Беззвёздный и святая

Напряжение сковывает воздух раскалёнными тисками, пускай вне дворцовых стен с каждым выдохом изо рта вырывается уже заметное облако пара: осень немилосердно прохладна в этом году, окольцовывает объятиями стремящуюся поскорее впасть в грядущую спячку природу. Вся столица, от дворцовой площади до безымянных улочек, вторит ей, замеревши: стук копыт как будто тише отбивает свой неровный ритм по каменным мостовым; крики торговцев, визги детей — старый город стихает, словно прислушивающееся к шуршанию веток настороженное животное, чьё сердце — дворец — бьётся слишком громко в безмолвном, немного паническом ожидании. Спустя годы и мириады сражений привыкнуть бы, но лёгкие опадают парусами, чтобы вновь расправиться и пиками мачт пронзить кожу с изнанки, пока Алина сжимает кованые перила на балконе, словно могла бы погнуть металл. Пальцы сковывает холодом. Сверху хорошо видно всеобщее мельтешение: накануне вся Ос-Альта встрепенулась, заслышав о возвращении армии. Они возвращаются. Он возвращается. Спустя долгие зимы и лета, под ореолом подступившей рыжевласой осени, когда опадающие листья не успевают смести с широких проспектов и они шуршат под подошвами, копытами, под колёсами телег, а взметнувшись порывами ветра, кружат подле вскинутых знамён. Чёрных, как сама ночь. Расшитых единственно-верным знаком. Золотое солнце в затмении. Когда-то то были символы сильнейшего гриша и предназначенной ему святой. Смертью, жизнью, противовесом. Ныне — то знамя всей Равки, переродившейся в нечто более ужасающее и величественное, полное неподвластной мощи. У Алины колет пальцы желанием наплевать на условности и предписания ожидания на троне обладательницей той силы, что оберегала столицу и близлежащие города все прошедшие годы; с прочным замком на истинных эмоциях оставленной в одиночестве девочки, пусть ей давно не семнадцать. Ей хочется забыть об этом всём и сорваться бегом вниз, сквозь идеальные сады, сквозь ворота, отбросив весь королевский пиетет, дабы воочию увидеть возвращение короля. Дабы первой заключить его в объятия, не уступив дворцовой суете. И ей бы ждать в тронном зале. Ей бы поступать, как должно королеве. Но из них двоих Алина была и остаётся пламенем — бесконтрольным и неудержимым. Способным успокоиться лишь в леденящих оковах чужих рук, ибо долгие месяцы тревога изъедала ей кости смутными, дурными вестями. Пусть они встречались во снах, и, засыпая, Алина заталкивала страх как можно глубже. Страх, что однажды она, ведомая мерцающей нитью, натолкнётся на каменную стену. Алина не замечает, как ускоряет шаг, едва ли не срываясь на желаемый бег, ведь шум и крики, полные радости, становятся всё громче: чьи-то мужья и сыновья, чьи-то братья, отцы и любимые сердцу друзья вернулись домой. Кто-то не вернулся вовсе, и стенания от боли потерь Алина могла бы представить, могла бы различить, не стучи кровь в ушах так громко. Он наверняка чувствует её волнение. Никто не рискует остановить Алину, когда она оказывается подле распахнутых ворот. Облачённая в чёрный, но всё же не выхолощенная волоском к волоску: белое золото ниспадает встревоженнными волнами, не подчёркиваемые ни витиеватой причёской, ни короной. Ей всё равно, о чём будут шептаться знатные дамы и как это не понравится всем окружающим фрейлинам. Ей всё равно. Она заклинательница Солнца, и более всего в этот миг она жаждет увидеть своего правителя. Сердце трепыхается в своей клетке, грозясь вот-вот выскочить. Всадники рассыпаются внутри бусинами. Дворцовую крепость наполняет фырканье лошадей, цокот и окрики опричников. Шум нарастает, прежде чем схлопывается, словно накрытый колпаком. Всё стихает, и верные, вытрепанные бойнями солдаты — люди, гриши, всё есть одно — расступаются, словно взрезанное горячей сталью масло, пропуская вперёд всадника, облаченного в чёрный с ног до головы. Плащ его клубится тенями, изорванными краями ниспадая с седла. Стоит его обладателю захотеть и щёлкнуть пальцами, как тени обретут плоть и острые когти. Станут тем, что зовут равкианским кошмаром. Тем, что забирает отгрызает человечность по куску — ту, что удерживает сама Алина из года в год. Она вскидывает подбородок. С той гордостью, что так любима и ненавистна её мужем. С той бравадой, что скрыла бы дрожь, сковывающую всё тело. Дарклинг останавливается подле неё. Вороной переминается с ноги на ногу, успокаиваемый чужой сильной рукой. Мир меркнет, как если бы наполнился ночной мглой, как когда-то разлившиеся чернила Неморя. Алина выдыхает, не в силах отвести взгляда: — Мой царь. Их необходимость друг в друге сквозит в жадности, с которой она разглядывает его осунувшееся, но всё такое же прекрасное лицо, вытрепанные одежды и растрепавшиеся волосы. Дарклинг выглядит так, словно только шагнул с поля битвы, и горячка войны пульсирует штормами в его глазах. Но при взгляде на неё, — Алина чувствует, — он замирает. — Моя царица, — произносит Дарклинг, и углы его губ приподнимается в намёке на улыбку, предназначенную ей одной. Алина не уверена, что не засветится в ответ: всё её внутреннее солнце стремится к бездне его ночи. Ей надо бы сказать ещё что-то. Ей надо бы возвестить об этом громко и уверенно, но Алина не видела его так долго. Меньше, чем тянулись все их затяжные разногласия, но эти годы шли не месяцами, не десятками лет — столетиями, пускай их вечность пропустила сквозь пальцы одну только песчинку. У неё с губ рвутся всхлипы, и Алина крепко их сжимает: знанием, что он был серьёзно ранен; знанием, что остались шрамы, которые не излечить даже лучшим из их целителей. Алина знает, что при всём своём могуществе, гнедом и беспощадном, Дарклинг мог не вернуться. Он это понимает: чувствует каждый её надлом и ревущую внутри ярость, которой бы обрушиться на врагов. Под прицелом многочисленных взглядов, он спешивается. Легко и уверенно, без прожитых за плечами веков, которые не сказываются на нём до сих пор. Его молодость всё так же неестественна для народа, но проще примириться с чудовищем, растерзывающим врагов государства, нежели самим бороться с ним. Они оказываются на расстоянии шага, по краям своих бездн. Алина не верит в «долго и счастливо», но жадно глотает каждый миг этой закончившейся разлуки: сладость осознания, что они вновь встретились, чтобы спустя день или год, или десятилетие налететь косой на камень и оказаться по разные стороны; чтобы ей самой затеряться в годах, проучающей его гордыню и упрямство. Чтобы вновь его ждать и защищать их дом, ведь война, как круг из сомкнувшейся на хвосте змеиной пасти, идёт — и нет ей конца. — Я принёс победу нашей стране, — говорит Дарклинг. — И вернулся к тебе, — взгляд его смягчается, кварцем выцветая в сталь, — мой свет. Следующий всхлип она не может подавить, как и жар, жгущий глаза от необходимости прикоснуться, от тоски, разъевшей её, словно ржавчина — металл. Алина падает в его руки, обнимая за плечи, за шею, вцепляясь намертво и дыша, словно у неё вот-вот отнимут кислород. Дарклинг пахнет пылью, потом, долгой дорогой и пролившейся кровью; морозом, спокойствием ночи и морской солью. Алина хочет ткнуться носом ему в шею, вдохнуть и тут же им задохнуться, рассыпаться искрами умирающей сверхновой. Любимый ею враг, ненавистный ею возлюбленный, вросший в сердце шипами — он вернулся. Дарклинг крепко сжимает руки, вцепляясь в её спину, в волосы. Наплевать на все королевские условности. Наплевать на необходимость играть роли. Свет разгорается в ней сокрушением и спасением, когда Алина берёт в ладони его лицо, выдыхая в самые губы: — Добро пожаловать домой, мой мрак.