Беззвёздный и святая

От стали россыпью бусин разбегаются солнечные блики, искрящимися пятнами скользя по поверхностям, стоит повернуть или наклонить лезвие. Озорство щекочет губы, тянет за углы в улыбку, ведь пара тёмных внимательных глаз цепко наблюдает за передвижениями солнечных зайчиков, пока Алина любуется неожиданным даром. Кинжал похож скорее на произведение искусства, нежели на оружие — каждой гранью, изяществом линий, складывающихся в филигранный чёрно-золотой рисунок на тонком лезвии. Выпуклая, украшенная рукоять словно идеально создана под её, Алины, пальцы. Подобное не отыскать среди безделушек в торговых рядах Кеттердама, вдали за морем или даже у прославленных купцов. Куда вернее предположение о чьей-то расхищенной сокровищнице, и Алине почему-то думается о драконах. Тех, что спят на золоте и чьё дыхание это же золото плавит. Она ведёт кончиками пальцев вдоль лезвия, внутренне содрогаясь — восхищением. Кинжал кажется лучшим подарком, нежели все сложенные в бархат ларцов драгоценности, хранимые на туалетном столике королевы. Спустя годы Алина всё так же не приемлет мысли о чрезмерно дорогих подарках, которые стоит хранить под замком. Королева-простолюдинка, то-то же. Алина дёргает углом губ, прокручивая ладонь и не переставая любоваться кинжалом. Такой кощунственно окроплять кровью. На это замечание Дарклинг только хмыкает: — Когда приходит время, всё становится оружием. Алина не успевает ответить, поскольку до того мирно сидящая Княжна всё же спрыгивает с насиженного места в попытках поймать солнечное пятно на ковре, которое тут же коварно исчезает. Алина смеётся, заслышав собачье ворчание. А после оборачивается, не переставая улыбаться. — Кажется, за твой подарок нам с Княжной придётся побороться, — она прищуривает глаза, ловя лёгкую улыбку Дарклинга. — Ты мне, разумеется, не скажешь, где его взял? Тот делает вид, будто всерьёз раздумывает. — Выиграл спор у кобавского атамана, посчитавшего, что его сталь острее моей и способна рассечь скалы? Украл из-под брюха древнего шуханского дракона, живущего на озерном дне, усыпанного золотом людских желаний? Встретил путешественника родом с Блуждающего острова? — он подпирает голову кулаком, пока веселье плещется искрами в серых глазах. Алине враз становится теплее, когда он в подобном настроении: нестара, немолода Равка со всем грузом, что камнями волочится следом, отступает, перестав стенать своему царю о нескончаемых бедах, и остаётся тот, в чей смех Алина Старкова когда-то влюбилась под сенью могучего дерева, ненадолго спрятавшего их, как своих детей, ото всех невзгод. — Так ли важно, где я его взял? Дарклинг расстёгивает пуговицы на рукавах рубашки, закатывает ткань, что вызывает колкую радость: он не собирается уходить, с далёкой дороги тут же окунаясь в бесконечные заседания, пускай слишком многое, включая открытие целительных пунктов во всех крупных селениях Равки и налаживание торговых путей между Аркеском и Черностью, требует к себе внимания. Желая контролировать происходящее в стране и не полагаясь на людские ресурсы на местах, они не столь часто друг друга видят. Как, возможно, хотелось бы. Как и самой Алине в сей миг хочется схватить и супруга, и Княжну и увезти в их летний дом, заперев ворота изнутри. Она, качая головой в ответ на свои же размышления, ребяческие и не очень, с особой осторожностью возвращает сталь в ножны. Раздаётся щелчок, от чего сердце Алины замирает снова, как у ребёнка, получившего удивительную игрушку. Впрочем, Дарклинг всегда привозит ей что-то удивительное. Алина замирает, ловя эту мысль в ладони, как падающую звезду. — Нет, не важно, — и это истинная правда, как и её следующие слова: — Ты удивительный, знаешь? Княжна, крутящаяся подле ног, тявкает, поднимается, чтобы упереться передними лапами в колени Алины. Та, наклонившись, подхватывает щенка на руки, чтобы звучно поцеловать в пушистую макушку. Княжна, конечно, тут же стремится облизать ей всё лицо. Занятая воркованием с милейшим существом в своей жизни, Алина не сразу замечает, что Дарклинг, всегда оставляющий последнее слово за собой, так и не ответил. Она поднимает взгляд, чувствуя так и не высказанный вопрос. — Что? — спрашивает, позволяя Княжне уложить голову себе на плечо, щекоча шелковистой шерстью шею. — Удивительный? — переспрашивает Дарклинг, подняв брови. Его замешательство забавит, поскольку, очевидно, что удивительнее в лучших и худших смыслах создания за всё время своего существования Алина не встречала. — Да, — она кивает, не собираясь отказываться от своих слов, пускай и не столь щедра на них. — Все здесь, да и за пределами дворца, а то и Равки, знают, что ты в порошок сотрёшь любого , кто попытается навредить мне. Многие гриши и солдаты готовы сложить головы за сохранность моей жизни, пусть и не без собственного желания, но, в том числе, и по твоему приказу. Дарклинг следит за ней с тем же острым вниманием, с которым Княжна наблюдала за солнечными зайчиками. — И, тем не менее, — продолжает Алина, — ты не держишь меня под замком, следишь за моими боевыми навыками. Даже сам обучал меня какое-то время и периодически вытягиваешь меня размяться. А с дальней дороги привозишь не цацки, а оружие. — Оно тоже цацка, — замечает Дарклинг без улыбки, но та таится, как зверь, и Алина совершенно точно сможет её выманить. — Когда приходит время, всё становится оружием, — и парирует ловко его же словами. В случае очередного тренировочного боя зазвенела бы столкнувшаяся сталь. — Поэтому... ты не перестаешь удивлять меня, когда, казалось бы, я уверена, что разгадала в тебе всё. Княжна выворачивает голову, стоит Алине подойти к Дарклингу вплотную, и усиленно виляет хвостом, будто, наконец, заметив его; будто не она же крутилась вокруг, стоило Дарклингу показаться на пороге. — Удивительный и непостижимый, — тихо произносит Алина, пальцами свободной руки поправляя вьющуюся прядку, падающую Дарклингу на лоб. Время замирает — тонет в распахнутых серых глазах, серебрящихся вокруг черноты зрачков; истлевает под лёгким прикосновением пальцев Алины к чужому лицу. Кажется, даже Княжна затихает, ощутив что-то особенное в происходящем, пускай собачье сердце всё так же колотится Алине в ладонь. Мгновение похоже на тончайшее стекло, из которого получаются потрясающие ёлочные игрушки. Мгновение звенит, чтобы осыпаться мелкими осколками, стоит раздаться дверному стуку. Через положенные этикетом и всеми правилами, регламентированными ещё до появления Алины на свет, в дверях появляется слуга в неизменно белоснежно-золотой ливрее. — Мой царь. Моя царица. Прибыл министр финансов с докладом, — отчитывается он, чинно опустив глаза, будто зная, что помешал чему-то важному. Алина силится не улыбнуться, пускай в глубине души ей немного жаль: она собирает подобные моменты, вырезает на своём сердце, пускай его стоит или презирать, или вовсе от него отказаться, поскольку с Дарклингом никогда не знаешь, где окажешься через год или семь, или двадцать лет. Война и мир — две стороны одной монеты, а сама Алина может проснуться рядом с ним или оказаться за тысячи лиг, не желая видеть и вспоминать истинное имя или блеск серых глаз, или эту самую улыбку, которая призраком истлевает на губах Дарклинга, когда он встаёт. — Вели ждать в зале военного совета, я сейчас спущусь, — отзывается медленно, как если бы каждое слово было тяжёлым камнем, требовавшим усилий, чтобы его произнести. И всё же он покидает их, напоследок оставив лёгкий поцелуй у Алины в волосах. Княжне достаётся почёсывание за ухом, отчего она вытягивает голову вслед, всё так же не желая слезать с чужих рук. Алина долгое время смотрит на замкнувшиеся двери, прежде чем, усмехаясь, произносит: — Я, конечно, не уверена, милая, но, кажется, нам только что удалось смутить вечность.