Часть 1
27 апреля 2020 г., 16:44
За ужином в этот день почти все обитатели замка Орб были как-то особенно молчаливы. Временами воцарялась такая тишина, что казалось разумным позвать музыкантов. Старый граф Жерар де Вьенн, по своему обыкновению, вид имел мрачный, а его тяжёлый немигающий взгляд падал то на одного, то на другого домочадца. Сначала он остановился на тощем и нескладном Гоше — втором из восьмерых детей Жерара, ставшим после изгнания старшего брата прямым наследником земель и титула. Жерар не без отвращения наблюдал, как его набожный сын со скорбным лицом ковыряет жареного карпа. Несмотря на то, что Гоше уже давно перевалило за двадцать, он не был женат. Это обстоятельство немало огорчало родителя, как и то, что служение Богу привлекало молодого человека куда больше, чем обязанности главы семейства.
По правую руку от Гоше сидел розовощёкий великан Рено — третий сын и любимчик графа. Тот как всегда налегал на выпивку и находился в превосходном расположении духа. Его жена Бьянка, однако, не разделяла весёлости супруга — её хорошенькое личико выражало лишь смертельную скуку и всякое отсутствие аппетита. Пошёл уже второй год, как несчастная тщетно пыталась забеременеть, а постоянные упрёки старого графа и графини не прибавляли ей радости.
Находящаяся напротив Бьянки рыжеволосая красавица Беатрисс — старшая из незамужних дочерей де Вьенн — выглядела немногим веселее своей невестки. Во время трапезы она отрешённо молчала, отправляя еду в рот с поистине королевским достоинством.
Самый же юный из братьев — черноволосый Этьен — напряжённо смотрел в тарелку, кушанья на которой остались нетронутыми.
И только жена хозяина, мадам Гионна — тучная круглолицая женщина пятидесяти лет, — то раздавала распоряжения слугам, то обращалась с вопросами к соседям по столу. И если кто-то по рассеянности не отвечал, графиня окидывала молчуна испытующим взглядом, продолжая спокойно есть. Наконец, переведя многозначительный взгляд на супруга, она сказала:
— Что-то вы ничего не откушали, друг мой. А следовало бы, пока ещё есть возможность. По нынешнему времени дичи, пирогов и рыбки найдёшь нескоро и не везде.
В ответ на столь язвительное замечание граф угрюмо сжал кулаки, однако сделал вид, что не слышал её и не понял содержавшегося в словах намёка. То, что через несколько дней обитателям Орба предстояло выдержать осаду одного из вероломных соседей, знали почти все. Ещё с утра к стенам замка начали стягиваться крестьяне с приграничных наделов. Везя с собой скот и имущество, люди надеялись избежать разграбления и спасти собственные жизни. Но семейства крестьян были столь многочисленны, что внутрь решили пускать лишь тех, кто был бы полезен во время вражеского штурма.
Уязвлённая упрямым молчанием мужа, мадам Гионна взглянула на него крайне неодобрительно.
— Вы затеяли глупость, ваша светлость, — добавила она, грузно поднимаясь и кидая на пол салфетку. — И уж теперь нет ни одного человека, способного остановить эти безумства.
Высказавшись, графиня развернулась и, ни с кем не простившись, удалилась к себе в сопровождении одной лишь служанки. При этом мадам Гионна, по-видимому, ничуть не смутилась свирепого взора супруга. Уж она-то хорошо знала, что укол, содержащийся в её словах, пришёлся в самое сердце гордого старика.
Их старший сын — Гильом де Вьенн — справедливо считался одним из сильнейших рыцарей во всей Бургундии. Он одинаково свободно управлялся и с копьём, и с палицей, был отменным наездником, а в искусстве владения мечом этому кавалеру едва ли нашёлся бы равный даже при дворе самого Людовика VII. Однако характер старший из сыновей графа имел столь вспыльчивый и дерзкий, что с лёгкостью наживал себе врагов, хотя и друзей имел немало. А что до самого родителя, Гильом нередко оспаривал его приказы, и почти всегда поступал так, как ему самому было угодно. Наконец, около года назад, уставший от жалоб соседей и постоянных ссор с непокорным сыном Жерар де Вьенн в порыве ярости прогнал Гильома со своих земель, лишив его права на наследство и титула. Всё произошло из-за пустячной ссоры, и, разумеется, убитая горем мать никак не могла смириться с потерей горячо любимого отпрыска.
Когда тяжёлые шаги мадам Гионны стихли, трапеза продолжилась. Однако уже через пару минут Бьянка нашла перепёлку недостаточно прожаренной и велела пажу вернуть блюдо на кухню. Проводив поварёнка суровым взглядом, старый граф отчего-то закашлялся, как следствие, побагровел, а после раздражённо рявкнул, обращаясь к старшей из дочерей:
— Радуйтесь, дочь моя! Вчера ваш пылкий обожатель, а точнее, мерзавец, желающий во что бы то ни стало оттяпать наши родовые земли, сеньор де Брансион прислал мне перчатку! Подлец попытается взять замок приступом, и чёрт его знает, сколько у нас времени, чтобы подготовиться к осаде.
Собравшиеся за столом невольно зашумели. Сеньоры де Вьенна уже не скрывали давно сдерживаемого возмущения, дамы же выражали сильное беспокойство, перешёптываясь между собой. Впрочем, такая картина была делом обычным, если речь заходила о Роббере де Брансионе, или, как его ещё называли, Руанском дьяволе. Этот молодой рыцарь происходил из знатного, но обедневшего рода, и давно пытался посягнуть на законные владения своего сюзерена. Люди Роббера нападали на домены графа, угоняли скот его несчастных крестьян, нещадно сжигали поля и жилища. Всеми этими злодеяниями, разумеется, мог бы похвастаться и Гильом де Вьенн, но он стал изгнанником, а значит, получил достаточное наказание за содеянное. Однако никогда ещё Руанскому дьяволу не приходило в голову осаждать замок самого землевладельца, и подобная дерзость наводила на мысли, что на сей раз он действовал не один.
Тем не менее, на едкое замечание отца Беатрисс лишь поджала губы и холодно поинтересовалась, не поднимая глаз от своего блюда:
— Чего же он хочет от нас, батюшка?
— Так уж известно, чего! Жениться на вас, душа моя, и прибрать к рукам Сален, а то и Макон в придачу! — продолжил старик с горячностью, которая всегда наблюдалась у него после разговора с супругой. — И с кем же, позвольте спросить, я должен защищать Орб?! Разбойник Гильом позорно предал нас, полоумный святоша Гоше не расстаётся с молитвенником, Рено — глупый как пробка пьяница, а наглец Этьен — всего лишь никчёмный покалеченный мальчишка!
Закончив речь, старик взял драматическую паузу и, обведя глазами собственных детей, добавил с кислой миной:
— Но это вовсе не значит, что замок сдастся на милость этого похотника Брансиона. Я принял вызов и не отступлюсь!
Последнюю фразу граф прокричал так, словно хотел, чтобы его услышали не только собравшиеся в зале вассалы, но и мадам Гионна, находящаяся в своих покоях. Между тем слова, явно рассчитанные на мать, неожиданно более подействовали на сына.
Не успел старик закончить, как со своего места уже подал голос упорно молчавший до того Этьен де Вьенн. У младшего из сыновей графа были длинные тёмные волосы, небрежно перевязанные тесьмой, а глаза имели тот чистый оттенок синего, что встречается только у жителей Сален — провинции, откуда произошла его мать. Из-за ранения, полученного под стенами крепости Лурдон, Этьен лишился правой руки. Это досадное обстоятельство не лучшим образом повлияло на и без того диковатый нрав Этьена. Его замкнутость и упрямство сильно раздражали отца, что, разумеется, сказывалось на их взаимоотношениях. Кроме того, унаследовав тяжёлый характер старого графа, более всего на свете Этьен обожал свою мать и ныне опального брата.
— Отец, не вы ли сами изгнали Гильома, лишив наследства? — сердито заявил он, бесцеремонно перегнувшись через стол. — А что до себя, то при осаде аббатства Клюни ваша светлость вовсе не сочли меня никчёмным мальчишкой.
Услыхав столь дерзкий ответ, Жерар де Вьенн вскочил со своего места и зарычал, ударив кулаком по столу с такой силой, что серебряный кубок, стоявший неподалёку, перевернулся и со звоном упал на пол.
— Не сметь! Всякая вошь станет повышать здесь голос, и на кого?! На собственного отца?! Этьен де Вьенн, напоминаю, что покуда вы ещё не стали сеньором де Ваданс, вы имеете честь жить на моих землях, находиться в моём замке и есть мой хлеб! Посему, как своему сыну и первому слуге, приказываю — отправляйтесь в часовню, дабы в течение всей ночи умерщвлять плоть свою, принося покаяние в грехе непослушания родителю! Я всё сказал, извольте выполнять, или вас препроводят туда насильно!
Люди за столом снова загудели в тревожном ожидании того, во что выльется его ярость, а бледный напряжённый Этьен хранил упорное молчание. Наконец он склонил голову и сухо произнёс:
— Как будет угодно вашей светлости.
После того как Этьен стремительно покинул залу, жаркие дебаты за столом возобновились с новой силой. Мужчины принялись громко обсуждать оборонительную тактику, ссылаясь на свой или чужой опыт, перечислять достоинства замка или указывать на его слабые места. В процессе беседы среди пирующих то и дело вспыхивали ссоры, которые тут же сходили на нет, разбавленные кубком доброго вина и дружным смехом. Однако всеобщее возбуждение, казалось, никак не сказывалось на Беатрисс. Внешне она, по своему обыкновению, оставалась спокойной и сдержанной.
— Прошу простить меня, батюшка, но накануне осады разумно ли заставлять брата истязать себя? — обратилась она к отцу, словно бы не замечая ничего, происходившего вокруг неё.
В этой холодной красавице скромность и смирение причудливым образом сочетались с твёрдостью и прямотой. Хотя слова дочери и показались Жерару неуместными, тем не менее, старик лишь покачал головой и устало произнёс:
— А что прикажете ему делать? Одной рукой рыть колодцы, укреплять ров, таскать мешки с солью и просом? А может, из него выйдет хороший лучник? Не смешите меня, дочь моя… Есть вероятность, что с достаточно сильной левой Этьен ещё устоит в ближнем бою как мечник, но при осаде замка калеки совершенно бесполезны.
Он отхлебнул из поданного слугой кубка и продолжил уже более раздражённым тоном:
— Вашего братца и его волчицу-мать надо бы выставить за ворота, как лишних ртов. Пусть побираются, может, наши враги, сжалившись, кинут им часть своих объедков.
Ответом графу послужил дружный одобрительный хохот пирующих рыцарей, но Беатрисс и бровью не повела, оставаясь к насмешникам абсолютно равнодушной.
— Как вы можете быть таким жестоким? — заявила она холодно, глядя исключительно перед собой. — Матушка вам супруга перед Господом, а Этьен был ещё слишком юн, когда вы пожелали взять его на битву, а затем молились об исцелении ран. И если уж наше положение так плачевно, не проще ли выдать меня замуж за Роббера де Брансиона, дабы избежать столь пагубных последствий?
— Замуж?! — воскликнул старик, всплеснув руками. — Ну уж нет, дочь моя, ваша рука слишком дорого стоит, а Гумберт Бургундский слишком стар, чтобы дожидаться созревания Александрины или Иды! Кроме того, я уже отправил гонца в замок Базош за подкреплением. Герцог своей невесты никому не уступит, уж будьте уверены, особенно, когда за неё отдают большую часть Салена. Так что, увы, красавица. Видно, на роду вам написано стать женой этой ходячей мумии Гумберта, а не молодого жеребца Роббера.
И вновь своды обеденной залы сотряслись от дружного смеха. Кто-то из вассалов затянул любимую песню хозяина, и тут же хмельные низкие голоса со всех сторон подхватили её:
— Повсюду мир — а всё ж со мною Ещё немножечко войны. Тот да ослепнет, чьей виною Мы будем с ней разлучены!
— А после победы неплохо бы наведаться к Робберу! — радостно воскликнул уже порядком пьяный Рено, безуспешно пытаясь прилюдно ущипнуть жену за грудь. — Говорят, у него в Руа отличные винные погреба! Ответ отца не заставил себя ждать. Жерар де Вьенн добродушно отмахнулся, наливая себе ещё бургундского: — Вам бы всё пить, сын мой. Хотя, клянусь Богом, идея мне по душе. Последние слова его воины встретили ликованием. Уже давно многие из них хотели поквитаться за свои обиды с Руанским дьяволом, но без позволения господина не смели этого делать. Теперь же, после благополучного исхода осады, в коем никто из собравшихся не сомневался, каждому мог представиться шанс похозяйничать на землях ненавистного Брансиона. И лишь чуждая царившему за столом возбуждению Беатрисс сухо произнесла, словно рассуждая вслух: — Нужно ещё пережить осаду, а уж после… — Не каркайте, дочь моя! — грубо перебил её Жерар, щедро раздавая мясо охотничьим псам, вертящимся у его ног. — И подите-ка к себе. Тоже мне, Прекрасная Елена — теперь ваше дело плакать и молиться, а не раздавать мужчинам советы. В ответ на это грубое предписание Беатрисс поднялась со своего места и, учтиво поклонившись сначала отцу, а затем гостям, произнесла: — С вашего позволения, батюшка, и доброй ночи, господа. Когда же и многие другие женщины и даже Гоше последовали её примеру и откланялись, всеобщее ликование за столом только усилилось. Пирующие вновь грянули припев, а запыхавшиеся слуги еле успевали подносить новые кушанья.— Их мир не для меня, С войной в союзе я, Ей верю потому, А больше ничему!
***
Этьен стоял на самом верху крепостной стены и тревожно вглядывался в узкую полосу леса, начинающуюся прямо за ржаными полями. Ночь была тиха и светла. Иногда из-за земляного вала, отделяющего покинувших свои дома крестьян от обитателей замка, слышалось низкое коровье мычание или пронзительный плач младенца, но эти случайные звуки вовсе не нарушали окружающей тишины, а, скорее, подчеркивали её: когда шум исчезал, безмолвие ночи казалось Этьену абсолютным. Порывы лёгкого ветра то и дело трепали его чёрные волосы, выхватывая и путая непослушные пряди, и тогда Этьен сердито смахивал их со лба левой рукой, не отрывая глаз от наполненного темнотой пространства впереди себя. Глядя на лес, он невольно вспомнил, как однажды, ещё ребёнком, сбежал от няньки в надежде проверить, сколько шагов отделяет замок от этих далёких деревьев, и правда ли, что после заката солнца в кронах дубов можно увидеть лесных ведьм или эльфов, которые мечутся среди листвы, будто бабочки в паутине. Если бы не Гильом, никто и никогда не нашёл бы его там. Этьен помнил гнедую кобылу Марго, горячую и беспокойную, и то, как она нюхала мох, пока Гильом уговаривал брата вернуться. На самом деле в чаще не оказалось ни ведьм, ни эльфов, а, к его горькому разочарованию, были лишь тьма, сырость и тишина. — Так-так, сын мой, видно, наш добрый Гоше молится о спасении заблудших душ в полном одиночестве. Ну что же, хоть какой-то прок от него. Голос отца заставил Этьена обернуться, однако он не почувствовал ни страха, ни угрызений совести за то, что посмел ослушаться приказа. — Я не был в часовне, если вы об этом, — произнёс Этьен сухо. — А ну, подсоби-ка мне, парень, — кивнул ему отец, протягивая руку. Грузный старик не без труда преодолел подъём, и теперь пот градом катился по его раскрасневшемуся лицу. Наконец, опершись на плечо сына, он тяжело сел и произнёс, борясь с одышкой: — А я, как видишь, о том догадался. Уверен, реши ты вдруг сделаться аббатом, хорошего священника из тебя бы не вышло. На это Этьен лишь равнодушно пожал плечами, развернувшись к отцу лицом. — Из меня теперь даже могильщика хорошего не выйдет, как вы верно изволили заметить. Выслушав сына, Жерар де Вьенн лишь странно усмехнулся, но усмешка его была скорее добродушной. Переведя дух, он снова поднялся и, подойдя к Этьену, остановился рядом, опершись большими тяжёлыми ладонями о выступающие каменные зубцы. Теперь оба смотрели в ночь, а ветер, налетевший со стороны леса, приятно обдувал их, располагая к беседе. — В пору, когда вассалы Жана де Монфуко впервые осадили Мерсен, мне едва исполнилось десять, — наконец произнёс Жерар, разглядывая звёздное небо. — То было начало августа, и жара стояла жуткая. Помню, матушка распорядилась рыть во дворе ямы для сбора дождевой воды, но с неба так и не упало ни одной капли. Мой отец — твой дед, Гильом де Макон — был жуткой старой задницей. Я ненавидел его примерно как ты меня сейчас. Так вот, этот злодей послал меня с остальными мужчинами на крепостной вал, ему хотелось, чтобы подступы к стенам были получше укреплены. На дне большого рва надлежало установить острые деревянные колья, точно частокол — работёнка трудная, внимания требующая и сноровки. Деревянный кол надобно было сначала как следует заточить топором, затем аккуратно спустить в ров, а уж после под правильным углом вбить в землю примерно по колено. Оказалось, что на жаре такое далеко не каждому по силам. Людей мучил и нестерпимый зной, и голод, а от проклятых мух не было никакого спасения. Иные от всего этого теряли сознание и, не удержавшись на валу, падали вниз прямо на только что вбитые колья. На минуту граф прервал своё повествование, чтобы прокашляться, но после заговорил опять: — Понятно, что от меня, мальчишки, там вовсе не было толку, мешался под ногами, и всякий работник шпынял меня, как надоедливую собачонку. Наслушался я тогда брани, но отец, несмотря ни на что, упрямо гнал меня на работы вместе со всеми. Помнится, я был зол… Однако, лет эдак через восемь, когда папаша мой отошёл в лучший мир, а подлые Монфуко опять напали на нас, я уже отлично знал, что надобно делать с этими проклятыми рвами, да и не только. Мой старик оказался прав — на войне как на войне, а слёзы и жалость — бесполезная трата сил и времени. Тут граф оторвал взгляд от ночного неба, и Этьен вновь ощутил на своём плече знакомую тяжесть его руки. — Иди-ка ты спать, завтра нам всем предстоит нелёгкий день. Враг у ворот, а дела сами себя не сделают. Я подниму вас, бездельников, на рассвете, так что советую хорошенько выспаться, а не мечтать полночи о голых девках. Ручаюсь, в твоём-то возрасте нет на свете ничего слаще, да только и любовь со всякими там сердечными муками — занятие пустое и неблагодарное, уж поверь мне. Ступай же. Последние слова были сказаны с тем неприкрытым раздражением, с каким старый граф имел обыкновение общаться со всеми своими домочадцами. Коротко поклонившись, Этьен удалился, оставив отца наедине с самим собой.***
Было уже довольно поздно, но в своей опочивальне Бьянка де Вьенн никак не находила покоя. Молодая женщина, разбуженная среди ночи, примерно четверть часа безуспешно сопротивлялась настойчивым домогательствам пьяного мужа. Когда же наконец ей удалось кое-как спихнуть Рено с супружеского ложа, тот громко заявил, потирая ушибленный бок: — Да что такое происходит?! Мне нужен сын, мадам, и я намерен его зачать! — Поимейте же совесть, скоро рассвет, а я и глаз не сомкнула! — фыркнула Бьянка, брезгливо отворачиваясь. Рено, однако, лишь рассмеялся и, весело подмигнув, пропел:— Дружок меня манит Прилечь на ложе, Рассыпал он цветы да хмель. А кто-то станет и Смеяться позже, Сыскав подобную постель. Сломлен шиповник — Тандарадай — В грехе любви нашла я рай.
Плюхнувшись на постель, Рено громогласно расхохотался и, заключив супругу в объятия, принялся пылко целовать её лицо и шею. Несчастная Бьянка же кривилась от отвращения, стараясь, насколько это возможно, уберечь свою нежную кожу от его колкой щетины. — Да чёрт же с вами, делайте, что хотите, только умоляю, поскорее! — наконец воскликнула она в отчаянной попытке освободиться. — За что мне такое наказание?! Ответом ей стал новый взрыв смеха Рено, который уже влез на жену, не удосужившись даже раздеться. — Супружеский долг, мадам, не есть наказание для женщин, но благо, — заявил он, грубо разводя ноги Бьянки. — Вот когда вы трижды станете матерью, я, возможно, возьму себе любовницу, а вас, уж так и быть, оставлю в покое. Однако не успел Рено приступить к делу, как его остановил тревожный шёпот жены: — Там за дверью кто-то есть! Неужели за нами подглядывают?! Да как они посмели?! Бьянка с силой скинула с себя мужа. Теперь она, раскрасневшаяся, сидела на краю постели, нервно кутаясь в мех. Увидев испуг супруги, Рено и сам рассвирепел не на шутку. Вскочив на ноги, он решительно направился к двери, рыча, словно раненый лев: — Да быть того не может! Не тужи, душенька, уж я теперь сам всё проверю, и, коли кому пришла в голову этакая гнусность, я тотчас же найду развратника и отсеку его поганые яйца! Тем не менее, оказавшись за дверью с ножом в руке, Рено к своему немалому удивлению нос к носу столкнулся со старшим братом Гоше. Тот был бледен и смущён явно не меньше несчастной Бьянки. Наконец Рено опомнился и произнёс, не скрывая изумления: — Какого чёрта тебе понадобилось возле нашей спальни? Гоше стыдливо закрыл лицо руками. — Прошу прощения, брат, меня привело сюда важное дело, но я, кажется, так не вовремя, что никак не найду слов… Смешавшись, молодой человек принялся тереть воспалённые глаза, давно не знавшие отдыха. — Будет тебе, — сердито буркнул Рено, отводя брата в сторону. — Выкладывай, чего там стряслось? Под его пристальным взором Гоше сначала долго колебался, затем, когда Рено совсем уж начал терять терпение, заговорил, виновато потупив взор: — Мне было видение… Вчера во сне я узрел святого Петра. — Скоро помрёшь, должно быть, — перебил его Рено, недовольно поежившись. Вещие сны или видения, как называл их Гоше, последнее время случались у него довольно часто. Святая Маргарита предупреждала о засухе, белый единорог (символ Девы Марии) предостерегал от пожара, но, так или иначе, никаких особенных бедствий не случалось ни в замке, ни в его окрестностях. — Возможно… — не понял иронии Гоше и продолжил всё тем же торжественным тоном: — Так вот, в этом видении святой показал мне осаду крепости: орудия, мечущие камни, трупы врагов, штурмующих стены воинов, огонь и стрелы. И вот, среди нападавших я вдруг увидел белого рыцаря в алом плаще. Его доспехи сияли на солнце, а на гербе красовался лев, попирающий змея… Рено, наш брат Гильом, кажется, примкнул к Брансиону вместе с рыцарями Шалона. Гоше замолчал, скорбно склонив голову, однако его слова, казалось, не произвели на Рено никакого впечатления. — Так и что с того? Сестрица Жанна уж давно писала из Боже отцу о женитьбе отступника на девице де Шалон. Как будто трудно было догадаться, что Гильом станет делать, получив столь солидное пополнение войска. Надеюсь, блаженный братец, у тебя найдётся ещё хоть одна веская причина прерывать священное время уединения супругов? Его сердитый тон заставил Гоше вздрогнуть. Будучи кротким и пугливым, он с детства не выносил шума и брани, поэтому большую часть жизни провёл в резиденции своего дяди Теодерика, архиепископа Безансонского, и разительно отличался от остальных детей старого графа. — Есть ещё кое-что, — робко пробормотал Гоше, подходя чуть ближе, словно боясь быть подслушанным. — Дабы исполнилось пророчество святого Петра, о коем я вынужден умолчать, мне необходимо получить у батюшки разрешение отбыть в аббатство Клюни с теми несчастными, кому не нашлось места в замке. Нынешний аббат Клод Ле Ко — добрый приятель его святейшества, уверен, он не откажет в убежище племяннику архиепископа. Тут от меня нет никакого прока, а в Клюни я и паства могли бы молиться о защитниках замка, если, конечно, на то будет воля Божья, и мы сумеем не встретить по пути отряды разбойника Роббера и… Гоше осёкся, не смея произнести имени старшего брата, тем не менее, Рено отлично понял, о ком идёт речь. При встрече с вражеской армией сын де Вьенна будет взят в плен. Участью крестьян, скорее всего, станет смерть. Выслушав его, Рено задумчиво почесал затылок. — Хм, тут надобно всё обдумать, я бы точно не рисковал собою ради пустых снов да какого-то сброда. И потом, чего ты от меня-то хочешь? — Видите ли, — неуверенно начал Гоше, — я никак не могу решиться на разговор с батюшкой, и если бы кто-то изложил графу суть дела… Любое промедление сейчас опасно, но, стоит только мне взглянуть на отца, язык словно немеет, и все мысли в голове путаются. — Погоди-ка, братец, — тут же замахал руками Рено, — уж не хочешь ли ты, чтобы я рассказывал старику про всякие там божественные откровения? Ну уж нет, я в твои голоса и прочее никогда не верил, охота выставлять себя на смех — пожалуйста, только в одиночку. Закончив разговор, Рено быстро направился в спальню, Гоше же застыл на месте, не решаясь даже поднять взгляд и уж тем более остановить брата. — Я могу убедить отца дать тебе отряд и сам поеду во главе. Голос Этьена заставил Гоше обернуться. Он увидел младшего брата, неподвижно стоящего у стены. Глаза Этьена, казалось, совершенно ничего не выражали, но плотно сжатые губы говорили о решимости и твёрдой воле осуществить задуманное. — Отряд? — зачем-то растерянно переспросил Гоше, на что Этьен только пожал плечами. — Кто-то же должен сопровождать вас, верно? В замке на счету каждый здоровый мужчина, боюсь, другой охраны граф выделить не сможет. Гоше на секунду задумался. Он знал о непростых отношениях братьев, и это мешало принять окончательное решение. Бешеный нрав Гильома проявился ещё в детстве. Старый граф строго наказывал сына за жестокие выходки, но мадам Гионна, казалось, не видела в любимце никаких изъянов. Именно с матерью порывистый и резкий Гильом становился нежным и послушным сыном. Поскольку приступы безудержного гнева случались с Гильомом довольно часто, многие вассалы попросту боялись, а кое-кто даже отказывался присягать ему. Однако в военном деле равных Гильому не было. По всей Бургундии он одерживал громкие победы над соседями, присоединяя к графству новые замки и домены. Как бы то ни было, молодой де Вьенн вынудил считаться с собой даже могущественного герцога Гумберта II, заставив дать обещание жениться на своей сестре Беатрисс. — Но… Этьен, это большой риск, и… — пролепетал Гоше, но тут же был прерван. — Так да или нет? — теперь Этьен смотрел на него, не скрывая раздражения. Казалось, для самого Этьена вылазка из замка значила куда больше, чем просто сопровождение крестьян, но осторожный Гоше предпочёл умолчать об этом подозрении. — Преклоняюсь перед вашим бесстрашием, — выпалил он скороговоркой. — Уверен, святой Пётр не оставит нас. Однако Этьен лишь помрачнел, бросив ему напоследок: — Плевал я на Петра, мне бы только добраться до этого мерзавца.***
Утро выдалось туманным и сумрачным. Над замком и окрестностями нависли тяжёлые грозовые тучи, которых никто не ожидал после столь ясной ночи. Мадам Гионна почти не спала и оттого чувствовала себя неважным образом. Несмотря на то, что из-за стола она вышла первой, почти до рассвета графиня молилась у себя в опочивальне, потом легла, но глаза её никак не хотели закрываться, и сон не шёл. Теперь же, сидя у раскрытого окна, графиня молча смотрела на то, как во внутреннем дворе суетились поднятые по тревоге слуги и солдаты мужа. Рядом стояла служанка, которая медленно и аккуратно расчёсывала волосы хозяйки дорогим черепаховым гребнем. — Есть ли новости из Боже, Мадлен? Наша старшая дочь уже должна была разрешиться от бремени, — произнесла мадам Гионна тоном скорее безразличным, чем озабоченным. Жанну — первую из своих детей — графиня не особенно любила, считая чересчур болтливой и легкомысленной. Однако после того, как Жерар де Вьенн выдал дочь за французского барона Одрика де Боже, мадам Гионна испытала сильное разочарование. Руку девушки мать обещала своему племяннику Парису де Коленьи, но этим планам не суждено было сбыться. — Нет, мадам, вестей ещё не было. Мадам Жанна писала лишь тогда, на Пасху, — поспешила напомнить служанка. — Вы же сами изволили мне его прочесть. В том письме она говорила, что ваш внук Жоффруа, хвала Небесам, пошёл на поправку, а маленькую Адель снова покусал поросёнок. Вместо ответа графиня поджала пухлые губы. — Ах да, мадам! — Мадлен наморщила лоб. — До меня дошли слухи, что господин Гильом, он, кажется, женился, и находится теперь в замке Дюн. Жена молочника сказала, что даже сама его видела и нашла в добром здравии. Правда, ещё она заметила, что господин Гильом был один, потому что мадам Клеменция будто бы в положении, и лекарь запретил ей длительные поездки. Однако же, злые языки болтают, что молодые не ладят меж собой, и что старый Шалонский граф дочь свою чуть ли не проклясть грозился. Ещё прошёл слушок, что наш господин Гильом взял бедняжку силой, и уж ей пришлось тогда согласиться на брак, чтобы честь свою не запятнать. Всё это в точности было в том письме, мадам. Однако же… Мадлен собиралась сообщить что-то ещё, но графиня резко развернулась и осадила её. — Довольно, дерзкая! — строго прикрикнула мадам Гионна, отнимая гребень. — Как смеешь ты повторять всю эту грязь?! Пошла прочь, и не смей показываться мне на глаза до самого вечера! Мадлен поспешила удалиться, а мадам Гионна отошла от окна и, открыв шкатулку с драгоценностями, тяжело опустилась с ней в кресло напротив медного зеркала. Глядя на своё отражение, она задумчиво вынимала из ларца ту или иную вещь, ненадолго прикладывая к шее. Затем, насладившись видом, отправляла украшение обратно всё с той же странной отрешённостью. И действительно, мысли графини были теперь далеко. В мутном зеркале видела она отнюдь не себя, а любимого сына, таким, каким запомнила накануне его отъезда в Палестину. Несмотря на то, что лицом Гильом де Вьенн пошёл скорее в отца, это вовсе не мешало матери мысленно любоваться отпрыском, ведь ростом он был много выше Жерара, имел превосходное сложение, а густым рыжим локонам вполне могли бы позавидовать иные бургундские красавицы. Тем не менее, характер, равно как и имя, молодой человек получил от деда по мужской линии, и с этим мадам Гионна предпочла просто смириться. В юности она часто наблюдала за жестокими выходками своего свёкра. Потому, осознав, что нечто подобное происходит и с её старшим сыном, графиня особенно не удивилась. Однако, несмотря ни на что, Гильом оставался её любимцем. Вероятно, такая болезненная привязанность к наследнику объяснялась рождением у Вьеннов после свадьбы сразу трёх дочерей подряд, двое из которых умерли, не прожив и недели. А может, причина крылась в чём-то ином, но, как бы там ни было, Гильома графиня боготворила, а своенравный и жестокий мальчик на удивление отвечал ей взаимностью. Ко всем же остальным детям отношение мадам Гионны было одинаково ровным, и только к диковатому и замкнутому Этьену она испытывала некое подобие тёплого материнского чувства. О том, что сыновья дружат меж собой, графиня знала едва ли не лучше всех, и это обстоятельство не могло не радовать её сердце. Когда же старший оказался в изгнании, младший стал для несчастной матери отдушиной. — Надеюсь, вы тут, жёнушка, иначе какого чёрта я в свои лета тащился вверх по лестнице?! — решительный стук в дверь и голос мужа грубо прервали поток невесёлых раздумий графини. Оглядевшись по сторонам, она поправила одежду и, убрав подальше шкатулку, произнесла как можно более спокойно и уверенно: — Войдите, муж мой. Однако вы могли бы не утруждать себя столь изрядно, а послать за мной Жако или всякого другого из свободных слуг. В ответ Жерар лишь проворчал, тяжело переступая порог: — Нет у меня свободных, мадам, уж нынче я сам у себя на побегушках. Приветствуя супруга, мадам Гионна поднялась и поклонилась вошедшему с истинно королевским достоинством, на что тот лишь раздражённо отмахнулся: — Оставьте свои церемонии, душенька, да велите Мадлен подать кувшин холодного пива или хотя бы воды, на дворе нестерпимо душно. Отойдя в смежную комнату, графиня кликнула служанку, затем, передав ей распоряжение хозяина, вернулась и присела на пуф прямо напротив распластавшегося в кресле графа. — Гроза, верно, собирается, оттого и воздух тяжёлый, — сухо произнесла она, разглядывая супруга. — Вы хотели о чём-то поговорить со мной? — В точности так, мадам, хотя, видит Бог, «хотел» слово тут вовсе не подходящее, ну да вы мать, и ничего не поделаешь — надобно известить. Едва расслышав его слова, мадам Гионна невольно насторожилась, но, сумев совладать с собой, спросила тоном почти безучастным: — Так речь пойдёт о ком-то из детей? На это старик утвердительно кивнул, добавив не без сарказма: — Да, дорогая, о Гоше и Этьене. Вообразите, оба наши молодца просили благословения с небольшим отрядом отбыть в аббатство Клюни, уж не знаю, для чего. Думаю, один для богомолья, а второй для того, чтобы доказать, какой он есть бесстрашный вояка. Так вот, женушка, я их отпустил, и теперь вам это известно. Мадам Гионна вскочила с места и принялась ходить взад и вперёд по комнате, нервно хрустя пальцами. Такое поведение было вполне в её духе — и к метаниям супруги граф остался безучастным. — Это неслыханно! — наконец произнесла мадам Гионна, заметно повысив голос. — Скажите мне, ради всего святого, каким же чином подобные безумства приходят в вашу старую голову?! Мальчишек тут же поймают и, в лучшем случае, запросят выкуп, а про худший я не могу даже и помыслить! Несмотря на гневный тон супруги, внешне Жерар сохранял хладнокровие, отнюдь ему не свойственное. — Совершенно верно, очень вероятно, что их возьмут в плен, — подтвердил он, принимая от Мадлен большую кружку домашнего пива. — А знаете ли вы, кто выступит против нас на стороне мерзавца Брансиона? Графиня, казалось, ждала этого вопроса, тем не менее, она лишь гордо поджала губы и замерла, приняв позу некоего величественного изваяния. С недавнего времени мадам Гионна начала испытывать опасения, что, обретя утраченную власть, её старший сын попытается силой восстановить свои права на Вьенн или Макон, однако до сего дня оставалась надежда, что произойдёт это только после смерти супруга, при дележе наследства. Теперь же ситуация явно складывалась иначе, а иллюзий относительно сыновней почтительности Гильома графиня, увы, не питала. — Да-да, голубушка, это ваш ненаглядный сынок, посягнувший на родного отца и собственную семью, — безжалостно озвучил её мысли Жерар. — Так вот, я уверен, первым делом он захочет видеть своего младшего брата, и уж точно видеть его живым. — Что вы задумали? — графиня обернулась. Она не знала, насколько хорошо старик де Вьенн осознавал природу отношений, связывающих братьев, и оттого сердце её забилось учащенно. Сама же мадам Гионна предпочитала в эту тему не углубляться, стараясь принимать вещи такими, какие они есть. — Ничего особенного, мадам. Хочу, чтобы Этьен заставил наших врагов если не свернуть военные действия, то уж хотя бы повременить с осадой замка. Граф произнёс последнюю фразу так уверенно, что графиня даже усомнилось в серьёзности его намерений. Однако мадам Гионна хорошо знала, каким хитрым и непредсказуемым мог быть её супруг. — Изволите шутить, господин мой? Как же возможно остановить осаду? — Остановить или приостановить, — граф утомлённо откинулся на спинку кресла. — Как человек, имеющий военный опыт, душенька, открою вам секрет — потеря одного из командиров накануне сражения вполне способна лишить армию боевого духа. — Да о чём вы толкуете, не могу понять?! — не на шутку встревожившись, воскликнула мадам Гионна. Глядя, как она вновь принялась нервно метаться по комнате, Жерар добавил сухо и прямо: — Наш меньшой сын жаждет убить отступника, и, думаю, причина у него весомая. Слова мужа подействовали на графиню как удар кинжала. Щёки её мгновенно вспыхнули, затем побледнели, и тут же приятное полноватое лицо исказила гримаса гнева. — Что?! Как вы… Да как вы смеете?! — зашипела мадам Гионна, задыхаясь от ярости. — Этьен никогда, слышите, никогда этого не сделает! — Как ни жаль, но я разделяю ваше мнение, жена, — ответствовал он равнодушно. — Чтобы совершить подобное, надобно иметь железную волю. А ею ни тот, ни другой не обладают. Дикий волчонок Этьен ещё очень зелен, а тот шельмец, что раньше назывался моим сыном, слишком горяч, да ещё и впечатлителен, как баба. По моему разумению, убийства и вовсе не произойдёт, нам бы хоть время выиграть для пользы дела. После того, как он умолк, мадам Гионна, скрестив руки на груди, бессильно опустилась на пуф. — Вы чудовище, Жерар де Вьенн, — произнесла она устало, — я родила вам четверых здоровых сыновей, одного из которых вы прогнали, а двоих отправляете на верную погибель. Не знаю, найдётся ли на свете мать несчастнее меня, и жена, столь же униженная и бесправная. Сколько боли и душевных мук стерпела я от вас. Ума ни приложу, в чём я так повинна перед Богом, что заслужила всё это. В ответ старик заметно приосанился и заговорил, внимательно глядя на супругу: — А вы, мадам, вероятно, предпочли бы видеть сыновей своих разодетыми в бархат щеголями, толстыми и ленивыми, как ручные болонки? Балы, охоты, скачки, разнообразные увеселения — по-вашему, так должна протекать жизнь наследников славного дворянского рода? Тут граф сделал паузу, якобы ожидая от жены разъяснений, которых, само собой, не последовало. — Так вот, сударыня, — продолжил он с горячностью, — у меня иные представления о мужских занятиях, и уж коли охота вам цеплять кого-то к собственной юбке — извольте, для этого имеются целых три незамужние дочери, и не лезьте в дела, далёкие от танцев, побрякушек и вышивания! Кроме того, запомните, мадам: принять смерть на поле боя с оружием в руках — есть благо и великая честь для рыцаря. А что касаемо ваших горестей, поверьте, я натерпелся не меньше. И советую оставить эту тему, дабы не наговорить друг другу дерзостей. Закончив речь, Жерар де Вьенн поднялся, всем своим видом показывая, что разговор окончен. Графиня тем временем вскочила и, поравнявшись с мужем, судорожно схватила его за руку. — Я прошу вас, умоляю, опомнитесь! — зашептала она скороговоркой, стараясь заглянуть в глаза Жерара. — Пощадите хоть Этьена, подумайте, кому передадите вы титул и земли?! Но тот лишь зло рассмеялся супруге в лицо: — Да полно вам, матушка, у меня обширная родня — уж пускай сам Господь решает, кто достоин стать графом де Вьенн, де Макон, сеньором Сален и прочее, а кто только зря позорит честное имя предков. — Но как же так?! — отчаянно вскрикнула мадам Гионна в надежде хотя бы за дверью остановить упрямца, но уже и сама понимала, что все старания тщетны. Хозяин замка покинул женскую половину, не удостоив супругу ответом.***
После напряжённого разговора с женой Жерар де Вьенн направился сразу во внутренний двор, где работа кипела с самого рассвета. Однако, проходя мимо амбаров, старик заметил младшую из своих дочерей — пятилетнюю Иду, прямо на земле возившуюся с тряпичными куклами. Поздний ребёнок, эта маленькая девочка была отрадой всего семейства — отец особенно обожал её, и всякий раз с удовольствием рассказывал о разных вещах, веселясь и дурачась. Поэтому, подойдя ближе, граф не без труда присел на корточки и, ласково потрепав её курчавую головку, спросил: — И чем тут занята моя красавица? Услыхав вопрос, девочка подняла глаза и сказала очень серьёзно и рассудительно: — Сначала мы с Александриной играли в гости, потом они с Мадлон побежали смотреть на котлы со смолой, а я стала играть в свадьбу. После она перевела взгляд на своих кукол и стала показывать их отцу, одну за другой: — Вот это принцесса Анна, а это вот французский король Филипп, её кузен. Но я теперь играю только за Анну, потому что не люблю разговаривать за мальчишек. Сообщив это, Ида отложила куклу короля в сторону, а сама принялась усаживать принцессу на ладони графа так, чтобы та не помяла платья. — Отчего же не любишь, сердце моё? — осведомился граф, стараясь оставаться таким же серьёзным, как и его маленькая дочка. — Потому что они много ругаются, — со вздохом сообщила девочка, и уж теперь граф не смог удержаться от улыбки: — Ха, а как же? — «Чтобы тебя черти взяли!», вот так, — сообщила Ида, на что старик невольно хохотнул и, лукаво подмигнув ей, спросил: — А дамы, стало быть, не ругаются? — Нет, дамам это вовсе ни к чему, они только сердятся и топают ногами вот так. Показав, как именно топают рассерженные дамы, Ида вновь забрала у отца куклу и, вынимая из деревянного ларчика яркие лоскутки и кусочки меха, принялась сосредоточенно наряжать её. — Ух, как страшно, дорогая! — произнёс граф, наблюдая за её занятием. — А на кого же твоя принцесса сердита, уж не на Филиппа ли? — Нет, — покачала головой девочка, — она думает, что её нос очень некрасивый. — Нос? — искренне удивился граф. — Да. И теперь её возьмёт в жёны плохой жених. Услыхав это, Жерар де Вьенн уже от души расхохотался и, поцеловав дочь в макушку, встал и спросил, хитро прищурившись: — Ну что, душенька, посмотрим и мы с тобой на котлы? Чего-то они там поделывают без нас? На это Ида пожала плечами и серьёзно сообщила: — Они уж очень высоко, батюшка, я просила сестрицу Александрину поднять меня, но она не смогла, сказав, что у меня внутри, должно быть, есть что-то тяжёлое. Однако старый граф только рассмеялся и, бережно её поддерживая, уверенным шагом отправился на осмотр своих владений, напоминающих встревоженный муравейник. В этот момент на глаза ему попался Этьен. Несмотря на относительно ранний час, на нём уже была тонкая кольчуга, а тяжёлый шлем он прижимал к себе уцелевшей рукой. Заметив его, отец невольно нахмурился, однако промолчал, очевидно, предпочтя, чтобы Этьен заговорил первым, и тот не заставил себя ждать: — Дозоры ещё не выставлены, на дороге тоже чисто, как стемнеет, хотелось бы отбыть, — он замолчал, но всё же добавил после минутной паузы: — С вашего позволения, разумеется. На это Жерар де Вьенн только недовольно крякнул и, опустив дочку на землю, сказал ей ласково: — А ну, ангел мой, поди-ка ты с братцем теперь до маменьки, а то там наша толстуха Александрина уже, должно быть, весь мёд слопала. После он многозначительно взглянул на сына и, кивнув, жестом велел всем удалиться. — Иди за мной, старушка, — улыбнулся девочке Этьен, отчего та рассмеялась и, подбежав к брату, потянула его за край кольчуги в сторону донжона. — После пусть подойдёт к Фернану, — распорядился граф, обращаясь к одному из пажей, — я велел, чтобы Этьену дали нескольких смышлёных крестьян, как стемнеет — отряду откроют ворота.***
Оказавшись в покоях мадам Гионны, Этьен первым делом сдал Иду подоспевшей няньке, а потом долго раздумывал на пороге комнаты матери. Не то чтобы он хотел уехать, не простившись (очень возможно, предстоящее свидание могло стать последним в их жизни), но говорить с графиней сейчас означало бы или солгать, или безжалостно разбить ей сердце. Этьен колебался ещё и потому, что так и не решил до конца, как станет действовать после того, как его схватят. Стоя в темноте анфилады, Этьен отчего-то вспомнил, как едва не погиб под стенами Лурдона. Близился последний момент атаки, ров уже был завален, и оборонительная башня благополучно добралась до стены крепости, считавшейся доселе неприступной. Монахи под обстрелом арбалетчиков отчаянно метали огонь, чтобы поджечь подкатившую к укреплению громадину. Люди, находящиеся в башне и рядом с ней, впопыхах тушили возгорания. Но всё было тщетно, со своей боевой позиции Этьен видел, как огонь снова и снова появляется на деревянных перекрытиях, которые тлели, грозя обрушением всему массивному сооружению. Осаждённые беспрестанно лили сверху кипящее масло, смолу и даже расплавленный свинец, мешая передовому отряду подняться на самый верх башни. Несмотря на прилагаемые усилия, атака вот-вот грозила задохнуться. Солдаты, пытавшиеся прорваться выше четвёртого этажа, падали вниз один за другим, место убитых и тяжелораненых сейчас же занимали их товарищи, но всё повторялось снова. В какой-то момент Этьену начало казаться, что со всех сторон его окружали лишь трупы, стрелы, языки пламени и мечущиеся в агонии, обезображенные, но ещё живые люди. Тогда-то перед ним и возник Гильом. Он появился у западной стены словно из ниоткуда, во главе отряда из пятнадцати легковооружённых рыцарей: Роже де Бозон, Шарль Монтего, Жан де Оверни, все они в тот момент были с братом. Жак де Ружмон уже карабкался по штурмовой лестнице, когда Гильом воскликнул громко и весело: «На приступ, на приступ, за мной, ребята!», и ринулся вверх первым, прикрываясь большим деревянным щитом. За своим командиром последовали и остальные. Тех людей, что отважились подняться на стену осаждённой крепости впереди других, заранее зачисляли в смертники, но если рыцарю всё же удавалось закрепить перекидной мост, дав дорогу остальным, и при этом остаться в живых — такой человек покрывал себя громкой славой и мог рассчитывать на самые богатые трофеи. В битве при Лурдоне удача вновь была на стороне Гильома де Вьенн. Однако самому Этьену повезло гораздо меньше: уже во дворе замка во время рукопашного боя он получил серьёзное ранение в предплечье от ржавой стрелы, выпущенной из вражеского арбалета. После брат говорил, что не было ни дня, когда бы он не винил себя за то, что тогда в пылу сражения просто потерял младшего из виду. Решение отнять руку в тех условиях было единственно правильным, потому что уже к вечеру рана начала гноиться, принося ужасные страдания. Ночью начался озноб, и полковой лекарь, не теряя времени, велел Этьену зажать зубами кусок какой-то тряпки и отсёк руку прокалённым боевым топориком. В тот день жизнь для Этьена совершенно потеряла бы смысл, если бы не клятва, данная старшему брату — во что бы то ни стало снова вернуться в строй. Отогнав горькие воспоминания, Этьен постучал в дверь матери и, отворив её, шагнул через порог.***
Утро минуло, наступил полдень, подготовка к осаде уже шла полным ходом. Все за редким исключением обитатели замка трудились не покладая рук. Хозяин Орба лично обходил боевые позиции, раздавая указания лучникам и арбалетчикам. Чтобы помешать неприятелю приблизиться к стенам, старый граф распорядился кое-где завалить днище рва металлическими остриями и пиками. Дело это он поручил Рено и его людям. Не выспавшийся и разбитый, Рено страдал от духоты и неутолимой жажды, оттого-то громкую брань отцовского любимца, казалось, было слышно даже в лагере противника. — Чёрт его знает, что за пекло! — рычал Рено, обильно обливаясь потом на самом дне крепостного рва. — Пьер, куманёк, не хочешь ли сменить меня?! Эти слова Рено адресовал солдату, стоявшему на мушараби. — Как будет угодно его милости, господину графу, так и сделаю, — весело отозвался лучник, — но, вообще-то, не моё это дело, потому как я — воин, а работник из меня совсем никудышный. — Ах ты мошенник, — деланно рассердился Рено, — я, по-твоему, землекоп, или это у меня такая охота почём зря рыть канавы?! В ответ парень на стене только рассмеялся и, разведя руками, сообщил: — Не могу знать, ваша милость, вполне может быть и так. Его смех тут же подхватили все находившиеся на дне рва, в том числе и сам Рено де Вьенн. Хотя солнце скрыли тяжёлые тучи, а кое-где уже были слышны первые громовые раскаты, жара к полудню усилилась, отчего страдали все: и защитники замка, и те, кто собирался брать его штурмом. — Как там наши гости, куманёк, небось тоже в трудах, словно пчёлки?! — в очередной раз обратился к лучнику Рено, вдалбливая в землю тяжёлую железную пику. — Верно, ваша милость, готовят орудия да точат свои поганые мечи, — ответил ему Пьер, глядя вдаль из-под широкой ладони. — Дозорные у них крепкие ребята, один без носа, у другого рожа вся словно паршой покрыта. Не хотел бы я таким в лапы попасться, даже на вид — и то разбойники. Получив такой ответ, Рено удивлённо присвистнул и, позабыв про кол, уставился на молодого лучника. — Погоди-ка, Пьер, неужто ты отсюда их рожи смог разглядеть? Ну и здоров же ты врать, шельма! После он расхохотался, и смех этот вновь подхватили все присутствующие. — Нет, ваша милость, я их точно как вас видел, — возмутился Пьер. — Только не теперь вот, а вчера ночью на реке. Один из них — тот, что без носа — в воду гадил, а паршивый его стерёг. — Стерёг, говоришь? — весело хохотнул Рено. — Уж не от моего ли паскудника братца — нашему Гильому голый мужицкий зад любезнее святых ликов, так что все они там в опасности, чума на их головы! Слова его потонули в очередном взрыве смеха и острот. Лишь один Этьен, стоявший теперь на вершине рва, не радовался шутке Рено вместе с остальными. Его плотно сомкнутые губы побелели от злости, а ладонь сама собой сжалась в кулак. Он собрался было прыгнуть в ров, чтобы заставить брата ответить за свои слова, но в тот миг на его плечо легла рука старшей сестры. — Прости, Этьен, — Беатрисс мягко улыбнулась, стараясь придать своему лицу обычное безмятежное выражение. — Не поможешь ли ты мне со съестными припасами? Там столько всего доставили, боюсь, одна я не управлюсь… Осаженный так внезапно, Этьен почувствовал неловкость, и оттого злость его тут же перешла в глухое раздражение. Он бросил последний взгляд на Рено, преспокойно болтающего с одним из своих оруженосцев, и, кивнув сестре вместо ответа, решительно зашагал в сторону крепостной стены.***
Обычно работа по обустройству амбаров ложилась на плечи хозяйки замка, но графиня поспешила передать дела старшей дочери, сославшись на неважное самочувствие. По правде говоря, Беатрисс отлично справлялась и с другими обязанностями матери. Беатрисс шёл уже двадцать третий год, почти все её ровесницы к этому возрасту уже имели собственную семью и хозяйство, но Жерар де Вьенн не без протекции Гильома обещал руку дочери самому герцогу Бургундскому, однако не так давно овдовевший Гумберт с повторной женитьбой не очень-то торопился. Когда Этьен с сестрой остановились посреди широкого двора, заставленного доверху гружеными телегами, Беатрисс принялась озабоченно пересчитывать мешки, забитые солониной и овощами, однако мысли её, похоже, витали где-то далеко. — Возможно, нам всё же стоило заполнить амбары просом, оно не так скоро портится? — рассеянно спросила Беатрисс у брата, а когда ответа не последовало, добавила с задумчивой полуулыбкой: — Знаешь, Этьен, я бы предпочла родиться мужчиной и ехать в аббатство Клюни вместо тебя, потому что подобные занятия меня вовсе не увлекают. На её признание Этьен лишь холодно хмыкнул: — Ты могла бы отправиться и теперь, но, боюсь, это помешает Франсуа де Вержи сделаться кардиналом, как он того желает. Щёки Беатрисс вспыхнули. — Не понимаю, причём тут наш двоюродный кузен и его намерения, — сухо отчеканила она, — а на твоём месте я бы остереглась судить о вещах, в которых ничего не смыслю. — Если не поняла, о чём речь, тогда откуда тебе знать, смыслю я в этих вещах или нет? — спросил всё ещё угрюмый Этьен. Он хорошо знал, что дальний родственник по линии отца, второй сын маркиза де Вержи, с отрочества был серьёзно увлечён его красивой и знатной сестрой, но после чудесного избавления от оспы несколько лет тому назад пожелал принять сан священника. Однако скоро выяснилось, что амбиции Франсуа простираются несколько дальше положения простого монаха или аббата. Молодого человека привлекала кардинальская мантия, и он старался задействовать обширные связи дядюшки Жерара в Риме, дабы попасть в Ватикан и осуществить заветную мечту. Теперь де Вержи прибыл в Клюни — аббатство под защитой графа и его людей. — Мне кажется, ты не слишком опытен в делах такого рода, — всё тем же тоном пояснила Беатрисс. — Не слишком опытен, сестрица, — бровь Этьена выразительно взлетела вверх, — для чего? — Не лучше ли оставить эту тему? — Беатрисс строго взглянула ему в лицо. — Позволю себе напомнить, Этьен, что ты ведёшь разговоры о постороннем мужчине с незамужней молодой женщиной. Не будь я твоей сестрой, сочла бы это за оскорбление, однако и тот факт, что мы кровные родственники, не делает беседу для меня приятной или хоть немного более приличной. Она выдержала паузу и добавила уже менее холодно: — Ты, верно, зол на Рено и расстроен из-за матушки, и вот я — та, что всегда так горячо тебя защищала, ни за что попала под удар. Беатрисс развернулась, словно хотела уйти, но Этьен подался вперёд и быстро произнёс, неловко коснувшись её руки: — Прошу, останься, я… прости меня. Беатрисс приблизилась и, обхватив ладонями лицо брата, горячо заговорила, глядя в глаза, которые он тщетно пытался отвести в сторону: — Этьен, отец любит тебя. В чём бы ни упрекал и как бы ни обставлял свои чувства, он не сознаёт и половины своей любви. Такой уж это человек — страшится показать слабость, оттого и рычит на весь белый свет. Я тоже тебя люблю, и матушка, и даже Рено. Да-да, сейчас ты не поверишь мне, но это так! Ги очень любил тебя. И разве всей этой сердечности не достаточно, чтобы не чувствовать себя отверженным и одиноким? Беатрисс замолчала и, отпуская Этьена, перевела взгляд на крепкие стены замка. Неожиданно глаза её наполнились тоской, которую нельзя было не заметить. — Если бы у меня была хоть часть той любви, что досталась тебе… Жанну обожала бабушка, отцу нравилось возиться с Рено и младшими сестрёнками, матушка души не чаяла в вас с Ги, и даже тихоня Гоше нашёл себе доброго, заботливого наставника в лице дядюшки Тео. И только я всё это время одиноко бродила тут, как неприкаянная. Она тяжело перевела дух, а после сказала просто и спокойно: — Этьен, если ты пытался вызнать сокровенные тайны моего сердца, то напрасно. Никто и никогда не испытывал ко мне любви, и если бы Франсуа де Вержи являлся исключением, то, верно, не избрал бы служение Богу единственной целью своего существования. В отношении тебя всё обстоит иначе. И хоть никто в жизни не дорожил мною, я знаю, каково это — потерять дорогого человека. Подумай сейчас, пока не поздно, на какую чудовищную муку ты себя обрекаешь. — Он должен умереть, это не обсуждается! — Этьен отшатнулся от сестры, точно его обдало огнём. — Возможно, но не от твоей руки. Сделав так, ты лишь причинишь себе новую боль! Этьен резко развернулся и стремительно пошёл к замку, а громкие слова Беатрисс всё летели за ним вслед.***
— Господь наш милосердный, Мадлен, да где же тебя носит?! — мадам Гионна казалась сама не своя. — Хлопотала на кухне, как вы и велели… — испуганно пробормотала служанка, глядя, как графиня мечется по комнате, точно медведица, запертая в клетке. — Мадам, да на вас лица нет, уж не случилось ли чего? Графиня остановилась и, округлив глаза, совершенно безумные в эту минуту, заговорила, с жаром размахивая руками: — Он замышляет убийство! Старый боров хочет лишить меня обоих сыновей, моих дорогих мальчиков — единственную опору в старости. Что делать, Мадлен, что же мне делать?! В каком-то исступлении мадам Гионна кинулась к окну, затем безуспешно попыталась раскрыть ставни. Когда Мадлен пришла ей на помощь, пальцы и губы графини дрожали, а по лицу катились слёзы. — Да что же это делается, мадам?! — запричитала Мадлен, не без труда усаживая хозяйку на кровать. — Неужто его светлость всерьёз способен допустить подобное злодейство? — Да уж я тебе толкую о том, дурёха, старик совсем из ума выжил! Бегает по двору как полоумный, да радуется неизвестно чему! Этьен ещё ребенок, но так упрям, словно я зачала его от осла! — тут графиня крепко схватила Мадлен за руку и взволнованно зашептала, глядя в её глаза: — Ведь он решил уже, что намерен непременно убить брата, слышишь ли ты меня — убить! А коли затеянное удастся, так и сам Этьен проживёт едва ли минутою дольше. И если Орб всё же выстоит, после старик повыдаёт дочерей замуж, раздаст им в приданое все мои земли, а меня бросит тут на пьяницу Рено и его бесплодную ведьму. И буду я до конца дней своих сносить насмешки и унижения от собственного сына и новой графини де Вьенн, запертая в этих вот покоях, точно в темнице — нищая никчёмная старуха. Вот что случится, Мадлен, вот что со мною будет! Сказав всё это, мадам Гионна разрыдалась в голос, более не способная себя сдержать, Мадлен же участливо обняла хозяйку и заговорила вкрадчиво, стараясь, чтобы та расслышала каждое её слово: — Ну-ну, мадам, полно слёзы-то лить… Вспомните про свою старшую дочь, мадам Жанну, ведь она теперь баронесса де Боже. Я слыхала, муж-то её совсем плох, и, дай-то Бог, скоро ваша дочь станет матерью нового барона и одной из самых богатых женщин Франции. Напишите ей непременно. Пожалуйтесь на господина Рено и бессердечную невестку — мадам Жанна такая добрая, такая весёлая, неужели откажет она в помощи родной матери? Графиня подняла заплаканное лицо и, едва смахнув слёзы, рассеянно переспросила: — Так, говоришь, вчера и сегодня вестей от неё не было? — Нет, госпожа моя, но по нынешним временам гонцы из Франции часто запаздывают. Должно быть, мадам Жанна уже родила, и дай-то Бог, у неё снова мальчик. А если и нет, то хоть Жоффруа и в отца пошёл здоровьем, что с того? Нынешний-то барон, говорят, родился совсем хилым, даже лекарь его величества сказал, что с этакими слабыми лёгкими он и до десяти лет не протянет, а теперь поглядите-ка — ему уже тридцать два, женился и даже детей народить сумел. Нет-нет, мадам, рано вам себя хоронить заживо. Напишите сейчас два письма — одно передайте господину Гоше, пусть отвезёт его в Клюни, а другое пошлите с кем-нибудь прямо во Францию, дай Бог, хотя бы одно из них попадёт в руки мадам Жанны. А уж она непременно пригласит вас в Боже. Только, мадам, пишите так, как писала бы тоскующая и любящая мать: скажите, что страшно соскучились по внукам, и что граф и всё его окружение подвергают вас теперь из-за всей этой истории с господином Гильомом жесточайшим страданиям. Ну же, мадам, не стоит вам теперь плакать и попросту терять время! Внимательно её выслушав, мамам Гионна как будто пришла в себя. Она тяжело поднялась с кровати и, жестом велев подать бумагу и чернил, села у окна писать письмо в Боже. — А что, если Одрик не умрёт? — вновь воскликнула графиня. — Или умрёт, но титул и все земли вместо малолетнего Жоффруа унаследует Готье — младший брат барона? — Умрёт, куда он денется. — Мадлен быстро подала хозяйке надушенный кружевной платок. — Господин барон, прости меня, Господи, уже год назад выглядел сушёным, как мощи, дышал со свистом и всё больше лежал. Не думаю, что при такой болезни люди вообще способны поправиться. Мадам Гионна тяжело вздохнула, но Мадлен твёрдой рукой подала ей перо. — Не тревожьтесь ни о чём, госпожа, уж коли подойти к делу с умом и без сердца, выход всегда отыщется. Графиня лишь кивнула в ответ и, собравшись с духом, вывела на пергаменте аккуратным красивым почерком: «Милая и драгоценная моя Жанна! Как же давно Вы мне не писали, а меж тем, и о Вас, и об ангелах моих, Жоффруа и Адель, тоскую я бесконечно…» Мадлен, стоявшая теперь подле своей хозяйки, кивнула и ласково ей улыбнулась.
