Часть 2
27 апреля 2020 г., 16:46
Когда тяжёлые свинцовые тучи заволокли небо, а над тёмной стеной леса гулким эхом прокатился оглушительный громовой раскат, маленький отряд из трёх легковооруженных всадников под командованием Этьена де Вьенн выехал из потайных ворот замка Орб. Семьи крестьян, возглавляемые Гоше, облачённым в простую монашескую рясу, уже ждали их за крепостной стеной. Поравнявшись с беженцами, Этьен скомандовал сбор, и вскоре длинная процессия из повозок, людей и животных неспешно двинулась по дороге в направлении аббатства Клюни.
Несмотря на то, что они беспрепятственно покинули занятые неприятелем окрестности замка, настроение и крестьян, и охранявших их всадников никак нельзя было назвать приподнятым. Люди понимали — при встрече с солдатами Брансиона или просто разбойниками участь их, скорее всего, будет весьма незавидной. Лишь один Гоше, который, в отличие от прочих обитателей Орба, не восседал на лошади, а бодро вышагивал среди простолюдинов, казался преисполненным сил и некоего странного воодушевления, которое совсем не вязалось с общей тревожностью.
— Какой гимн, брат мой, любите вы наиболее всех прочих? — спросил Гоше у Этьена, с мрачным видом ехавшего во главе процессии. — Я бы хотел исполнить его вместе с этими несчастными, дабы Господь в милосердии своём даровал нам благополучное завершение пути.
— Тот, что более подобает случаю, — буркнул Этьен, даже не взглянув в его сторону.
Хотя в сложившихся обстоятельствах сохранение тишины казалось более разумным, нежели распевание псалмов, он, не желая продолжать беседу, предпочёл не делиться с братом этой мыслью.
— Тогда я бы остановился на Te Deum Laudamus, если вы не возражаете, — ответил Гоше, благоговейно склонив голову, на что Этьен лишь холодно процедил, понуждая свою лошадь ускориться:
— Это как тебе будет угодно, братец.
Отъехав на некоторое расстояние, Этьен вновь погрузился было в свои мысли, но уже через минуту Гоше опять нагнал его и, ухватившись за стремя, принялся озабоченно бормотать, силясь поймать его взгляд.
— Однако же, брат мой, не кажется ли вам Pange Lingua более подходящей нашему паломничеству, ведь, говоря по правде, Te Deum Laudamus — гимн, исполняемый во время коронации? Не станет ли упоминание монарха, в известном смысле, святотатством, тогда когда речь идёт о черни, и едва ли Господь…
— Да, пожалуй, ты прав! — Этьен раздражённо прервал Гоше, стараясь высвободить стремя из его цепких пальцев.
— Так Pange Lingua, надо думать? — Гоше сделал такое лицо, словно от этого ответа зависела вся его жизнь. — Но нет ли здесь новой загвоздки, ведь сегодня не Священный четверг, и мы не на мессе… Veni, creator Spiritus наверняка подошёл бы больше?
— Смерть Христова! Да пойте вы хоть «Вдова и чёрт» — плевать, прошу, оставь меня сейчас!
Этьен подхлестнул кобылу, отчего та галопом понеслась вперёд.
— Да… конечно, — сконфузившись, пробормотал Гоше, и в этот момент с совсем почерневшего неба на него упало несколько первых крупных капель.
— О, Сотворитель Дух, приди. И души верных посети! — затянул он высоким, чуть срывающимся голосом, и вслед за ним разноголосый хор подхватил слова гимна, тонущие в раскатах грома и шуме дождя, наконец-то хлынувшего как из ведра.
Дай смертным неба благодать, Чтоб сотворённое спасти.
***
Вопреки ожиданиям Этьена, буря, начавшаяся на исходе дня, никак не хотела утихать и ночью. В кромешной темноте дождь хлестал с какой-то удвоенной яростью, а ветер гнул деревья так, что казалось, вековые дубы и тисы скоро окажутся выдернутыми с корнем, грозя похоронить под собой и людей, и скот. В итоге, не пройдя и лье, измотанные и продрогшие люди были вынуждены искать убежища в одном из крестьянских подворий, где ещё не успели побывать люди Брансиона. Хозяин — седой коренастый крестьянин — был весьма рад принять у себя обоих наследников графа де Вьенн. Помощи за стенами замка он не искал, надеясь более на своих семерых сыновей да дюжину племянников, живших неподалёку. Высокородным господам было сразу предложено расположиться в комнатах фермера и его жены, но Этьен отказался, не желая стеснять хозяев, и без того сносивших неудобства из-за непрошеных гостей. Вместо этого оба брата устроились под навесом для хранения зерна, потому как в амбаре решено было разместить до нитки промокших женщин и детей. Остальные же нашли себе ночлег, кто как сумел — два рыцаря, также сопровождавших колонну, и их оруженосцы заняли более-менее сухой и тёплый хлев, прочие же легли под своими телегами, не особо доверяя случайным попутчикам. Когда Этьен, завернувшись в сухую и тёплую козлиную шкуру, заботливо переданную ему хозяином, уселся напротив костра, Гоше принуждённо кашлянул и спросил чуть осипшим от долгого пения голосом: — Могу ли я присоединиться к вам, брат мой? Я бы ни за что не рискнул нарушить вашего уединения, но места в хлеву мне, увы, не нашлось, а я, признаться, так озяб, что даже эта благословенная шкура не согрела бы моего бренного тела. — Делай как знаешь, — неохотно отозвался Этьен. Ему вовсе не хотелось беседовать с братом, но делать вид, что просьба прошла мимо его ушей, было бы невозможно. Получив не слишком вежливое приглашение, Гоше, однако, ничуть не расстроился, а тут же уселся рядом и, протянув к костру ступни, обутые в одни лишь лёгкие сандалии, принялся растирать их ладонями, кряхтя и благодаря Создателя. — Ты что-то хотел мне сказать? — Этьен окинул его тяжёлым и вместе с тем безразличным взглядом. — И да, и нет, — ответил Гоше, в один миг сделавшийся серьёзным. — Говоря откровенно, брат мой, я восхищаюсь вами. — Что? — Этьен решил, что ослышался. — Да-да, я вами восхищаюсь, — повторил Гоше с мягкой улыбкой. — Вы смелый, сильный и честный человек, который, несмотря на юный возраст, обладает всеми теми добродетелями, коими я, ваш старший брат, совершенно не обладаю. Никогда, слышите, никогда в своей жизни я бы не дерзнул и помыслить о том, что затеяли вы. Даже ради отца нашего не дерзнул бы. Хотя я бесконечно люблю его, увы, без взаимности, но кто бы смел обвинять родителя в презрении к отпрыску столь жалкому и бесполезному. Гоше замолчал, точно ожидая ответа. — Не понимаю, о какой затее речь. Я просто сопровождаю крестьян в Клюни, да и то лишь за тем, чтобы во время осады не выглядеть беспомощным перед отцовскими вассалами. Если охрана этого убогого шествия — подвиг, то героев тут как минимум четверо, и ты один из них. Этьен, конечно, понял, на что, вернее, на кого намекал теперь брат, но любые разговоры о Гильоме уже давно давались ему с великим трудом. — Не стану скрывать от вас, что с некоторых пор мне больно, да и неловко произносить имя этого человека… — снова заговорил Гоше, точно прочитав его мысли. — Но ради вас я скажу… наш брат Гильом, вы ведь любите его? — Любил когда-то в детстве, теперь с этим покончено, — голос Этьена прозвучал предательски глухо. Он покосился на Гоше, но брат не заметил этого, завороженно наблюдая за языками пламени. — Простите меня, но в это очень трудно поверить. — Почему же? Внимание Этьена всё ещё было приковано к Гоше, поэтому он не без раздражения заметил, что впалые гладковыбритые щёки брата порозовели, точно от смущения. — Потому что я видел кое-что, чего не осуждаю, наверное, зная, что именно послужило тому причиной. — Продолжай, — Этьен резко отвернулся к огню, и сердце его забилось чаще. — Всё произошло после вашего ранения. Помню, как по завершении осады аббатства брат и какие-то люди привезли вас в замок. Отец и наша матушка хотели переложить вас на носилки, но он не дал этого сделать, на руках перенеся вас в покои матери. Лицо Гильома было таким, словно мир перестал существовать, словно он и не видел никого из нас, весь уйдя в себя и в то горе, что его постигло. Вы тогда были на волосок от смерти, и оттого бледны казались, точно покойник. Помню, сёстры и вся прислуга рыдали, а я уже и не чаял выздоровления, в мыслях своих молясь об упокоении вашей души. Отец сразу послал за лекарем, но брат ещё долго никого к вам не впускал и был тогда в точности как безумный. Слушая Гоше, Этьен тут же представил себе Гильома таким, каким бывал он в крайней степени бешенства — резкий, порывистый, несдержанный на язык и скорый на расправу. К брату в подобные моменты было лучше не приближаться. Казалось, что на глаза Гильома падала какая-то невидимая пелена, делавшая его вспыльчивым и свирепым без всякой меры. В эти минуты Гильом легко мог покалечить или даже убить любого, попавшегося ему под горячую руку, и только строгий голос матери мгновенно приводил одержимого в чувства. Однако, даже будучи ребёнком, Этьен не испытывал перед ним страха. Напротив, эта необузданная, почти животная ярость восхищала его. Словно Гильом был не простым человеком, а одним из тех легендарных героев старинных рыцарских баллад, что в одиночку крушат целые полчища врагов и убивают драконов, спасая прекрасных дев. То, как далёк этот сияющий образ от правды, маленький Этьен тогда не понимал, но взросление довольно скоро показало ему, сколь неприглядными могут стать вспышки гнева даже у самых близких и любимых людей. — Что ж, выходит, Ги был в ярости? — Этьен горько усмехнулся собственным мыслям. — Определённо так, — подтвердил Гоше. — Не находя себе места, днём он коротал время в трактирах, где искал ссоры со всяким проходимцем, а ночью до исступления молился в фамильной часовне вместе со мной, обливаясь слезами и умерщвляя плоть. Последнее было ему, однако, совершенно не свойственно, и я, признаться, сильно опасался за его разум. И то, и другое, как мне теперь думается, было следствием вины перед вами и страшной душевной раны, которая никак не хотела затягиваться. Помню, минула целая неделя, а вам вовсе не становилось лучше. Осмелюсь предположить, что лекарь, делавший отсечение, недостаточно хорошо прокалил свой инструмент, и потому вас терзала дурная кровь. Верно, Гоше мог бы говорить о болезни Этьена ещё Бог знает как долго, но тот резко прервал поток его размышлений. — К чертям горячку, что было дальше? Послушно кивнув, Гоше сосредоточенно наморщил лоб. — Надобно тут указать, что после разграбления рыцарями брата Лурдона, некий аббат Этьен, ваш тёзка, обратился с жалобой к королю Франции, ища его защиты и покровительства. До тех печальных событий богатейшее аббатство Клюни принадлежало кардиналу Гуго де Монфуко — нашему злейшему врагу, состоявшему, однако, в родстве с тёщей Людовика VII, Элеанор де Шательро, которая родом, как вы, должно быть, помните, происходила из Вьенна. Я позволил себе перечислить все эти события вот к чему — получивший письмо аббата Людовик будто бы пришёл в неописуемую ярость, собрал войска и тотчас отправился в Бургундию, дабы лично наказать виновных. Король обещал баронам де Шательро навести порядок в Шалоне и Маконе, и уж конечно батюшка наш не мог позволить французам хозяйничать на своих землях. Потому-то и было решено незамедлительно начать войну. Он прервал рассказ, точно подыскивая нужные слова, а Этьен, вспоминая те дни, сделался грустным. Почти три недели после ранения пролежал он в жуткой лихорадке, внятно объяснить причину которой не мог даже старый опытный лекарь, специально приглашённый отцом из Италии. В редкие передышки сознание возвращалось к нему, и всегда в эти минуты Этьен видел перед собой лицо старшего брата, казалось, не отходившего от его постели ни на шаг. И всякий раз, когда Этьен открывал глаза, Гильом просил его быть сильным, обещал, что научит драться левой рукой так же хорошо, как когда-то правой, и клялся, что где бы ни пришлось им сражаться, один всегда останется подле другого. Так было, пока однажды, придя в себя, Этьен не увидел перед собой вместо брата лишь заплаканную мать да лица перепуганных служанок. Заметив его тревогу, графиня сообщила, что началась война с Францией, и Гильом, отец, Рено и другие рыцари давно уже оставили замок и теперь дерутся где-то на берегах Роны. А ещё мать сказала, что от них нет никаких вестей, что старый граф Шалона повержен, и оба его сына тоже убиты. — После отъезда на войну отца и братьев, — продолжил рассказ Гоше, — а ещё более после тревожных известий из Шалона, все мы в замке пребывали в великом страхе и унынии. Орб охраняло лишь ополчение — небольшой отряд, возглавляемый нашим кузеном, ныне покойным Жеромом де Макон. Вы лежали при смерти, а что до меня, то вам ли не знать — вояка я вовсе никудышный. Словом, маменька, тяжёлая Идой, и три наши сестры остались почти без защиты. Трудно сказать наверняка, но вполне возможно, что осознание угрозы, нависшей над ними, а также обещание, данное брату, или боль от вероятности потерять его навсегда, заставили вас бороться со своим недугом, и уже очень скоро ужасная лихорадка отступила. Это было поистине чудом, поскольку, когда отец и братья спешно покидали замок, маменька наша, убитая горем, приказала служанкам начинать шить вам саван. Верно, Гильом, как и мы все, боялся, что вы очень скоро умрёте. Оттого встреча, произошедшая у вас после окончания войны, так его поразила. — До сих пор не могу понять, почему он не вернулся со всеми после того, как Лурдон снова стал нашим, — с досадой выпалил Этьен, полностью погруженный в свои мысли. — Почему после славной победы, вместо того, чтобы ехать домой, он выступил против войска Фридриха Хромого вместе с этим французским прихвостнем Гоше де Саленом? Бьюсь об заклад, что двигали им далеко не родственные чувства. Власть и золото влекли Ги куда больше, чем Орб со всеми его обитателями. Только вот новый поход стоил Вьенну двух замков, в том числе и Ваданса — приданого нашей матери, — который сейчас был бы моим. Вспомнив о своём утраченном наследстве, Этьен недовольно поджал губы. Замок Ваданс — мрачный и холодный, наглухо окружённый старыми крепостными стенами, поросшими кое-где дикими травами и плющом, с самого детства виделся Этьену как дом, где рано или поздно он станет полноправным хозяином. И хотя строгий, аскетичный вид Ваданса навевал на большинство его гостей смертельную тоску, этот замок нравился Этьену куда больше роскошного Турнеля — Саленской вотчины старшего брата, или огромного, полного людей, но сырого и промозглого Орба. — Что ж… — Гоше вскинул бровь, устало потирая лоб. — Errare humanum est. Все мы люди, Этьен, а людям свойственно ошибаться. Вот и брат наш Гильом совершил ошибку. — И не единственную, — Этьен зло чертыхнулся, вороша носком сапога всё ещё горячие угли. — Увы, — тяжело вздохнул Гоше. — Но, мне думается, я понимаю возможную причину его задержки. Догадавшись, что речь шла о нём самом, Этьен лишь недоверчиво хмыкнул: — Он мог написать матушке, сёстрам, тебе или кому-то ещё, и уж наверняка знал бы, что я жив и здоров. — Возможно, Гильом опасался иного ответа, — Гоше склонил голову, — или его мучили тревожные видения, как, например, меня… — В таком случае, возможно, он просто трус? — фразу о видениях Этьен оставил без внимания. — Иногда и храбрецу есть чего бояться. — А знаешь, чего боюсь я? — Этьен с вызовом взглянул на брата и сказал, более не пытаясь скрыть свою злость: — Что какая-нибудь поганая собака убьёт меня прежде, чем я всажу нож в его лживое сердце! Так что ты там видел, Гоше? Выкладывай уже, и покончим с этим. Гоше опустил глаза. — Это был тот самый день, когда брат наш вернулся. Накануне вечером его святейшество прислал мне книгу «Acta bononiensia», рассказывающую о житии и муках святого Януария, собственноручно переведённую им на греческий. Признаюсь, я уж очень сильно хотел поскорее погрузиться в чтение, потому освободился чуть раньше положенного времени. Проходя от часовни до своих покоев, я заметил вас — бледного и едва стоящего на ногах от усталости, однако со всем старанием делающего разные военные упражнения с отцовским мечом в левой руке. В сердце своём я порадовался этой картине, но тут же испугался, как бы излишнее рвение не подорвало вашего тогда ещё слабого здоровья. Полагая возможным сказать о своих опасениях, я сделал несколько шагов вам навстречу, но тут увидел появившегося из-за оружейной башни брата нашего Гильома. Признаться, от крайнего удивления я встал столбом, не в силах ничего произнести или даже сдвинуться с места. Брат был весь в пыли, его одежда местами казалась испорченной до крайности, кое-где на ней даже виднелись застарелые пятна крови, а прежде длинные волосы были теперь острижены на французский манер и едва касались плеч. Словом, Гильом в ту минуту совершенно не походил на самого себя, но это определённо всё ещё был наш старший брат, возникший посреди двора, как библейский блудный сын. Стремительно приближаясь, он не успел ещё меня заметить, но вас увидел, я понял это по тому, как вдруг изменилось выражение его лица. Оно словно передёрнулось болью, но в следующий миг просияло, точно вы на его глазах воскресли вдруг из мёртвых. Вы же, всё это время стоявший к нему спиной, словно почуяв что-то, повернули голову, и когда взгляды ваши и брата встретились, тяжёлый меч выпал из вашей руки, а глаза вдруг заволокло слезами. Я было испугался, сможете ли вы устоять на месте, но брат уже подбежал к вам, заключая в объятия. И тут, в порыве какого-то огромного, непреодолимого чувства, Гильом принялся целовать ваши губы, и вы — от юности своей ещё не познавший греха, ответили ему с той же страстью. Гоше замолчал, но совсем ненадолго, и, лишь на миг переведя дух, тут же заговорил вновь: — Вот и всё, что я видел, Этьен, потому что поспешил удалиться, дабы безумный этот порыв остался исключительно между вами. Придя к себе, я старался не думать о том, чему стал невольным свидетелем, однако же не было во мне тогда никакого вам осуждения, равно как нет его и теперь. Ведь от слишком сильных чувств иной раз люди, забыв себя, даже в пропасть прыгают, можно ли после такого считать преступным простой поцелуй, да ещё и произошедший между братьями. Сначала Этьен молчал, разглядывая огонь, но потом отчего-то спросил у брата тоном почти безразличным: — Сам-то ты, Гоше, любил кого-нибудь, кроме Христа? Услыхав вопрос, Гоше сильно смутился, а на лице его неожиданно появилась улыбка, в ответ на которую Этьен невольно усмехнулся и сам. — Что такое? Неужто всё было так хорошо, что и говорить неловко? Этьен тихонько толкнул брата в бок, а тот просиял и сконфузился ещё более. — Я никогда не представлял, что кому-то будут интересны такие глупости. Однако, должен признать, что лет в семнадцать мне очень нравилась Катрин, служанка нашей матушки. У неё был такой прекрасный голос. Когда она пела гимны, мне казалось, что ангел небесный слетал на землю — вот так я её любил. — И что же, далеко ли у вас с ней зашло, братец? Гоше лишь добродушно пожал плечами. — Нет-нет, ничего такого не произошло. Я бы в жизни своей не решился поцеловать Катрин, даже и мечтать не смел о таком. Что я, нескладный болван, а она вся — воплощённая красота… Кроме того, вскоре я отбыл с дядюшкой Тео в Шартер на богомолье, а когда вернулся спустя три месяца, узнал, что она умерла от скоротечной чахотки. И уж больше такие девушки мне не попадались. — Давай-ка спать, Гоше, — произнёс Этьен, когда брат его задумчиво замолчал. — Завтра нам предстоит долгий путь, да и проклятая гроза, похоже, скоро закончится. — Охотно, Этьен, — Гоше лёг и, положив под голову мешок, начал ворочаться с боку на бок, поудобнее устраиваясь на ночлег. — Однако прежде я бы хотел признаться вам, что направляюсь теперь в Клюни ещё затем, чтобы наш добрый дядюшка, архиепископ Безансонский, вмешался бы в эту распрю между отцом и братом и примирил их. Полагаю, сделать это ему будет нелегко, но дядюшка человек столь добросердечный, и при этом так бывает красноречив, что даже наш отец — известный упрямец — не раз склонялся к его точке зрения и шёл на уступки, как было это в тяжбе с нашей бабушкой Маго, дамой де Сален. Потому я не теряю ещё надежды, как и в конце той прискорбной истории, видеть всех нас семьёй под одной крышей. От слов Гоше Этьен почувствовал раздражение, потому что осознал, сколь наивным и несведущим в семейных делах оказался его брат. Жизнь за стенами монастыря, рядом с любящим дядей, оберегавшим Гоше от всякого зла, а также ежедневное чтение богословских книг сделали из взрослого мужчины ребёнка, не способного отличить коварство от добродетели. И этот кроткий агнец, не знающий ничего о людях, собрался погасить ссору отца и сына, между которыми уже давно пролегла пропасть из непонимания, лжи и взаимных обид? Этьен обернулся и резко ответил, ничуть не щадя его чувств: — Видеть нас семьёй? А знаешь ли ты, Гоше, что наша бабка, так почитаемая архиепископом Маго де Сален, женила дочь на своём молодом любовнике, фактически передав ему Сален в качестве свадебного подарка? А когда, получив желаемое, отец быстро к ней охладел, потребовала вернуть часть крепостей, объявив его перед соседями чуть ли не вором. Если кто и достоин сочувствия во всей этой грязной истории, то одна лишь наша мать. И на месте архиепископа я скорее думал бы, как примирить мужа с женой, вместо того, чтобы пытаться удовлетворить притязания этой хищницы на чужую собственность. Что же касается отца и Гильома, то примирение между ними невозможно. И теперь уж не то что наш дядя архиепископ, а сам архангел Михаил с мечом не смог бы остановить Ги от осады Орба! Закончив, он лёг на землю и развернулся к брату спиной, давая тем самым понять, что разговор их подошёл к концу. Тем не менее, Гоше снова подал голос, произнеся задумчиво и несколько отрешённо: — Как верно вы вспомнили про архангела Михаила. Я ведь и сам, признаюсь, о нём подумал: «И стал Ангел Господень на дороге, чтобы воспрепятствовать ему». Вот кабы смог брат наш услышать глас Божий, точно Валаам со своей ослицей, как бы узрел он чудо, и вместо войны пошёл бы к отцу с покаянием. — Надо спать, Гоше, — Этьен вздохнул, с какой-то с горечью осознав, что его злость на брата сошла на нет, уступив место усталости и одиночеству.***
После общего отбоя минул, должно быть, не один час. Гоше давно забылся сном, из хлева доносился здоровый солдатский храп, и даже собаки, встревоженные присутствием посторонних, перестали сердито лаять, а Этьен всё ещё не сомкнул глаз. Беспокойно проворочавшись с боку на бок, он совсем отчаялся уснуть и просто лежал, глядя в темноту. От недавнего разговора с братом в голову ему лезли разные мысли и воспоминания, тревожить которые он так долго не решался. Этьен снова увидел себя посреди собора Всех Святых в день венчания старшей сестры Жанны с бароном де Боже. Пышная церемония уже подошла к концу, и епископу Безансонскому осталось лишь благословить молодых свечами. В этот момент Этьен отчего-то обернулся назад и увидел Гильома, как всегда стоявшего отдельно от всех. Стараясь никого не потревожить, Этьен подошёл к нему и, заметив фреску, на которую был устремлён взгляд брата, спросил, легко коснувшись его плеча: — Святой Себастьян? Ты что же, новый набег на соседей задумал? — По-твоему, похоже, что я молюсь? — тут же переспросил Гильом, не отводя глаз от пронзённого стрелами тела святого. — Нет, — Этьен невольно усмехнулся, — похоже, что ты просто таращишься на него, и это, ей-богу, странно. — Себастьян здесь совсем как ты, — брат тоже улыбнулся, небрежно скользнув по щеке Этьена тыльной стороной ладони. — Помнишь, что сказал ему Иисус? — «Ты всегда будешь со Мною»… — Этьен нахмурился, поняв, что, глядя на изображение, Гильом испытывал вовсе не благоговение перед святым мучеником, а ощущения совсем иного рода. — Рядом с тобой даже слова сына Божьего звучат как богохульство. Этьен быстро провёл пальцами по скуле, точно хотел стереть прикосновение. — Что ж, уж этот грех я отмолить сумею, — Гильом понизил голос и сказал так, чтобы никто не смог их услышать: — Когда замок Турнель будет моим, я закажу в его часовню такую же фреску, только вот позировать для неё станешь ты. Клянусь, в своём домашнем храме я стану проводить дни и ночи. В молитвах, слезах и благочестии, даже блаженного Гоше заткну за пояс, и что ты скажешь мне тогда? Широкая мальчишеская улыбка вновь появилась на его губах. — Что этого не будет, — строго ответил Этьен, невольно озираясь по сторонам. Обряд венчания подошёл к концу, и молодые, сопровождаемые гостями, уже шли к выходу под громкий бой колоколов. — Отчего ж? — снова спросил Гильом, и тон его никак нельзя было счесть серьёзным. — Чем ты, мой благородный брат, хуже тех бродяг, которых монахи-рисовальщики нанимают в качестве натуры? Всё ещё наблюдающий за свадебной процессией Этьен не без сожаления отметил, что обычно весёлая и беззаботная Жанна выглядела понурой, а её тщедушный муж то и дело останавливался, заходясь лающим кашлем. Не в силах смотреть на это дольше, Этьен отвернулся к брату и ответил небрежной скороговоркой: — Тем, что я-то не бродяга, кроме того, крестьянским парням за такое хотя бы платят. — Так я заплачу, — Гильом вдруг горячо сжал его руку, но Этьен, опасаясь, что их увидят, резко отдёрнул её. — И чем же? — Золотом и всей моей жизнью, — даже если Гильом шутил, его откровенный, полный решимости взгляд был красноречивее всяких слов. — Я выбираю жизнь, — твёрдо сказал Этьен, отчего-то сделав шаг ему навстречу. — Идёт. Они стояли в опустевшей церкви, глядя друг на друга. Гильом всё молчал, а Этьен, находясь в каком-то странном оцепенении, вдруг почувствовал, что сердце в его груди неистово затрепетало, а к горлу подкатил ком, точно ему перестало хватать воздуха. Уже через мгновение, испугавшись сам себя, он отшатнулся и поспешил к выходу, готовый без оглядки бежать бог знает куда. — В таком случае, верни себе Турнель, — выпалил Этьен уже у двери, — но учти — жизнь твоя теперь принадлежит мне. Не забывай об этом, когда отправишься на бойню! Видение рассеялось. Этьен снова перевернулся набок. Костёр потух, отчего лежать на земле стало нестерпимо холодно. Посмотрев на крестьян, спокойно дремавших под своими телегами, Этьен подумал, как же он, должно быть, изнежен по сравнению с простыми людьми. Ночевать под открытым небом Этьену почти не доводилось, а ведь Гильом в своих военных походах делал это не раз, и уж конечно не беспокоился бы из-за таких мелочей, как холод и сырость. Неожиданно Этьен осознал, что снова подумал о брате, и что даже теперь, когда чувства его отвлеклись на предметы столь посторонние, он вновь и вновь мысленно возвращался к нему. Закрыв глаза, Этьен вспомнил тёплую майскую ночь, свою опочивальню и свечу, едва мерцавшую в полумраке. Словно со стороны увидел он и себя, лежащим на постели в тревожном ожидании того, что должно и не должно было случиться. Он слышал громкие голоса рыцарей Гильома, пирующих в обеденной зале. То был день их возвращения, потому матушка распорядилась принести к ужину побольше вина и мяса. Хотя поход и не был успешным, уцелевшие в боях солдаты заслужили право отпраздновать окончание войны в доме своего сюзерена. Матушка и сёстры давно легли спать, отец, не пожелавший присутствовать на пиру, с отрядом своих людей отбыл в Шалон. Этьен лежал в постели и, глядя в потолок, обдумывал то, что произошло меж ним и братом всего несколько часов назад. Чувства его находились в полном смятении. Этьен испытывал страх, что их постыдный поцелуй может повториться снова, и в то же время робкую надежду, что так оно и будет. Никогда ранее с Этьеном не происходило ничего подобного, и теперь он не знал, куда деть себя от низких желаний, что терзали его плоть и жестоко ранили сердце. Он понимал, поцелуй с Гильомом — тяжкий грех, который не замолить уже оттого, что вместо искреннего раскаяния Этьен опять и опять вспоминал тот восторг, что испытал от первого в своей жизни соприкосновения губ и тел, и как потом восторг этот лишь усилился. Да, он всегда любил Ги, но был ли влюблён в него? Ещё вчера Этьен не посмел бы задать себе этот вопрос, а вот теперь задал и ужаснулся ответу. Когда спустя какое-то время Гильом возник на пороге его комнаты, Этьен лишь сделал вид, что не ждал его появления. — Что происходит, Ги? Когда брат подошёл и опустился на пол у его изголовья, Этьен напрягся, словно перед прыжком в ледяную воду. — Ничего… — Гильом протянул руку и осторожно коснулся его лба. — Я пришёл лишь сказать, что, когда вижу тебя, разум отказывает мне совершенно, но если не вижу слишком долго, тоскую так, что сердце себе готов вырвать из груди. Хотя, бьюсь об заклад, ты и сам о том знаешь… Пальцы Гильома осторожно гладили его кожу, спускаясь от виска к шее и быстро переходя на ключицы. Этьен лежал, затаив дыхание, но тело его предательски отвечало даже на самое лёгкое прикосновение. — Этого не должно быть, брат, так нельзя, — выдавил из себя Этьен, даже не пытаясь остановить его. — Да, так нельзя… — Гильом уже лежал рядом, нежно и пылко целуя его лицо и губы. — Если прикажешь, я сейчас же уйду, и мы покончим со всем раз и навсегда. — Так ты приказа ждёшь? — тесней прижимаясь к брату, Этьен чувствовал сильную дрожь и потребность, чтобы ласки эти никогда не кончались. — А если его не будет? — Тогда к чёрту Сален, Макон, Вьенн и все прочие земли, — сухие тёплые ладони Гильома быстро и мягко скользили по обнажённому телу Этьена, а губы горячо шептали, почти касаясь его виска: — Теперь я хозяин Турнеля, и мы заживём в нём вместе, как я и обещал. Лишь будь моим, Этьен, и на тебя одного стану я молиться. В сердце своём возведу я золотой храм, и буду слугой, а может, и рабом твоим до конца жизни. Только позволь обладать тобой всецело, скажи, что и сам хочешь этого. Неловкий порывистый поцелуй стал ему ответом. — Хочу, — не помня себя, выдохнул Этьен, отбрасывая покрывало, — теперь и после, можешь делать со мной всё, что пожелаешь. В тусклом свете свечи он увидел тело Гильома — крепкое и сильное, почти сплошь покрытое старыми шрамами и едва затянувшимися рубцами. Этьен невольно посмотрел на своё плечо и куцую культю, оставшуюся от здоровой и ловкой когда-то правой руки. Этьену вновь захотелось сбежать, но тесные объятия и горячие поцелуи брата не позволили ему этого сделать… Опасаясь невольно разбудить Гоше, торопливо лаская себя, Этьен до боли прикусил нижнюю губу. Прошла всего пара минут, и он, безотчётно прогнувшись, излился в собственную ладонь. Обтерев руку о пучок правы, Этьен закрыл глаза и провалился в сон.***
Его разбудили крики. Этьену приснилось, что он умер и попал в ад. Он видел огромные котлы, полные бурлящей серы, и как множество голых людей — мужчин и женщин — тонули в страшных мучениях. Отовсюду Этьен слышал вопли грешников, но особенно поразил его пронзительный плач младенца, доносящийся из страшной черноты. Невозможно было понять, чем душа невинного ребёнка могла так прогневать Господа, и потому этот плач никак не давал ему покоя. После он увидел дьявола, у которого было лицо отца. Открыв глаза, Этьен подумал, что всё ещё спит и кошмар его продолжается. По широкому двору, окутанному предрассветным туманом, прямо перед ним с жуткими криками метались люди. Большинство из них Этьен сразу узнал — это были те самые крестьяне, что шли с ними в аббатство. Крестьян преследовали солдаты с мечами и пиками в руках. Многие несчастные уже лежали на земле кто с пробитой головой, кто с перерезанным горлом, прочих же злодеи настигали и убивали прямо на его глазах. Мужчин закалывали на месте, а молодых женщин и детей за волосы вытаскивали из хлева, а после били или насиловали тут же посреди двора. Всё ещё не веря своим глазам, Этьен вскочил на ноги и схватился за меч. В лихорадочном возбуждении он принялся искать глазами своих людей, но никого из них не было поблизости. Только один Гоше, как испуганная наседка, метался туда-сюда меж этого ада с пронзительно кричащим ребёнком на руках и тщетно умолял напавших остановить кровопролитие. На крыльце дома Этьен увидел хозяина усадьбы — он стоял, скрестив руки на груди, и спокойно наблюдал за происходящим. Рядом с ним находился человек в простом, но крепком на вид доспехе, и эти двое о чём-то неспешно беседовали меж собой. В рыцаре Этьен тут же узнал Жана де Марсо, бывшего вассала отца, когда-то предавшего его — родного дядю Роббера де Брансиона. При виде этого человека гнев, и без того переполнявший душу Этьена, казалось, усилился вчетверо. Однако, встретившись с ним взглядом, де Марсо лишь дерзко усмехнулся и позволил себе наглость отвесить издевательский поклон, отчего двое его оруженосцев, стоявших неподалёку, расхохотались. В эту минуту всё существо Этьена переполнилось яростью, и он, обнажив меч, ринулся прямо на де Марсо, выкрикнув громко и горячо: — Жан де Марсо! Именем графа де Вьенн, господина Салена, Макона и прочих земель, я, Этьен де Вьенн, отправлю тебя в ад, как собаку и предателя! Но когда достигший крыльца Этьен, готовый драться насмерть, сделал замах, тупая боль прожгла его голову, в глазах почернело, и он как подкошенный рухнул на землю к ногам своего врага. — Безмозглый щенок, — произнёс де Марсо с сильным лотарингским акцентом, носком сапога разворачивая голову Этьена так, чтобы лучше рассмотреть его лицо, — кому здесь нужна твоя напыщенная храбрость? Он поднял глаза и обратился к тому самому солдату, что так подло осадил Этьена сзади дубинкой. — Свяжи этого сопляка и брось в одну из телег, он ещё может пригодиться. — А как быть со святошей, господин? — переспросил тот, указывая вглубь двора. — Говорят, будто он тоже из благородных? Хотя, может оно и враньё, вид-то у него уж больно затрапезный. — Так он жив ещё? — спросил де Марсо без особого интереса. — Живёхонек, ваша милость, собрал вокруг себя уцелевших баб с ребятишками, а теперь все они поют Te Deum да молятся. Велите привести? — Да, Ружмон, тащи его ко мне, а парня убери отсюда. Когда Гоше подвели к крыльцу, на руках у него всё ещё плакал младенец — маленькая девочка, закутанная в ту самую шкуру, что его брат получил от хозяев накануне вечером. Рассеянно поприветствовав де Марсо, пленник, однако, заговорил прежде с хозяином усадьбы, одной рукой торопливо пытаясь отыскать что-то в своей походной сумке. — Я, право, не знаю, что заставило вас пойти на такой шаг, да не мне, грешному, судить других… Гоше извлёк из сумы увесистое серебряное распятие и протянул хозяину, явно озадаченному столь щедрым подношением. — Распятием, что подарил мне сам кардинал Остийский, я хочу оплатить пребывание в вашем доме этой малютки, мать которой только что преставилась. Прошу вас, как христианина — позаботьтесь о невинном ребёнке, и, возможно, Господь простит вам это злодеяние… Смутившись от взглядов, обращённых на него со всех сторон, Гоше умолк, а хозяин, прежде чем ответить, покосился на де Марсо, но тот хранил молчание. — Аннет! — гаркнул наконец крестьянин, точно нехотя пряча распятие за пазухой. Выбежавшая на его зов перепуганная женщина поспешно приняла ребёнка и, обратившись к Гоше, спросила, едва сдерживая слёзы: — А… как же её имя, святой отец? — Жанна, хозяюшка, — Гоше ласково ей улыбнулся. — Я вижу, что вы добрая женщина, Аннет, и, верно, сможете воспитать это дитя достойным образом. Замолчав, он протянул руку и, точно прощаясь, осторожно погладил девочку по щеке. От этого жеста мужество окончательно покинуло несчастную Аннет, и она, рыдая, упала перед ним на колени, молясь и отбивая поклоны. Сконфуженный Гоше стал было утешать её, но де Марсо приказал хозяину увести жену в дом, что тот и сделал. — Мой брат Этьен, надеюсь, он жив? — робко спросил Гоше. Де Марсо кивнул. — Как же вы намерены поступить с остальными? — А как бы поступили с ними твой отец и братья? — сухо переспросил рыцарь, разглядывая его безо всякого интереса. В ответ Гоше лишь потупил взор, наверняка осознав, что пленных не ожидало ничего хорошего. — Сколько воинов теперь в замке? — снова спросил де Марсо всё тем же безразличным тоном. — Мне трудно судить об этом, — пролепетал Гоше, поежившись, точно от холода. — Библию сюда, да поживее, — скомандовал де Марсо, обернувшись к своему оруженосцу, а затем добавил, вновь обращаясь к Гоше: — За каждый твой ответ я буду отпускать по одной бабе или ребёнку, а то и убивать, если такового не последует. Гоше резко вскинул голову, и его глаза в этот момент выражали сильнейший страх и недоумение. — С Библией в руках лгать ты не посмеешь, — сказал де Марсо, хладнокровно выдержав его взгляд. Оруженосец скоро вернулся и сунул Гоше старый потрёпанный молитвослов — очевидно, небогатый хозяин усадьбы мог позволить себе иметь только эту книгу. — Что ж, всё лучше, чем ничего, — де Марсо недовольно скривил рот. — Итак, сколько солдат и рыцарей теперь за стенами Орба? В этот момент один из его людей подскочил к совсем молоденькой крестьянке и грубо, точно скотину, выволок на середину двора. Дрожа всем телом, девушка отчаянно всхлипывала, прикрывая руками живот — большой и круглый, поскольку была она на сносях. Солдат повалил её на землю и, яростно чертыхаясь, занёс длинную остроконечную пику над её утробой. Гоше с ужасом смотрел на несчастную, и когда их взгляды встретились, кивнул, словно прося успокоиться, и тут же спросил у де Марсо: — Куда же пойдут они одни, ведь путь до аббатства неблизкий? — Уж это не моя забота, — сухо ответил де Марсо. — Так ты намерен отвечать, монах? — Да… да… конечно. Не отрывая взгляда от бедной крестьянки, Гоше вдруг замер, словно погруженный в себя. Очевидно, что удел несчастной был печален. Измученная родами, да ещё и с беспомощным младенцем на руках, она непременно пропала бы, став лёгкой добычей волков или игрушкой для солдат и разбойников. Остальным женщинам и детям, вероятнее всего, уготована была та же участь. — Я всё расскажу, де Марсо, но могу ли я прежде сказать несколько слов этим женщинам? На какое-то мгновение на непроницаемом до того лице рыцаря мелькнуло раздражение, но он сумел взять себя в руки: — Пару слов и не более. Как только де Марсо замолчал, Ружмон, всё это время стоявший у Гоше за спиной, жёстко толкнул его в сторону плачущих, жавшихся друг к дружке пленников. Гоше подбежал к ним и горячо заговорил срывающимся от волнения голосом: — Дети мои! — начал он, стараясь успеть заглянуть в глаза каждой крестьянке или ребёнку. — Сегодня знаменательный день — совсем скоро мы все увидим Господа нашего со всеми его ангелами небесными, и апостол Пётр сам отопрёт нам двери в райские сады. Услышав его, крестьянки заголосили громче, кто-то судорожно прижимал к себе детей, кто-то молился, осеняя себя крестным знамением. — Нет-нет, — продолжал Гоше с ласковой улыбкой, — не нужно плакать. Сегодня мы все увидим своих любимых. Многие из вас потеряли мужей, отцов, матерей — родные уже ждут нас на Небе. В Божьем раю нет ни голода, ни слёз, ни боли! Там будете и вы, и дети ваши, и мужья, все вместе. Сан священника позволяет мне попросить Господа принять на себя все грехи, кои отягощают ваши души. Сейчас я буду о том молиться с этой святой Библией, — он показал женщинам книгу, прочесть названия которой они, конечно же, не могли. — И когда я подниму руку, все вы громко назовёте свои имена, дабы очиститься перед судом Божьим. Я привёл вас сюда и один отвечу за всех. А теперь возрадуемся, дети мои, и приступим к молитве! Сказав это, Гоше начал скоро молиться на латыни, а де Марсо, только осознав, что тот задумал на самом деле, сжал кулаки и сердито и отчаянно крикнул своим людям: — Ружмон! Арман! Хоть кто-то, чёрт вас всех побери, пойдите и перережьте глотку этому преподобному идиоту! — А как же те вопросы, ваша милость? — спросил его хозяин, как раз появившийся на крыльце. — Ни рожна он не скажет, тупая ты свинья, — зло рыкнул на него де Марсо, — не видишь разве — он готовит баб к смерти, а значит, и никаких ответов не будет. Трое солдат уже скрутили Гоше, но он всё ещё продолжал неистово молиться, скороговоркой шепча слова, и когда клинок уже коснулся шеи, он в каком-то отчаянном порыве сумел вырваться и вскинуть правую руку. — Моё имя Татин! — пронзительный женский крик всего на мгновение перекрыл громкий гул других голосов. — Элиз, — тут же отозвался ещё кто-то, — дети — Эмильен и Сильвия! — Луиза! — Мари и Жан! — Сюзет, отче, меня зовут Сюзет! Когда залитое кровью тело Гоше тяжело плюхнулось на землю, женщины всё ещё выкрикивали свои имена в надежде получить у Бога прощение, и лишь та девушка, что, обнимая свой огромный живот, лежала на земле посреди двора, рыдая в голос, тряслась всем телом как бесноватая и с перепугу всё никак не могла сказать, как её зовут. — Ружмон, труби сбор, — скомандовал де Марсо и направился к лошадям и повозкам, — уезжаем к чёрту отсюда. — А этих в расход, что ли, ваша милость? — спросил тот, кивнув в сторону пленных. — Пустая возня, — садясь на коня, де Марсо раздражённо дёрнул щекой, — едем немедля, меня они больше не интересуют. Да, труп этого святоши захватите с собой, на рассвете надо будет перекинуть его через крепостной вал — то-то старик обрадуется. Когда солдаты де Марсо покинули усадьбу и двор почти опустел, Аннет, жена хозяина, кликнула одного из сыновей и велела набрать побольше яиц, а сама, прихватив хлеб и самую большую крынку молока, собиралась было торопливо выйти из дому, но муж сердито её окликнул: — Куда это ты направилась? — Поди, и сам знаешь, — её худое морщинистое лицо было белым от страха, — дать поесть хоть ребятишкам. Какой грех-то взяли на душу! В нашем доме божьего человека убили, проклятье на весь род падёт, как жить-то теперь, по миру все пойдём! Аннет неловко перекрестилась, глотая слёзы. — Не бухти, дура, авось ещё замолим как-нибудь, — рявкнул на неё муж, — тут уж не о Божьем гневе вперёд надо думать. Времена-то такие, самим бы живыми выпутаться. Он сел за стол, подперев голову руками. — Да опомнись же ты, Жак! — быстро затараторила Аннет, выпучив свои и без того круглые глаза. — Пошли племянников, пусть проводят уцелевших в тот монастырь! Сейчас пошли, у тебя и бумага есть с гербом его милости. С такой-то бумагой их всякий пропустит. Может, если так сделаем, хоть часть грехов нам отпустится. А коль так не поступишь, так я возьму девочку и сама туда пойду — сил нет находиться в этом проклятом месте, кровь божьего человека тут повсюду! Видно, понимая, что жена не шутит, хозяин угрюмо выругался. — Ладно, будь по-твоему, ведьма старая. Пускай катятся к чёрту — парни проводят их до границы земель аббатства, а уж дальше будь что будет.
