Беззвёздный и святая

Волны омывают прибрежные пески мягким шёпотом. Барашки белеют на чёрном полотне, перекатываясь, чтобы разлиться шипящей пеной. Линия горизонта зыбкая, нечёткая, несмотря на отсутствие полуденного солнца и его раскаляющего воздух жара, и кажется, что морю, этой зияющей пасти на лице суши, нет конца, как растянутому одеялу. Вдали небо алое, лиловое, смешивающееся с водой сплошным маревом. Волны ласково, словно преданный пёс, омывают босые ступни, пока Алина вглядывается в нескончаемую бездну. Внутри неё — тот же штиль, раскатывающийся спокойствием и умиротворением стихии. Ногам тепло, словно море долго-долго млело под солнцем или вскипало, как вода на кострище в котелке. Алина вдыхает глубже: соль и свежесть, такая знакомая; заставляющая глотать воздух, как желанную после засухи воду. И ей так хочется остаться среди этого покоя, среди этого мира — столь желанного и необходимого. Алина закрывает глаза, погружаясь в шипение волн, в их настойчивый шёпот, липнущий к нему белыми следами морской соли, словами повторяемой песни. Останься. Останься с нами, королева королев. Под нашей толщей, раздели с нами силу. Останься, останься, останься. Вода становится горячее, щиплет кожу сквозь кафтан, такой тяжёлый, гнущий её к земле. Ко дну, ведь море ей уже по пояс. Алине жжёт руки. Вода слишком горячая. От воды больше не пахнет солью и мокрым песком. Вода, морская, неукротимая стихия, воняет гарью и дымом. Алина открывает глаза. Алое марево вдали оказывается совсем близко, распахивает раскалённую пасть. Море пылает.

***

Веки поднимаются с трудом, будто накрепко сшитые. Мнимая суровая нить лопается с одной сплошной агонией, отзывающейся в костях, в ноющих мышцах — нарастает пузырём в голове. Во рту солоно и горько, и вязко. Воняет дымом и кровью, и жжённым мясом. Её мутит до рвоты, и хочется снова провалиться в удушливое забытье, где море горит багряным, где вода — шипит и сдирает кожу. Но там не было больно. Там было никак. Пробуждение встречает её призрачными воспоминаниями. Они хрупкие, как тонкие льдинки, переламываются в пальцах. Алине никак не открыть глаза полностью, не ухватиться за нить. Запоздало она чувствует всем своим больным телом, что лежит на ком-то; чужие пальцы на своём лице. Каждое прикосновение отзывается песней, вспышкой света. — Нет, не засыпай. В голосе — не просьба, не мольба к умирающей. Не то, что можно услышать на поле боя; в голосе нет слёз — один обнажённый во всей сути приказ. Так велят стоять до последнего, звезду с неба сорвать и разверзнуть землю. «Не засыпай», — велит голос. И Алине хочется расхохотаться этой властности, но в горле дерёт. Дым вливается в лёгкие удушливой, гадкой волной. Она всё своё тело ощущает с каким-то опозданием: тяжестью пудовой, корками на губах и сжатыми кулаками, что судорогой пальцы сводит. Словно Алина свой свет призывала — сокрушением и гневом небесным. Но не успела. Она не успела. Мощь трепыхается где-то внутри пойманным зверем. Сдирает с шеи ошейник. Ей вдруг становится необходимо коснуться своего. Алина с трудом подавляет стон. Но он бы потонул в треске пламени, в эхе чьих-то криков и неясном ей рёве. Или её воспалённому сознанию это мерещится? Она заставляет себя открыть глаза. Дарклинг — ну а кто ещё смог бы так нахальски приказать хоть самой смерти катиться к волькрам? — склоняется над ней. Его запах, неперебиваемый даже здесь, дарует мнимое облегчение, как и лёгкие прикосновения к лицу и волосам. Алина вдруг чувствует себя ужасно поломанной. Взгляд цепляется за его лицо фрагментами, словно откусывая. Глаза аспидные, что ни разглядеть кварцевого моря; пламя, пляшущее за его спиной, такое далёкое и безобидное для них, делает их ещё чернее. Алина прикипает глазами к царапине на его щеке. К бурым пятнам на другой. Его? Не его? Она сглатывает снова, понимая, что Дарклинг сидит прямиком на бетоне, а она — на его коленях. Память накатывает теми же волнами, провонявшими гарью, жестокостью. Алина вспоминает, как сбежала, ослушавшись, поддавшись эмоциям, порыву и собственной горячке, которую не мог разделить предначертанный ей мрак. Алина вспоминает шуханскую лабораторию. Алина вспоминает гришей. Измученных, изувеченных, молящих лишь об одном избавлении. Алина помнит, как чьи-то маленькие пальцы впивались в решётку. — Дети? — хрипит она, тянется рукой, чтобы уцепиться за воротник кафтана. За что угодно. Дарклинг берёт её руку в свою, прижимается губами к костяшкам. Запоздало Алина видит, что его собственные — эти идеальные запястья, вожделённые и сотворённые силой вовсе не земной — в копоти и засохшей крови. Ей дурнеет. Тошнота подступает к горлу, но вовсе не тем отвращением, какое должно было развернуться змеиными кольцами в её груди. — Мы вытащили, кого успели, — Дарклинг касается её волос. Дарклинг держит её, как проклятое им же сокровище. — Я думала, ты не придёшь, — Алина шепчет, не чувствуя, как из уголков глаз стекают первые слёзы. Боли и отчаяния за тех, кого спасти не успели. Кто умер в этих клетках, среди истинных чудовищ. Её зовут падшей святой. Его — равкианским монстром. Фьерданцы слагают о них страшилки, пугают детей и сами боятся, прячась за спинами своих личных монстров. Златоголовых, голубоглазых инквизиторов. — Ты кричала, — Дарклинг прижимает её к себе. Голос его спокоен и полон умиротворения, как то море, которое не пылало в её сне. — Я ощутил твою ярость на половине пути сюда. Алина смежает веки, дабы не показать ему своей уязвимости. Он пошёл за ней. И пусть позднее она услышит упрёк в его словах, словно обнажённое лезвие, вонзившееся под рёбра; пусть он скажет, что ей следовало прислушаться. Что ей следует вообще его слышать, а не поступать наперекор. Алина не хочет думать об этом. О жизнях, которые она не спасла. Которые не спас Дарклинг. О жизнях, которые он отнял. Обледеневший в своём гневе, Алина знает, как он чудовищен в расправах. Никакого милосердия. Дарклинг пошёл за ней. — У тебя кровь на щеке, — Алина облизывает губы и более всего хочет спрятать лицо, ткнувшись в чужой кафтан, пропахший железом. Её ладонь вздрагивает, когда Дарклинг прижимает её к своему лицу. — Она не моя, — и целует основание её запястья, трётся носом. Ужасающе человечно для тех, кто видит одно только зло. — Всё закончилось, Алина. Мы поедем домой. Ты будешь в порядке. Нет, она никогда не будет. Как и он сам, изломанный чужой жестокостью, чтобы взрастить свою на костях. Они не будут в порядке, пока с их народом так поступают. — Ты лжец, — она смеётся хрипло, лающе. Прижимается к нему, маленькая и изломанная. И хочет взмолиться, чтобы он забрал её прочь. Чтобы вынес из царствия смерти, пускай и не видит изувеченные трупы вокруг, упавшие словно какие-то замысловатые узоры в темнейшем из ритуалов. Пускай она никогда не узнает, как Дарклинг был беспощаден; как ничегои разрывали шуханцев на части и их рык взрезал само небо над обваленной лабораторией. Пускай не увидит кровавого шлейфа среди догорающих останков. Алина слышит шум волн, когда Дарклинг поднимает её на руки. Тьма клубится вокруг. Море нарастает в её голове, подступает горящим, неистово пламенеющим приливом, но прячется, словно трусливый зверь, заслышав голос Дарклинга: — И всё равно ты мне веришь.