Беззвёздный и святая

Вода в ванне пышет паром, словно выдыхая облака тумана. Дышать приходится глубже, с большей жадностью, в попытке урвать кусочек прохлады, а волосы тут же вьются, иссекая всякий королевский лоск. Алина задумчиво прочёсывает их пальцами. Собственное отражение рисует ей нахмуренные брови и плотно сжатые губы: ей бы не думать о невзгодах сейчас, когда вся Равка ликует и празднует, вытесняя радостью — скорбь. Они вновь победили. Ведение войны изменилось. Равка больше не хоронит своих детей тысячами, ведь они оберегаемы солнечным пламенем и чудовищами, сотканными из самой тёмной ночи. Дарклинг за её спиной стягивает с плеч кафтан. Иные бы не заметили, но усталость зрима, осязаема в его движениях. Алина следит за ним, челюсти сжимает крепче, когда он стаскивает чёрную рубаху. Война сказалась на нём худобой, сухостью мышц. Но Алина знает, что дворцовая жизнь приведёт его в порядок, если Дарклинг не ринется в очередной водоворот, ненасытный до бойни, словно всё проклятое могущество в нём изо дня в день требует выхода. Возможно, и требует. Алина вспоминает всю силу Неморя. Эту жажду тяжело сдерживать, тяжело насыщать. Дарклингу мало всего мира, будь он разрушен до основания или, покорённый, под подошвой его сапога. И её, его королевы, — ему тоже мало. Нити внутри натягиваются: тоской и необходимостью к ней прикоснуться. Алине чудится его хватка в волосах, что хочется раззадорить до рыка, прежде чем откинуть голову и дать желаемую им покорность, на деле больше похожую на приручение острозубого хищника. Не такого, что водится в лесах. Таких, как Дарклинг, больше нет. И таких, как она сама, рождённой быть ему противовесом, — тоже. Алина не замечает, что не двигается всё то время, пока Дарклинг опускается в ванну. Её глаза примерзают к его спине. На этой коже не было шрамов, кроме тех, что оставили когда-то лёд предательства и сама Алина — когтями волькры, полоснувшими по лицу. Если бы это могло что-то испортить в его противоестественной красоте. Иногда у неё глаза режет при взгляде на него, на чёрное солнце его глаз — полное затмение. Шрамы — те, другие — появились недавно. С новым оружием их противников, что оставляет метки, неизлечимые даже лучшими из равкианских целителей. Резаные, пулевые, колотые — они украшают его спину и грудь, и живот метками. Алина знает каждую наизусть: взглядом, руками, губами. И ныне ей предстоит выучить новые. Их не так много. Но они служат напоминанием, прежде всего, ей самой. — Ты подозрительно тихая, — Дарклинг укладывает руки на бортики, откидывает голову с шумным выдохом. Довольный. Алина подходит ближе, присаживается на тот же бортик, вцепляясь в него руками до боли. Чужие глаза ласкают ей плечи и вырез на груди. Когда-то это заставило бы её зардеться и спрятать взгляд, но теперь от этой откровенности внутри разливается расплавленным золотом удовольствие. — Мы становимся уязвимее, — пальцы смыкаются на мочалке. Алина пропитывает её водой и мылом, прежде чем тянется, чтобы обмыть его плечи. Шею. Грудь. Ей нравится касаться его. Нравится интимность подобных моментов, пускай эта усталость и ленца не обманут её. Дарклинг ловит, как она смотрит на его плечо. Рубец грубый, всё ещё красный. Не заживший до конца, чтобы остаться бледным напоминанием о том, что Беззвёздный Святой, проклятый король — всё же уязвим как человек. Алина проходится по этому месту мягче, аккуратнее, хотя порой ей чудовищно нравится распалять его болью. — Это тело знало куда больше шрамов, чем те, что ты видишь сейчас. Алина кусает губу, пока не сдирает зажившие корки. Ранки саднят, кровь щекочет кончик языка сталью. — Но никогда они не были такими явными, — произносит она, упуская мочалку, чтобы пройтись самыми кончиками пальцев по его груди, ощутить биение сердца. Подняться выше и прощупать пульс на шее. Дарклинг кивает. Вода расходится волнами, разбиваясь о волнорезы стенок, когда он садится. Ладонь Алины привычно оказывается в плену его хватки. Дарклинг уводит руку выше. — Здесь было калёное железо. Когда-то я был очень самоуверен и не настолько силён. И попался в руки тем, кто клеймил гришей, как животных, — голос становится тише, но глубже; в нём различимы нотки прожитой вечности. — Смерть они встретили под стать своему занятию. Алина знает. Дарклинг отвечает большим злом на причинённое зло. Большей агонией на ту, что пережил его народ и он сам. В груди не сжимается — поднимается волна ярости при мысли о том, что кто-то мог причинять подобную боль осознанно. — На моей спине когда-то было свидетельство более грубого ранения, — Дарклинг ведёт плечами, и наверняка мышцы мягко перекатываются. — Сдирали кожу, стреляли, пронзали. Как ты знаешь, однажды я сам себе нанёс достаточно серьёзное увечье. Чтобы спасти себя, Багру и помнить о предательствах. Алина знает. Шрам на бедре всё ещё зрим, хотя от него можно было избавиться. Это не когти волькры. Не ярость ничегоев. Не оружие противников Равки. — Я понимаю, что ты прошёл через худшее. Через многое, — Алине бы задохнуться, когда он прижимается губами к изнанке её запястья, чтобы после сомкнуть зубы на костяшке большого пальца. Почти игриво. Вся война для него — одна большая партия, и Алина — тоже часть этой спирали под именем вечности. — Но это не значит, что однажды они не смогут тебя достать. В этих словах предупреждение не для Дарклинга — для всех их врагов, спящих и видящих их пеплом после триумфального костра. А он смеётся. И хочется его поцеловать и утопить тут же. — Ты правда считаешь, что смерть станет мне препятствием? — ответ разливается мягким рыком, вода шумит, беспокойная от того, что Дарклинг тянется к Алине и её к себе — тянет, чтобы поцеловать укусом и укусить поцелуем, и с ужасающей до дрожи в самих костях нежностью запечатать губами губы. Алина сжимает пальцы в его волосах, натягивает. — Даже ты не настолько безумен, — фыркает смешливо и встревоженно, и зло. Дарклинг трётся о её предплечье щекой. Лживым послушанием. — Я достаточно могущественен, чтобы не беспокоиться о чём-то вроде своей погибели, — и Алина стынет от этих слов; от этой древней силы и того, что услышит далее: — Я всегда найду обратный путь, будь то чужестранный берег или загробная жизнь. Горячие ладони обхватывают её за талию, обжигают до костей сквозь ткань одежд, собирают дрожь. — Всегда, — повторяет Дарклинг. — Потому что всё это принадлежит мне. Что-то тёмное и опасное мелькает в его глазах. Будоражит. Алина знает, что каждого монстра в этом сердце отловит и приручит к своим рукам. Алина знает. Но каждый раз дрожит и дышит тяжелее, и ей хочется сжать пальцы на чужой шее, и чтобы дышал только с её разрешения — её воздухом; ей хочется в его руках свернуться ласковой кошкой и растерзывать когтями и без того отмеченную кожу. Ведь главнее оставленных ею шрамов не будет ни одного. — И ты, — Дарклинг улыбается мягко. Склоняется и целует оголённое колено. Щекотно. — Ты тоже моя. — Есть ли предел у твоей жадности? — Алина плечами передёргивает с охотой проучить его, но даже встать не успевает: Дарклинг резко утягивает её к себе, не обращая внимания ни на вскрик, ни на брыкания. — Ты сама знаешь. Алина так его ненавидит. И смеётся. Становится мокро, жарко и невыносимо дышать в его тисках. Правильно. Вода выплёскивается за край, выливается на пол, чтобы остынуть противными лужицами, пока Алина устраивается на чужой груди, хватается за широкие плечи. И смотрит гневно. Ей так хочется думать. — Когда-нибудь я придушу тебя во сне, чтобы проверить через сколько же ты вернёшься мне назло, — шипит и царапает, и кусает словами. Дарклинг всё-таки хватает её за подбородок. Все известные миру чудища, страшные и зубоскалые, пляшут в его глазах. Только одной королеве принадлежащие. И он целует её. Мокро, глубоко, заявляя права. Вода обнимает их обоих, но Алина плавится от иного. Дарклинг прикусывает её губу. Дразнит. — Непременно, моя падшая.