Беззвёздный и святая

Алина хочет выглядеть грозно, дышать злостью, а вовсе не казаться обиженной девицей, чьи нежные чувства были задеты. Алине бы привыкнуть, что упрямство Дарклинга непреодолимо, как гнедые фьорды; ей бы смириться, но она только пуще прежнего выпускает когти и скалится. Ей бы сдаться, но она спорит с ним до хрипоты, а после рычит, что видеть его не хочет. Только хочет, да прижать к себе покоренного. Но Дарклинг не покоряется, строптивый и упертый, как дикий жеребец; как неукротимая стихия, схлестнувшаяся с волной её сопротивления. От такого бы дрожать стенам и ползти трещинам: их силы просачиваются штормами в сколах самоконтроля; в том, как Алина голос повышает в ответ на айсберги чужого спокойствия. Ярость Дарклинга — не в криках, не в попытках демонстрацией физической силы на место поставить. Ото льда в его голосе бы спрятаться за тёплыми шкурами и пляской пламени. Алина провоцирует его до тех пор, пока не обмерзают пальцы; пока за слоем наледи не оказывается пожар да кипящая смола: от такого обуглятся кости и кожа слезет. Иной бы страшился, но Алина отвечает тем же, чтобы позднее не поворачиваться на звук открывшейся двери. Не реагировать, чувствуя тепло чужого тела спиной — Дарклинг подходит сзади вплотную. Пальцы — холеные, ненавидимые и страстно любимые — оглаживают плечи призраком прикосновения, прежде чем он Алину в себя вжимает. Она не может сдержать шумного выдоха, поворачиваясь в сомкнувшихся тисках. Дарклинг так смотрит, что расплавиться бы под этим взглядом, разлиться морем подле его ног. Но Алина разгорается внутренним светом. — Это ты так извиняешься? — она шипит, ногтями по его лицу ведёт со мстительной радостью. Он по-звериному голову выворачивает, чтобы укусить её за пальцы. Скорее больно, нежели игриво. — Ты нечеловечески горяча, когда злишься на меня, — ладони обводят её стан, ниже по спине скользят, сжимают ягодицы. — Это всё ещё не извинение, — Алина дышит тяжело, рефлекторно хватаясь за его плечи, как за выступ скал, с которых каждый раз срывается в бездну: его глаз и голоса. — Мы оба не отступимся, — Дарклинг посмеивается, почти её целуя, но вместо этого опускается к шее, к призывно выглядывающему плечу, словно ждущему его действий. Алина ненавидит себя за то, что хочет обхватить его ногами. — Так чего же ты пришёл? Надеешься поцелуями урвать мою милость? Дарклинг крепче сжимает ладони. Алина хочет его руки в другом месте, но не успевает приказать, задохнувшись, когда он говорит, снова целуя в плечо: — Я хочу тебя. Сейчас, — и стоило бы отвесить ему пощечину за такую уверенность, за эту воистину королевскую наглость, но Алина уже отчетливо видит, как оседлает его в ближайшем кресле, заставив задыхаться от удовольствия. — Скажи ещё, — Алина откидывает голову. Дарклинг усмехается. Глаза у него сверкают, а улыбка становится пьянее, слаще. Хочется её попробовать. И его самого — тоже. — Я хочу тебя, — повторяет послушно. — Хочу. Тебя. В тебя, в твоё тело и выпить твоё возбуждение досуха. Руки поднимаются выше, чтобы разобраться с шнуровкой её платья. Черного, из плотной ткани. И оно падёт — знаменем полной капитуляции. — И я пришёл не за твоей милостью, — Дарклинг заглядывает ей в глаза, как делает всегда, и Алина всегда перестаёт дышать. — Я хочу твоей ярости.