Беззвёздный и святая

Часы отбивают одиннадцать, а она всё ещё не вышла. Александр не ощущает раздражения, только хочет поинтересоваться, собирается ли королева вообще почтить народ своим присутствием. (Разумеется, будь его воля, он бы занимался войной и любовью, нежели посещал открытия галерей и благотворительные концерты, но народ голоден до зрелищ и ждёт кости, которая застрянет в горле царя. Никто ничего не забыл, а потому пренебрежение ими недопустимо.) Он открывает двери их покоев, намереваясь застать Алину на последних приготовлениях. Но вместо того обнаруживает её на стуле посреди комнаты; и королева всё ещё облачена в сорочку и купается в солнечных ваннах: свет льётся из окон, обнимая свою заклинательницу, подсвечивая её изнутри. Тонкие пальцы держатся за подол сорочки, подтягивают выше, обнажая изящные ноги. Александр останавливается в дверях, в мальчишеской глупости попадаясь на это движение. Колдующая над Алиной служанка, завидев его, собирается вскочить, но он качает головой, не отводя глаз от стана своей королевы; от того, как на свету сорочка становится слишком прозрачной, позволяя увидеть очертания груди, мягкий изгиб талии. Алина замечает его, поправляя соскальзывающую с плеча ткань. — Позволь одеться, прежде чем ты начнёшь меня отчитывать. Александр ощущает, как пальцы колет желанием: вот бы эта проклятая ткань всё же соскользнула. Лицо он держит слишком хорошо, потому всего лишь тонко улыбается: — Порой я бываю милосердным. Но не сегодня. Алина улыбается в ответ. Лисяво; чуть смущённо, чуть задиристо: оттенков столько, что Александр не уверен, что удержится, чтобы не попробовать их все на вкус, потому что она чувствует его, как себя; и настроение улавливает ловко, как пальцами — край своей сорочки. Нравится ли его взгляд? Ведь Александр смотрит на её вытянутую ногу, на гладкую кожу, на этот самый край задравшегося подола, прежде чем поднимается глазами выше. Алина вдыхает слишком шумно, как если бы он прослеживал свой путь ладонями, чтобы запечатать касание на выглядывающей ключице. Там, где останавливается его взгляд: на распахнутых крыльях, на выемке и выше, прикипая к бьющейся жилке — слишком отчётливо пульсирующей. Она выдаёт волнение, столь тщательно скрываемое Алиной под толщей игривого безразличия. Служанка выскальзывает из комнат едва слышно, присев в реверансе. Двери закрываются с тихим стуком, но то знаменует новый уровень их игры, которая началась с того самого момента, как Алина решила не спускаться вовремя. То была невидимая рука, гладящая Александра против шерсти, — ложно, чтобы после притянуть к себе ближе. — Неужто ты правда на меня сердишься? — Алина почти мурлычет и глазами своими оленьими смотрит на него снизу, пока Александр стягивает камзол, с дотошной аккуратностью повесив его на спинку кресла. Глаза Алины смеются, пока она сама наблюдает за ним. Не жертва, а юркая хищница. Александр останавливается подле. Кончики пальцев касаются нагого плеча: маленького участка, между шеей и сорочкой. — Жутко, — говорит он безлико, подцепляя край пальцами и позволяя ткани соскользнуть ниже. Алина откидывает голову едва. Скорее, даже наклоняет. Волосы ниспадают ей за спину. Открытость шеи и глубокого выреза выглядят почти поданными на блюде. Тонкие пальцы теребят злосчастный подол. Хочет ли она задрать его выше или же — стыдливо прикрыться? Связь резонирует звонким смехом. Алина не даст так легко себя прочесть, захлопываясь на все замки, как скромная и верная всем приличиям девица, которая совершенно точно не выйдет на прогулку после захода солнца. Александр едва усмехается, углом губ дёргает, что, конечно, не ускользает от чужого внимания. Алина приоткрывает рот, мелькает полоска белых зубов, прежде чем юркий язык проходится по нижней губе, облизывая её. И выдыхает его королева трепетно, словно вновь невинна и содрогается от страха и желания одновременно. А ведь он к ней ещё даже не прикоснулся толком — только глазами, ласкающими бесстыже обнажённые ноги. И чудится тихий стон, когда Александр опускается на одно колено подле, чтобы взяться за узкую щиколотку. Кожа у Алины гладкая, почти бархатная. Она содрогается — Александр чувствует, как по её телу бегут мурашки, стоит ему прижаться губами, провести ими вдоль, обдавая горячим, влажным дыханием и собирая дрожь, как капли нектара. Алина подпирает голову кулаком, наблюдая за ним, но румянец расцветает на её щеках, словно портниха приложила к ним лепестки свежесрезанных роз. То свидетельствует о разгорающемся в этом дивном, любимом им теле желании напополам с упрямством и необходимостью его раззадорить. Александр едва смыкает зубы, прежде чем поднимается дорожкой поцелуев к острому колену и целует его тоже. Так бы рыцарям клясться в верности, но то — обещание иного рода. Алина словно читает его мысли или ответ видит в глазах, потому что выдыхает судорожно: воздух вырывается из её груди толчком, и она сама сжимает бёдра крепче. — Спусти её, — приказывает Александр почти урчаще, держа Алину под коленом и поглаживая большим пальцем выступающие косточки. — Воображение тебе уже отказывает ввиду возраста? — Алина вздёргивает бровь. Способная ученица. Будто не она сейчас думала о том, как будут саднить её колени. — Моё воображение рисует тебя в очень интересных позах, — отзывается Александр, позволяя так ненавидимой ею и одновременно будоражащей жёсткости просочиться в интонации: — Спускай. Когда-то у неё подрагивали руки. И она отводила взгляд. Ныне Алина прогибается, позволяя насладиться тенью своего просвечивающего силуэта. Она почти не помогает себе, только расслабляется: сорочка соскальзывает с плеч. Медленно, мягкостью ткани наверняка лаская кожу. Или же терзая, ведь она так легко заводится. Александр вспоминает, как совсем недавно Алина сама утащила его со званого вечера по поводу перестройки старых улиц столицы, остервенело поцеловав и вовсе не дав опомниться. Воспоминание будоражит не меньше сидящей перед ним проказницы. Александр чувствует, как у него встаёт: в паху тяжелеет, полнится жаром, и становится тесно. И это желание было бы ленивым, неспешно набирающим силу, если бы не то, как сорочка соскользнула с чужой округлой груди: едва зацепившись за соски. Алина немногим помогает себе выпутаться и откидывается на спинку с тем видом, который должен его сокрушить. Александр же смотрит на её небольшие груди и то, как они вздымаются в такт чужому дыханию. Желанием простреливает от шейного позвонка. Но он не спешит. Наслаждается видом, оглядывая набрякшие бусины сосков, маленькие родинки подле. Одна из них — под левой грудью. Алина всегда фыркает смешливо, стоит её там поцеловать. — Снизу мне тоже поднять? — она интересуется почти флегматично, но дрожь в голосе выдаёт с головой. И то, как она бёдра сжимает. Александр знает, что ещё немного: и великая сол королева начнёт ёрзать в нетерпении. Пару раз он застал её, ласкающей себя. Пожалуй, то было намеренной провокацией. Ведь она непременно знала, что вот-вот двери распахнутся. Что ж, тогда они долго не могли друг от друга оторваться. — Ты знаешь, что нужно сделать, — Александр хмыкает и раздвигает ей ноги прежде, чем Алина успевает плеснуть в него ядом. Сорочку она действительно задирает выше: ведь как откажешь себе в удовольствии посмотреть, как царь почти мурлычет, прикипая к её промежности ртом? — Бесстыжий, — Алина стонет тихо, касается своей груди, сжимает сама. Знает, что ему так нравится. — Сказала ты, не надев белья? — Александр почти смеётся, выдыхает горячо. Её соки остаются на губах, на языке, и он облизывается, прежде чем лижет её снова, влажную и желанную. — Не отвлекайся, — Алина капризничает, ёрзает на злосчастном стуле, закидывая ногу ему на плечо, а вторую на подлокотник. Раскрываясь бесстыже и требуя удовольствия. — Поговорить успеем в... Она захлёбывается стоном, когда он проникает в неё языком. Её пальцы тут же оказываются в волосах, вжимая голову Александра себе между ног. Тот рычит, но не перестаёт ласкать её. Впрочем, Алина сама заставляет его отстраниться, чтобы потянуть к себе и поцеловать. Он едва не кончает от того, как она вылизывает ему рот. — У нас ведь мало времени? — Алина лижет ему губы, посасывает язык, и Александр сжимает её стан так крепко, что удивительно, как она не взвизгивает. Но Алина только руками соскальзывает к его брюкам, гладит сквозь. И почти утекает ему в руки со стула. — Опомнилась, — Александр хмыкает, наблюдая, как она лезет ему за пояс. От последовавшей ласки ему хочется развернуть её к себе спиной и овладеть ею в той манере, что после её не будут держать колени. Алина улыбается. — Я непременно займусь тобой, когда мы вернёмся, — обещает она и тянется, чтобы укусить его за ухо и обхватить губами мочку, одновременно с тем, как двигает кулаком, раскатывая жгучее наслаждение; как игриво ласкает, зная все его болевые и слабые места. Александр просовывает руку меж их телами, тянется к Алине, чтобы приласкать, введя два пальца на пару фаланг. Она дёргается. Приподнимается на коленях, но не чтобы отстраниться — чтобы насадиться в следующую секунду глубже. Ещё. И ещё, трахая себя его пальцами. Умница. — Я это запомню, маленькая проказница, — Александр смеётся и тяжело дышит одновременно, ощущая жар внутри чужого тела и то, как Алина умело раскатывает его удовольствие. Они целуются. Скорее лениво, нежели остервенело. Алина подаётся ближе, от чего её чувствительная, отяжелевшая грудь касается ткани рубашки. Она шипит, но все звуки тонут в поцелуях: долгих, влажных и глубоких, полных срывающегося дыхания. Есть что-то порочно-прекрасное в том, что оргазм накрывает их одновременно. Одной вспышкой и сплошной чернотой. Вибрацией во всём теле. Алина всегда кончает с его именем на губах. Порой проклиная. Ныне она льнёт к нему, дрожащая и влажная. Сжимающаяся вокруг его пальцев с такой силой, что Александр заставляет себя остановиться, пересиливая необходимость попросту насадить её на себя и ощутить весь этот жар и давление. Они обнимаются долгие минуты, успокаиваясь. — Ну вот, теперь мы точно опоздаем, — Алина хмыкает ему в ухо, прежде чем выскальзывает. Румяная и растрёпанная. Довольная донельзя чертовка. Александр осоловело усмехается. В голове набирает силу вакуум: парадоксально тихо и шумно одновременно. — Да, потому что и мне теперь надо переодеваться, — он качает головой под тихий смех Алины, прежде чем тянется и целует её снова: в шею, в щеку, в губы. Обещанием.