Беззвёздный и святая

Наставленные стройными рядами палатки полнились шепотками, тревожными слухами да звуком обсасываемых косточек подробностями. Поговаривали, что всадник появился на рассвете, на вершине холма, взрезав чернотой силуэта белёсое, полное обесцвеченных туч небо. Другие упорно твердили, что воочию увидели его на посту в предрассветной мгле: была тень чернее ночи, и — оп! — появился всадник, словно выросший из неё, похожий на саму смерть в черноте своих одежд, а глаза его коня светились алым маревом вальпургиевой луны. Теории строились разные, одна другой сказочнее, но одно оставалось неизменным: всадник был материален и прогарцевал на гнедом жеребце на территорию лагеря в обескураживающем одиночестве, словно к себе домой. На ворчливое замечание былых вояк, чьи бороды были белее горных хребтов, что следовало наглеца остановить, тем более, в одиночку, нашлись достойные ответы у тех, кто позволил чужаку пройти, словно раскалённой стали сквозь масло. Сбивчивые, угрюмые, они сплёвывали вязкую слюну на сырую землю, месили её ногами да хмурили свои светлые брови — бравые мужи, чьи руки заточены на убийство проклятых ведьм и их отродья. Все они ощущали гнетущее бессилие — второй раз за последнее время, говоря: «Ну иди, старик, останови helvítis konungur и посмотрим, через сколько секунд твоя голова полетит в пыль да смешается с грязью под копытами его коня» И тут даже уже у этих самых бывалых вояк не нашлось ответа; даже когда всадник из тени, всадник-на-рассвете одёрнул поводья подле шатра главнокомандующего великой Фьёрданской Армией, не обращая внимание на направленные в свою сторону штыки, и скинул с головы капюшон, — слова застряли в глотках тех, кто клялся очистить земли от этой не богоугодной мерзости. Кварцевые, стальные, антрацитовые — каждый увидел свой тёмный, жуткий цвет в этих глазах, осматривающих их, словно скотину на убой, когда раздался голос. Не приветствующий, не ищущий расположения — требующий, приказывающий: — Я желаю увидеть свою королеву, — сказал он. Король, не знающий пощады. Дарклинг.

***

В шатре пахнет воском, мехами, немногим — потом и кислым вином, нагревшейся сталью. Запах Дарклинга взрезает действительность морозной свежестью, в противоположность своим шлейфом окутывая, как чем-то неизменно родным. Для многих дом ассоциируется с запахом пирогов с вишней, горелыми поленьями, садовой малиной и дивными гвоздиками, что растут на заднем дворе. Для Алины дом ощущается морской солью, ароматом холоднейшей из ночей — ещё немногим глубже вдохнуть, и станет различима яблочная кислинка, не замечаемая ею когда-то. Она оседает на губах призрачным поцелуем, который мог бы быть, случись их встреча не при подобных обстоятельствах. Дарклинг усаживается на резной стул, доселе скинув с плеч дорожный, припорошенный пылью плащ. Тёмные волосы растрепались, а светлеющие розовые пятна румянца на щеках подтверждают, что ехал он, вероятно, не делая привалов; не страшась ни холода, ни возможных опасностей. «Он — главный монстр, и все это знают», думает Алина, глядя на него, стаскивающего перчатки. Один палец за другим, обнажая светлые запястья. Она знает, что кожа холодная, и, святые, будь ситуация другой, она бы взяла их в свои руки, перенимая холод. Но Алина едва ведёт плечами, обтянутыми меховой накидкой, на которой водопадом жидкого белого золота рассыпаются её волосы. Северная граница встретила её немилосердными заморозками, но обстоятельства сложились довольно удачно, раз она обзавелась подбитым мехом плащом. Молчание между ними натягивается всеми струнами — острыми со всех неразличимых граней, разрезающих, словно обсидиановый клинок, всякое спокойствие. Оно напускное, наполняющееся напряжением, совсем как резной кубок — красным вином, который Алина наливает из бурдюка. На внешней стороне, под скользящими по ней пальцами ощутим выпуклый рисунок. То и волки, и великий ясень, что теперь и вовсе призрак. Алина знает, что у самого обода выгравированы слова. «Скирден Фьёрда!» Проклятые, слышимые ею не раз. Будь иной путь, она бы предпочла остаться в Ос-Альте. Под внимательным взглядом Дарклинга, она делает глоток из кубка, позволяя себе просмаковать вино, прежде чем протягивает ему. Дурные ассоциации, как и память, не особо меркнут с прожитыми годами, ведь сейчас они оба — на вражеской территории, но по разные стороны. То не договорённость, а въедшаяся под ногти привычка; почти вольность, которую Дарклинг ей позволяет то ли из какого-то внутреннего удовольствия, то ли (и подумать смешно) ради её спокойствия. — Вижу, ты здесь хорошо устроилась, — произносит он после глотка, убирая кубок на резной стол, с искусно вырезанными на нём картами, с массивными фигурками войск и армий других государств. Десятью минутами ранее в этом шатре, полном какой-то удивительной роскоши, свойственной одним лишь фьёрданцам, вовсю кипел военный совет. Дарклингу не понадобилось много времени, чтобы своим явлением дать понять: со своей королевой он будет говорить один. Явившийся в волчью западню. Смелый. Наглый. Уверенный. Мерзавец. Алине бы потянуться к его волосам и поправить свернувшуюся в забавную кудряшку прядь. Но он ей руку откусить может. Сила вибрирует в нём, расползается чернотой прилива; потому и затихли все эти светлоглазые охотники на ведьм, могучие воины да знатные леди, вооружённые ничуть не хуже. Чувствуют. Чувствуют, что без неё, солнечной владычицы, helvítis drottning, им не справиться. Только ей самой с ним, наречённым самим мирозданием, не совладать. Как и ему с ней. Они подобны змею, что пытается поймать свой вечно ускользающий хвост. — Ты знаешь, что это вынужденно. — Вынужденное предательство? Как хороша ты стала в уклончивых формулировках. Скажи ещё, что не знаешь, как это вышло, — Дарклинг расправляет плечи, откидываясь на спинку. Руки на груди скрещивает. Алина смотрит сверху, но ощущает себя маленькой девочкой — каждый раз, когда в его глазах становятся зримы все прожитые столетия. На Алину смотрит Чёрный Еретик, Беззвёздный святой, генерал Второй Армии и ныне — король, не нуждающийся в регалиях. Иногда слишком тяжело отыскать там, среди всех этих титулов, полученных и взятых самим, завоёванных, мальчишку с простейшим именем. — Ты подвергаешь людей опасности, — Алина хочет звучать спокойно. Ей нужно, чтобы он услышал её, и, возможно, одним этим разговором они положат конец ещё одному витку кровопролитной бойни и перетягиванию одеял. — Ты снова начал эксперименты с тёмной материей, это плохо закончится. Дарклинг приподнимает брови. — И ты решила мне помешать, даже не вникнув? — Каньон — недостаточное доказательство твоей жадности? — Какое это по счёту предательство? Алина замирает. Губы жмёт и отворачивается, упираясь костяшками в край стола. История их взаимных ударов в спину насчитывает слишком много узелков, чтобы начать тягаться собственными достижениями, но Алина знает: она ведёт в этой игре. — Ты должна была быть со мной. Дарклинг не избегает отвратительных людскому слуху формулировок. Алина должна. И она это знает, так звучала её клятва — ему и самой себе. Она обещала не оставлять его. — Я и так с тобой, — Алина глубоко вдыхает. — Я ждала твоего приезда. — Мне надоели эти игры в прятки. — Иначе до тебя не достучаться! Он трёт пальцами переносицу, а не выдержав, с силой проводит ладонью по лицу. — Послушай... — Нам нужно договориться, — Алина понижает голос, поморщившись от собственной вспышки. Каждое их слово слушают по ту сторону. — Они не понимают договорённостей. — Снова погибнут люди! Простые люди, Александр! Дарклинг поднимается на ноги. — И будут гибнуть, у всего есть цена, — он удивительно терпелив, но слишком ощутим край его рвущегося самообладания. Вот-вот вспыхнет, нагнетаемый последними неделями после бегства Алины. Оно могло бы затянуться ещё на несколько десятков лет, не реши она в открытую вмешаться в растущий межгосударственный конфликт. — Ты звучишь отвратительно. — А ты лицемерно. Всё это, — Дарклинг обводит рукой шатёр, лагерь, весь Север, а то и мир, — наша с тобой доска для шахмат. Думаешь, они этого не понимают? — Даже если понимают. — Мир не изменить красивыми словами, Алина. Я говорил это тебе не раз. Всегда будут жертвы. Алина неожиданно срывается следом, уязвлённая, как и раньше, его ледяным тоном и различимым высокомерием. Как же эта сиротка с солнцем в венах не может уразуметь! — Их было бы ещё больше, не сдерживай я тебя всё это время! Он дёргается. Едва заметно, но словно от удара. От хлёсткой пощёчины, которую Алина могла бы отвесить. Которую ей бы следовало отвесить вместо этих ужасных слов. Она прижимает ладонь к губам. — Нет. Я не это имела в виду! — Так вот почему ты пошла со мной тогда, — Дарклинг на неё не смотрит. И это оказывается хуже, если бы он когда-нибудь поднял на неё руку. — Сдерживать меня, как пса на поводке? — Это не так. Она мотает головой. В отрицании сказанных им и ею слов. — Я не это подразумевала, ты и сам знаешь! Дарклинг взмахивает рукой. Почти как разрезом, но лишь обрывая её. — Замолчи, Алина. Я услышал достаточно, чтобы вновь убедиться в том, что спустя многие годы ты так ничего и не поняла, продолжая гнуть свою линию маленькой святой. Возмущение вытапливает нахлынувший ужас, но лишь на секунду: подсознательно Алина слышит треск плотины: — Может, это ты не можешь принять иные правила игры, всё так же не чураясь жестокости, потому что она тебе привычна? Люди устали от войны! — Я тоже устал! — он рявкает, и Алина отшатывается, на мгновение увидев то, что когда-то сделала с ним их общая непредусмотрительность: тьма отступает из глаз, до того затопив их до краёв, едва не вылившись в набухшие чернотой сосуды. — Я хочу мира для нашей страны и места, где гриши смогут жить спокойно без оглядки на таких чудовищ, как дрюскели, что по-прежнему жгут нас, как монстров из сказок; как шуханцев, разбирающих нас на органы, чтобы понять, где же эта сила запрятана: в лёгких, селезёнке или в печени? Без оглядки на то, что им вот-вот придётся снова сражаться. Но ты по-прежнему держишь меня в рамках чудовища. «Сделай из меня злодея» Святые, как она ненавидит эти слова! Дарклинг дышит тяжело, глядя сверху. Алине бы себе язык отрезать, потому что она не решается протянуть к нему руку. Он берёт плащ. Без резкости движений, возвращая себе контроль — рывками, скрывая всякие эмоции, доказывающее, что он что-то может чувствовать. — Что ты надумал? — Оставайся, — отмахивается Дарклинг, накидывая плащ на плечи. — Я напомню тебе о сути вещей, понимание которых ты так яростно отрицаешь. Может, тогда это отучит мою королеву от вероломности. Алина не успевает подумать, прежде чем разворачивает его за плечо и замахивается: ладонь простреливает жаром от удара по чужой щеке. Голова Дарклинга отворачивается. Он замирает. Они оба замирают. — Да как ты смеешь? — Алина шипит, подступая настолько близко, что лишь слои одежды мешают им впаяться друг в друга. Она дышит яростно в своём бешенстве ему в ямку ключиц: — То, что я делаю, так или иначе связано с тобой. Я отреклась от всего, чтобы дать нам иной шанс. Может, это ты не понимаешь сути вещей? И не хочешь меня слышать? Ты хотя бы раз задумался, почему я сбегаю, почему так поступаю? Думаешь, я не устала каждый раз сталкиваться с тобой? Дарклинг медленно поворачивается. — Возможно, тебе следовало выбрать своего отказника, а мне протянуть нож, а не руку, — цедит он так холодно, что вся кожа покрывается мурашками. — Любой другой я бы оторвал обе, Алина. — Так оторви. — Любая другая — не моя королева, — отрезает Дарклинг. — Ты, видимо, соскучилась по вражде со мной. Найдёшь себе и здесь какого-нибудь верного, словно побитый пёс, отказника? — Замолчи! Алина колотит по его груди кулаками и закрывает глаза. Под веками печёт: обидой, злостью, беспомощностью. — Я никогда... — она спотыкается на собственных словах, но приказывает себе звучать твёрдо, только всё равно скатываясь в шёпот: — Я никогда не жалела о том, что осталась. Я могла убить тебя в любой момент, если была бы вероломна. Но я этого не сделала. Не нужно видеть, чтобы поймать пробежавшую по его коже дрожь. Дарклинг смотрит на неё. Его взгляд вспарывает ей кожу, эти дорогие, подаренные генералом меха, её всю — насквозь, добираясь до самого сердца, до ткани мироздания, из которой они оба сотворены. — Услышь меня, — Алина открывает глаза, внутренне страшась одного. Только одного. Что её слова встретит пустота. Но Дарклинг стоит перед ней, в стане врага, взъерошенный, взбешённый, вымотанный дорогой. В очередной раз явившийся за ней с упрямством, достойным незыблемых гор. — А ты — меня, — говорит он. Это не звучит примирением. Приказом, требованием. Дарклинг не знает пощады, но его руки притягивают её к себе. Не утешением — жаждой обладания, тоской и той болью, что они причиняют друг другу. Алина поднимает голову, вжимаясь лицом в его шею на сгибе плеча, в ткань и кусок обнажённой кожи. Горячей, пульсирующей артериями. Гнедым бешенством, предназначенным ей одной. — Есть кое-что, что не изменится. В твоём понимании или моём — не суть важно. Дарклинг молчит, не задавая побуждающих ответить вопросов. Он знает ответ. Алина поднимает руки, обвивая его шею, зарываясь пальцами в волосы. — Ты монстр, — отвечает она, чувствуя, как усиливается хватка. — Но ты мой монстр.