струны. Впрочем, зная, что он вполне способен ответить: болезненно, волнующе, когда ей хочется или зацеловать его до смерти, или задушить ночью. — А не то ты оставишь меня одного? — Дарклинг усмехается, сглатывает едва заметно: дёргается кадык. И Алина, не сдержавшись, снова целует его в шею. Влажно, горячо. Как он любит. — Занятно бы ты разбирался со своей проблемой, — веселье ощутимо щекоткой в её голосе, в сладких поцелуях, коими она осыпает его грудь с довольным урчанием. Стоит прогнуться в пояснице, что совсем не пристало даме из высшего общества, как она ощущает рождающийся в его груди рык. Что не мешает ему захлебнуться выдохом да скользнуть языком по сухим губам. — Уверен, ты бы хотела на это взглянуть, — он отбивает провокацию почти лениво. Алина бы поверила, не чувствуй она его возбуждение всей своей сутью; не вжимайся он пахом в неё минутами ранее в жажде большего. Но слова прокатываются яркой вспышкой по всей спине. Он умудряется обыгрывать её, даже будучи связанным. Беспомощным. Лежащим под ней, расхристанным, почти нагим. Алину это и восхищает, и бесит до желания, чтобы он потерял голову, чтобы снова застонал просяще, чтобы умолял коснуться его. — Только если бы ты представлял меня, — произносит она совсем невнятно, но прячет эту неуверенность за укусом. Дарклинг втягивает живот, напрягаясь всем телом: высушенные мышцы его поджарого тела резко проступают чётким контуром, и Алина обводит его пальцами и языком, рисуя неясные самой себе знаки. Наверное, выводя своё имя. Дарклинг дёргает руками. — Сплошная услада для глаз видеть твои холёные запястья скованными. Тебе пошли бы цепи, — Алина трётся о его живот щекой, щекочет волосами. Дарклинг чертыхается едва слышно, а затем сгибает ноги в коленях и резко толкает её на себя, заставляя практически упасть, ткнувшись носом куда-то между плечом и шеей. Алина ругается, выпрямляясь на руках. — Несносный ты мерзавец, — ругается в самое ухо, кусая: безо всякой игривости, наказывая болью. — Тебе это нравится, — Дарклинг дёргается и, святые, смеётся, приподнимаясь, насколько может, чтобы вцепиться зубами в ответ в её плечо. Сквозь ткань лёгкого платья. Так похожего на ту земенскую тряпку, которую Алина носила когда-то очень и очень давно. Только ныне ткань дорогая, лёгкая и мягкая. И, в наказание самому Дарклингу, едва ли не стеклянная, не скрывающая изгибов желаемого им тела; позволяя разглядеть в вырезе потяжелевшую грудь. Алина охает и сжимает его шею, укладывая обратно. Точнее, он позволяет уложить себя обратно. Улыбается сыто и медленно облизывается. Разбей ему Алина губы, он бы облизывался так же. — Я уже наказан, моя королева, — и дёргает руками, скованными у изголовья кровати. — Но всё ещё не умоляю тебя. Алина расцарапывает ему шею под его довольный смех. — А тебе так хочется? Она приподнимается выше, чтобы коснуться губами изнанки запястий, прямиком над металлом, что оставляет на коже бурые следы: кое-кто слишком рьяно вырывается, не жалея своих рук и не думая о том, что могут подумать те, кто увидит эти метки. Дарклинг дышит шумно и жарко: она это чувствует своим животом, сквозь ткань. — Только дай мне выбраться, — он старается звучать спокойно, играя по своим правилам, но, святые, Алина хорошо знает, когда его начинает вести от возбуждения. Ещё немного, и он будет пьянее, чем от всех вин Керчии. — Конечно, прямо сейчас. Она обводит языком его вены, целует чувствительное место на изнанке локтевого сгиба и спускается обратно, чтобы замереть столь близко от желанных губ. Дарклинг приподнимается, но не может дотянуться. — Алина. — Что? — она улыбается так лисяво и лукаво, что кожей чувствует, как у него расширяются зрачки: от бешенства и желания. — Это ведь уже почти больно, да? Он молчит, только дышит загнанно. Её могучий, её беззащитный зверь. Стоит склониться и всё же поцеловать его, но не дать прочувствовать, не позволить перехватить инициативу. И, отстраняясь, она срывает долгожданный, ещё один стон. — Ещё! Он требует и приказывает. Алина только смеётся, сползая ниже, устраиваясь меж его ног, чтобы вновь поцеловать напряжённый живот, скользнуть языком вдоль дорожки к поясу штанов. Ладонь накрывает его пах, мягко массируя. Дарклинг откидывает голову, прогибаясь в спине, подставляясь под её руку. «Ещё!» Совершенно блядская картина. Алина никогда этого не произнесёт вслух, да и не пристало так выражаться королеве, но между её собственных ног становится так горячо и влажно, так больно и сладко, что она едва перебарывает желание потереться о его бедро; плюнуть на всё и оседлать его тут же. — Видели бы тебя таким, — трудно звучать так же насмешливо, когда во рту собирается вязкая слюна. Под ладонью — твёрдо и горячо, даже сквозь плотную ткань. Она мягко оглаживает, навалившись на его ноги и не давая даже двинуться. — Хочешь... — святые, Дарклинг почти хрипит, глядя на неё сверху, — чтобы увидели? Свободная ладонь проходится по крепкому бедру, выше, к выступающей тазовой кости. — Тогда придётся повыжигать многим глаза, — буднично отвечает Алина под его низкий смех. Не меньшая собственница, чем он сам. По образу и подобию взрощенная такой же хищницей. И ему это нравится: настолько, что он до сих пор не призвал тьму, чтобы освободиться. Настолько, что дышит тяжело, раскрасневшийся и взмокший. Алина ослабляет завязки его штанов, чтобы коснуться ладонью и едва не обжечься о жар чужого желания. Дарклинг шипит. — Какой нежный, — Алина поддевает, но послушно облизывает собственную ладонь, чтобы коснуться ещё раз, плотно обхватив и скользнув по всей длине. — Ещё скажи, что ты сама не хотела бы меня внутри, — он так напряжён, что Алине его почти что жаль. — Уверен, ты вся мокрая. Когда он так откровенен, сложно не вспыхнуть лицом. Алине бы губу закусить, но она предпочитает сомкнуть зубы на чужой тазовой косточке. Острые углы в этом теле её раскатывают, как и сильные мышцы, и эти глаза, и этот голос, и его проклятый рот. — А у тебя стоит так, что хоть гвозди забивай, — парирует она едко. Дарклинг смеётся и захлёбывается: смехом, стоном, когда видит, как Алина скользит губами вдоль, сопровождая движение собственной ладони. — Хочешь что-то сказать? — интересуется она, не наращивая темпа и ощущая всё гнедое напряжение под собой. На секунду кажется, что Дарклинг вырвется следующим рывком. Но он упрямо сжимает губы. Алина жмёт плечом, продолжая, пусть собственная выдержка лопается канатами. — Может, мне и так делать не стоит? — произносит она тихо-тихо, а после обхватывает головку губами. Дарклинга подбрасывает на постели. Алина вцепляется в него, словно кошка. Переводит дух. — Ничего себе, — поражённо говорит и — жест свой повторяет, касаясь едва-едва кончиком языка, позволяя прочувствовать весь жар своего рта. Дарклинг, кажется, проклинает всё сущее. И её вместе с ним. — Глубже, — требует он так хрипло, так надрывно. У него розовеет шея и немногим — грудь от напряжения. Алина замирает, любуясь им таким, зная, что и он любуется, сходя с ума, ею между своих ног. — Ты знаешь, как надо попросить, — она цокает языком, обхватывает, посасывая снова, и отстраняется с таким звуком, что его, кажется, прокатывает по самому краю. — Я могу так долго. Он качает головой, откидывается на подушку. Дышит шумно, и грудь его вздымается в такт, словно меха. — Нет, не можешь, — слов и не различить почти. Алина рисует на его животе пальцами, спускается к бедру, безошибочно обводя ещё один шрам, пусть и скрытый от её глаз. Ладонь становится суше, и она склоняется, смачивает слюной, раскатывая по всей длине. — Ты везде, чтоб тебя, идеальный, — хочется пошутить, но выходит проклятым восхищением. — Я хочу твои губы, — вдруг произносит Дарклинг. — Поцелуй меня. Алина замирает. — Но я ведь... — Поцелуй меня, Алина. Пожалуйста. У неё внутри что-то изламывается, раскрываясь острыми краями, вспарывая её с изнанки. Иначе не объяснить, почему Алина, не убирая руки, так быстро тянется к его лицу, но замирает в растерянности. Не от его мольбы, а от самой просьбы. — Я недостаточно попросил? — Дарклинг смотрит на неё из-под полуприкрытых век. Измученный, такой красивый. — Попросишь ещё, — Алина гордится своей резкостью, но всё же — склоняется и целует, самолично раздвигает языком его губы, не даёт перехватить инициативу. И он позволяет вести. Позволяет ей насладиться властью, позволяет вылизать свой рот, истерзать себя и разделить гнетущее Алину смущение. Лёгкое, едва ощутимое. Увлёкшаяся, она не сразу замечает, как он двигает бёдрами, толкаясь ей в руку. — Разденься, — шепчет Дарклинг, прихватывая её нижнюю губу зубами. — Я хочу видеть тебя. Я хочу в тебя. Я хочу твой рот, хочу твою грудь, хочу ощутить твой вкус и хочу взять тебя так, чтобы ты сорвала голос. Пожалуйста, Алина. — Ещё, — она стонет, снедаемая болезненным желанием. — Пожалуйста. Её саму швыряет практически за грань от одного простого слова, от муки в его голосе, от желания. От того, как он, великий царь и правитель, хочет её. Алина выпрямляется, с огромным усилием отстраняясь от его губ своими, руками — от его паха, чтобы снять одежду дрожащими пальцами, представ перед ним нагой, но ничуть не ослабшей. — Нравится? Он её взглядом сжирает. Кивает и подкатывает глаза от удовольствия, когда Алина седлает его, трётся, прежде чем впускает внутрь, разом, на всю длину. Не выдержав, стонет в голос, склоняясь над ним, потянувшись к его волосам пальцами, чтобы заставить откинуть голову и терзать его плечи, его шею. Двигаясь медленно, раскачиваясь и надеясь, что не краснеет от каждого излишнего громкого и влажного звука, Алина оставляет череду отметин, которую не скрыть воротником. — Пусть видят, чей ты, — она захлёбывается удовольствием, каждым толчком, сжимаясь, чтобы прочувствовать от и до, чуть ли не до боли, и зная, что его это сводит с ума. — Пусть знают, чьё имя на твоих устах, когда ты кончаешь. Он рычит, изгибаясь, подставляясь под её жалящие поцелуи. — Когда ты стала такой открытой? — не подгоняя её движениями, только подстраивается, заставляя замирать и постанывать. Звякает цепь, потому что Дарклинг снова пытается вырваться. — Ты меня научил, помнишь? Все эти твои разговоры, ты ведь наслаждался тем, как я смущаюсь, — слова обрываются, Алина теряет всякую нить с реальностью, выпрямляясь. Позволяя ему увидеть себя во всей красе. — Способная ученица, — Дарклинг оскаливается. Голодно, ничуть не побеждённо, но расслабляется, подчиняясь неспешному темпу. Улыбается осоловело, совершенно не способный дышать: — Ну давай же, я весь твой. Алина упирается ладонями ему в грудь, прогибается в пояснице. — О мой соверенный, — возвращает улыбку. — Я ведь только начала.