Беззвёздный и святая

без тебя, если честно, в моём космосе всё в покое. всё мертво. а с тобою — весь мир сияет. ни одна теория полностью не объясняет, что мы такое. ни одна теория ничего на свете не объясняет. — дарёна хэйл

Щёки обжигает, нет, кусает холодом, и правильнее было бы подняться на ноги да укутаться в шубу, добраться до столицы, чтобы разжиться горячим вином или даже квасом. Хотя вернее было бы вернуться во дворец и вместо сугробов окунуться в нескончаемые кипы бумаг. Вместо того Алина только пуще вдыхает, позволяя морозному воздуху покрыть инеевой наледью бронховы ветви, ворваться метелью в лёгкие, от чего в груди сдавливает — невозможностью выдохнуть, ибо холод сжимает свои руки слишком крепко. Спустя мгновение Алина заходится смехом. В ушах звенит собственный голос, мороз, а ещё скрипит продавливаемый снег. — Столько времени прошло, а ты всё ещё как дитя, — раздаётся позади голос Дарклинга. Алина задирает голову, глядя на него снизу, прямиком из снежной лежанки, в которую нырнула, едва спешилась с лошади. Годы идут, а она всё ещё слишком сильно влюблена в это место — не тайное вовсе, но принадлежащее немногим. Алина хочет верить, что только им двоим. Они уехали накануне всех празднеств и гуляний. Или, говоря откровенно, сбежали. Алина самой себе не может объяснить тот порыв, с коим схватила собственную шубу и, вот уж смех, равкианского царя. Как если бы прихватила шапку. (Которую, на самом деле, как раз-таки оставила, о чём стоило бы пожалеть в самый разгар суровой, словно мать-настоятельница, зимы.) — Так почему ты со мной поехал? Раз я такое дитя? — она выдыхает облако пара, ощущая, как начинает покалывать кожу, как если бы у мороза были острые, заточенные сосульками когти. Чудится, что на кончиках ресниц намерзают снежинки, и Алина часто моргает. Дарклинг над ней поднимает брови. Холод разрумянил ему лицо, взъерошил ледяными руками ветра волосы, смазывая всякое осознание, что в этих костях зиждется вечность. Возможно, она древнее некоторых из зим; древнее ледников Кенст Хьерте. (Алина знает старую фьерданскую сказку об островах, чудо-русалках и любви, дорога которой способна привести к предательству, но каждый раз — до сих пор — ловя человечность Дарклинга, как юркий хвост когда-то преследуемой жар-птицы, в столь обыденных мелочах, её собственное сердце раскалывается, подобно этим же островам, не выдерживая давления всех испытываемых чувств.) — А разве стоит оставлять дитя без присмотра? — он усмехается, но не режуще, как может; не стремясь её ранить. И, всё же, этого хватает, чтобы Алина набрала в руки горсть снега и бросила ему в лицо одной волной, как пыль. Пальцы, заледеневшие и едва слушающиеся, смыкаются на поле плаща и тянут вниз. Возможно, ей просто повезло. Возможно, он просто ей подыгрывает. Но Дарклинг падает на одно колено рядом, чертыхаясь, и — чертыхается ещё больше, когда Алина тянет его в тот же сугроб, усаживаясь сверху. Неловко, кряхтя — и всё это наверняка выглядит смешно и нелепо. Но. Ей всё равно. На самом деле, у неё зубы начинают стучать, но вместо того Алина только смеётся, наблюдая, как Дарклинг пытается протереть глаза. — Может, это мне тебя без присмотра оставлять не стоит? — она журит, выглядя, наверное, как птенец, пушащий свои перышки. И взвизгивает, когда Дарклинг просовывает руку ей за воротник вместе со снегом. — Морозов! Шею и спину жжёт холодом, а сама Алина то ли ругается, то ли хохочет. Белоснежное, испещрённое раскидистыми дубовыми ветвями мелькает перед глазами, переворачиваясь, и вот — Алина снова глядит на бледно-серое небо, прежде чем переводит взгляд на нависшего над ней Дарклинга. — Да, Морозова? — отвечает он, склоняясь нос к носу. Кончик у него самого покраснел, и потому выглядит он как угодно, но только не угрожающе. Уши закладывает, и можно различить только собственное дыхание, тяжелое, хриплое, но Алина всё равно жадно вслушивается в каждую, произносимую Дарклингом букву. — Невыносимый мерзавец, всё такой же... — бормочет она, пока он целует её в щёку, в уголок губ, в тот же заледеневший нос. — Я это так не оставлю, имей в виду! — Что, в постель мне снега подложишь? — он смеётся, вжимая её руки в снег своими. И, несмотря на то, что холод сковывает каждую кость, Алина остро ощущает, что вот-вот расплавится. Снег вокруг зашипит, превращаясь в талую воду, потому что нить между ними искрит вечным пламенем. — Неплохая идея, — она фыркает, подставляя лицо под жалящие поцелуи и глотая каждую проживаемую ими секунду; глотая весь мир, объявший их, как детей, в звонкой тишине: поляну, на которую когда-то её привёл Дарклинг, позволив стать на маленький шаг, но ближе; их самих, прижатых друг к другу в снегах и — лишь друг другу принадлежащих. Алина знает, что им вскоре возвращаться, хотя они всё же окажутся в крепости затемно, промокшие и продрогшие, в тяжёлых, противно заиндевевших одеждах. И даже у самого Дарклинга будут стучать зубы. Но обитатели дворца не увидят их, скрытых завесой теней, ведь моменты этого единения принадлежат только им двоим, как и последующие часы подле камина, где они, словно птенцы, будут сидеть рядом, прижавшись друг к другу под одним тяжёлым одеялом. Алина уткнётся всё ещё холодным носом Дарклингу в шею, пахнущую снежным лесом, и выдохнет: горячо, шумно, ловя губами поползшие по чужой коже мурашки: — Я знаю, что ещё далеко не время, но... И Дарклинг, как и всегда, прочтёт её мысли прежде, чем они обретут голос: — Время принадлежит нам. С новым годом, мой свет.