Под небом Бургундии

      Рассвет едва наступил, а обитателям Орба, всем, включая хозяев, пришлось спешно покинуть свои постели. Плохие новости разносятся быстро, и ещё до приезда вражеских парламентеров в замке узнали о трагической кончине Гоше и печальной участи Этьена. О первом, впрочем, скорбели больше из приличия. В иное время старый граф, разумеется, заказал бы длинную и пышную панихиду в одном из аббатств, но в теперешнем положении семья обошлась более чем скромной службой в домашнем храме. Мадам Гионна, однако, казалась опечаленной смертью сына более всех. Она подолгу сидела в своих комнатах, неохотно ела, а иногда и вовсе не посещала общей трапезы, ссылаясь на головные боли и дурноту. Граф же считал болезни жены притворством и пустой тратой времени.       Что до требований прибывших на рассвете парламентёров, ультиматум был всё тот же — сдать замок в течение трёх дней, и тогда осады не будет, а граф, его семья и вассалы могут беспрепятственно покинуть Орб. В противном случае дело решила бы война. После победы неприятеля женщин и детей до двенадцати лет не тронут, остальные же осаждённые мужского пола будут истреблены.       Пока мужчины говорили в главной зале, а графиня пребывала в мрачном уединении, Беатрисс взяла у няни Иду и Александрину, чтобы вместе ещё раз помолиться в часовне за упокоение души старшего брата. Чтение молитв, однако, скоро наскучило озорной и весёлой от природы Александрине, потому ушла она довольно скоро. Беатрисс удерживать сестру не стала, погруженная в свои мысли, она заученно шептала молитвы и едва не пропустила вопрос Иды, которой, по-видимому, тоже было скучно:       — А ведь братец наш Гоше был очень добрым, отчего же все его не любили?       — Добрый, это верно, — Беатрисс рассеянно кивнула, — хотя больше странный, а странного человека трудно понять. Вот и Гоше не понимали. Я и говорить-то с ним о чём не знала, разве только о монастырях или святых. Про жития мучеников он много чего знал, а вот о простых смертных судил, точно малый ребёнок.       Она отчего-то улыбнулась. Теперь воспоминания о брате казались Беатрисс светлыми и тёплыми. Она вдруг удивилась тому, что раньше никогда не замечала в себе подобных чувств, словно сердце её было закрыто для Гоше, а вот теперь оттаяло.       — Жюли думает, в монастырях скучно, — Ида почесала нос, с интересом разглядывая святого Петра, изображённого на стене.       — Отчего же? — искренне заинтересовалась Беатрисс.       Жюли, одной из служанок матери, было всего тринадцать, и её рассуждения о монастырях показались Беатрисс немного взрослыми.       — Там все много молятся и читают, — тут же ответила Ида, — а я вовсе не люблю ни то, ни это.       — Знаешь ли, Ида, а вот я бы, пожалуй, была рада такой жизни, — Беатрисс задумчиво отвела глаза. — Молитвы и книги очищают душу, а простой крестьянский труд приводит в порядок мысли. Она и раньше представляла себе жизнь в обители как нечто спокойное и правильное. Архиепископ, их дядя по отцу, часто рассказывал, что нынче много умных и начитанных молодых женщин совсем не стремились замуж, а напротив, находили замечательной свободную жизнь в стенах какого-нибудь богатого монастыря. Переписывание книг, работа в огороде или посты Беатрисс совсем не страшили, однако ей было немного жаль прожить век, не познав любви и сердечного волнения. Мужчины были с ней почтительны, как и подобает вести себя с дочерью высокородного господина, но никакого иного обращения Беатрисс от них не знала.       — Но тогда тебе не положен был бы никакой жених, — сказала Ида, будто прочитав её мысли.       — Говоря по правде, иногда я совсем не хочу замуж, — Беатрисс нежно ей улыбнулась. — Ну что, смогла я тебя удивить?       — Нет, — крепко задумавшись, покачала головой Ида. — Иногда и я не хочу. Если жених лысый или дерётся, то мне вовсе его не надо.       — Об этом не тревожься, — невольно рассмеявшись, Беатрисс тепло обняла сестру, — лысого или злого батюшка тотчас выставит за ворота. Поверь мне, уж я его характер знаю.       Когда обе они уже выходили из часовни, Беатрисс заметила во дворе лёгкое движение. Словно пока ещё невидимый ею человек прятался за стеной, кого-то поджидая. Невольно насторожившись, она велела Иде возвращаться к няне, сама же осталась стоять на крыльце, ожидая, что будет.       Как только Ида отошла достаточно далеко, из тени башни к Беатрисс вышел молодой парень, по виду оруженосец, в котором она тут же узнала сына их конюшенного — Готье Дайона, утром прибывшего в Орб с парламентёрами. Когда-то Беатрисс неплохо знала этого юношу. В детстве они даже играли вместе, но потом приличия не позволили сыну конюха подходить к дочерям графа.       — Что это значит, сударь? В своём ли вы уме?! — Беатрисс сердито сверкнула глазами. — Извольте удалиться тотчас, или я позову людей!       — Прошу меня простить, ваша милость, и ничего не страшиться, — он тут же поклонился со всей учтивостью, — я здесь не ради вашей красоты, и никаких дурных намерений не имею.       Беатрисс почувствовала растерянность. Не зная, как себя вести, она подошла ближе и тихо спросила, невольно осмотревшись по сторонам:       — Тогда почему же вы решились? Неужели не знаете, чем один только разговор со мной наедине может для вас обернуться?       Готье также выглядел смущённым. На его смуглом лице был хорошо заметен румянец, а глаза всё время оставались опущенными, словно он не решался даже взглянуть на Беатрисс.       — Я к вам по делу, госпожа. Вот здесь, — он торопливо полез за подкладку дублета, — у меня письмо и, кажется, брошь, впрочем, я не уверен… одним словом, подарок, и мне было поручено их передать вам лично в руки. А ещё запомнить точь-в-точь ответ, если таковой случится.       — И… от кого же письмо? — щёки Беатрисс тоже покраснели, и если бы не упорное нежелание смотреть на неё, Готье непременно заметил бы это.       — От его милости Роббера де Брансиона, — ответил он сухо, — содержание письма мне неведомо, но тут бы, верно, и ребёнок догадался, о чём пойдёт речь.       Готье сделал какой-то странный жест, взмахнув свитком, точно с досады. Было видно, что такое поручение ему неприятно, однако откровенное неприличие происходящего показалось Беатрисс возмутительным.       — Вы точно сумасшедший, Дайон, раз решились передать это мне, и в какой день! — она нервно поправила манжету. — Панихида по моему бедному брату едва окончена, а я должна принять подарок и письмо от его убийцы?!       В этот момент ей послышались чьи-то шаги и отдалённые голоса как будто бы двух мужчин. Не помня себя от волнения, Беатрисс схватила руку Готье и быстро увлекла его внутрь часовни. Там, в слабом мерцании свечей, они какое-то время молчали, боясь быть услышанными снаружи. Стараясь не показывать, как ей неловко, Беатрисс сердито отвела взгляд, а Готье, напротив, смотрел на неё теперь с искренней благодарностью.       — Я здесь не для того, чтобы исполнить приказ, госпожа, — наконец сказал он, чуть понизив голос, — не касайтесь письма вовсе и, возможно, другой ваш брат, Этьен, будет спасён.       — Я тебя не понимаю, — Беатрисс решила, что ослышалась.       Судьба младшего брата очень заботила её, а после убийства Гоше тревога эта только усилилась.       — Он низкий человек, низкий и подлый, — горячо выпалил Готье, вдруг схватив её руку, точно забыв, что перед ним весьма знатная дама, — думаете, вы сами нужны ему?! Как бы не так! Земли, титул и люди — только это и влечёт к вам кавалера Брансиона. Уж не знаю, известно ли про то вашей милости, но у себя в Руа насильно содержит он девицу — дочь бедного, вовсе, говорят, спившегося рыцаря. И знайте же, что он или убьёт её, или как дрянь вышвырнет за ворота непременно, если дело со свадьбой теперь сладится! Да и как же вы сами будете жить с человеком, сторговавшим вас у отца и брата столь грубо и бесчестно?!       Готье разжал пальцы и с досадой швырнул свиток на пол, сильно помяв и едва не порвав его.       — Мне он тоже грозился, — добавил он уже тише, — думал, если я сердцем и душой предан господину Гильому, то на всё пойду, лишь бы при нём остаться. Жалкий глупец. Любовь и благородство для него только одни слова, цены этим чувствам он совсем не знает. А потому не берите от него письма, ваша милость. В чём бы ни уверял вас Роббер де Брансион, в каких бы изящных словах ни изъяснялся — всё это одна только ложь и подлость. Этот мерзавец и мизинца вашего не стоит, прошу простить меня сейчас и забыть об этой встрече навсегда!       Разгорячённый и злой, он поднял письмо и метнулся было к выходу, но Беатрисс удержала его, тепло коснувшись плеча. Теперь перед ней был уже не нахал, дерзнувший нарушить приличия, а мальчик, с которым она так часто бегала по двору в детстве.       — Позволь обнять тебя, как сестра брата, — она с чувством привлекла его к себе, не дожидаясь разрешения. — Что же Этьен, в плену? А впрочем, я и сама догадалась, да и все, включая отца, о том же думали. Матушка сейчас беспокойна, то сердится на нас без причины, то вдруг приласкает и сделается точно сама не своя. А знаешь… ты не мог бы отдать мне это письмо?       — Но для чего? — удивился Готье, нехотя протягивая свиток.       Ещё минуту назад Беатрисс ужаснули бы собственные слова, но теперь что-то переменилось, и никакого стыда она не чувствовала.       — Хочу узнать, в каких же выражениях мужчины объясняются дамам в любви. Видишь ли, до сего момента пылких признаний мне никто никогда не делал. Да что там, меня и матушка-то нежностями не особенно баловала, — провожая Готье, она грустно усмехнулась. — Письмо я оставлю себе, и вот мой ответ: «Господин рыцарь, я не принимаю вашего подарка, но слог в письме нашла весьма изящным. Мой брат Этьен, должно быть, сейчас в плену, и если моё расположение вам так дорого, прошу позаботиться о его безопасности». С тем всё, прощай. Иди теперь нашей старой дорогой, надеюсь, ты её помнишь.       Готье поклонился. Когда он уходил, Беатрисс заметила, что глаза его полны грусти. Постояв ещё в тишине часовни, она раскрыла свиток и стала читать письмо, написанное неожиданно красивым беглым почерком.       «Несравненная госпожа Беатрисс! Видит Бог, я не мастер любовных объяснений, но сердце моё исстрадалось от желания написать к вам. Я мог бы сказать, что с тех пор, как наши взгляды на мгновение встретились на турнире, я погибаю, думая лишь о Вашей неземной красоте, но всё это было бы неправдой. Истина в том, мадам, что грезить Вами начал я лишь недавно. Однако же сила этих чувств огромна, как небо над нами, и я никак не могу прогнать мысли о Вас и те воспоминания, в которых есть Вы. Поверьте, когда я пишу эти строки, душа моя невыносимо страдает, точно мученик, истекающий кровью. Теперь мы враги, да и всегда ими были, но Боже мой, чего бы я не отдал за одну лишь возможность заслужить хотя бы Ваше сочувствие, не говоря уже о благосклонности. Вы, верно, уже сочли мой подарок пошлостью и отослали назад, если так — поделом же мне, но если приняли, счастью моему не будет конца. С тем позвольте закончить письмо, ибо я сейчас сам не свой, мысли путаются и кажется, что говорю я и вовсе не о том. Если когда-нибудь Господь даст мне счастье снова видеть Вас, уроните платок, и это станет знаком тому, что я хотя бы не так противен Вам, как прежде. Любящий Вас беззаветно, Роббер де Брансион из Руа».       В странном волнении, которого она совсем не ожидала, Беатрисс свернула письмо и, торопливо спрятав в рукав, наконец-то покинула часовню.

***

      Отряд Жана де Марсо неспешно ехал по лесной дороге в направлении Осера — хорошо укреплённой крепости, где мог теперь находиться Гильом де Шалон. На самом деле в лагере под стенами Орба его никогда не было, да и не могло быть. Этьен этого не знал, а де Марсо сознательно не сказал ему правду. Осуществи Этьен то, что задумал, на жизнь безумца никто и ломаного гроша бы не поставил. Доставив его в лагерь, де Марсо надеялся хотя бы отсрочить, если не предотвратить неизбежное. Теперь же планы изменились. Спасти Орб от осады, а род де Вьенн — от бесчестия, предстояло ему самому — человеку, ещё недавно ненавидящему и проклинающему всё их семейство.       Отряд почти миновал пролесок, как вдруг один из дозорных, скакавший впереди всех, несколько раз взмахнул флагом, подавая сигнал тревоги. Сделав знак своим людям, де Марсо остановил коня и, накинув на голову тяжёлый кольчужный капюшон, стал ждать появления вражеского отряда. Он уже знал, что это бенедиктинцы: старый герцог умер, новый ещё не назван, и кроме Христова воинства, графу де Вьенн рассчитывать было не на кого. Очень скоро его предчувствие подтвердилось. Средних размеров отряд тяжеловооружённых рыцарей двигался им навстречу. В одном из всадников де Марсо без труда опознал одетого в дорогой кованый доспех Франсуа де Вержи, но более всего его внимание привлёк высокий широкоплечий мечник — брат Августин.       — Что прикажете делать, ваша милость? — тихо спросил Ружмон, находившийся рядом.       — Будьте начеку, — де Марсо вынул из ножен свой увесистый меч, — я дам сигнал атаковать, если потребуется.       В поле, на лугу или поляне развязать бой стоило бы, едва заметив врага, но дорога была слишком узкой, лошадям обоих отрядов пришлось бы скакать, отталкивая и опережая друг друга. В этой сумятице пострадали бы и свои, и чужие, и де Марсо медлил, прекрасно осознавая это.       — А ведь я говорил, что мы скоро свидимся, господин рыцарь, — хищно усмехнулся брат Августин, едва отряды встали один против другого.       В отличие от остальных бенедиктинцев, он был без шлема, а лёгкие латы прикрывали тело лишь наполовину. «Как же ты самоуверен, братец», — мелькнуло в голове у де Марсо, но вслух он сказал иное:       — Дайте нам дорогу, святые отцы, и все мы сможем избежать никчёмной теперь стычки.       Среди людей прошёлся ропот, было видно, что драться в таких условиях не хотелось ни монахам, ни его солдатам. Брат Августин поднял было руку, но тут заговорил угрюмо молчавший до того де Вержи.       — Кто-то из вас, собаки, жестоко и хладнокровно убил нашего брата! — сжав кулаки, он приподнялся в стременах. — Мы не спустим вам этого с рук! Бой неизбежен, и пусть Господь решает, на чьей он стороне!       Люди снова загудели, а де Марсо посмотрел на брата Августина и тут же поймал его взгляд. Казалось, они прекрасно поняли друг друга, потому что один едва заметно кивнул другому.       — Гоше де Вьенна убили по моему приказу, — де Марсо жестом велел своим людям замолчать, — может, есть среди вас тот, кто осмелится бросить вызов мне одному? Закон о мести этого не запрещает, и уж тогда Господь точно рассудит, кто из нас прав.       — Я брошу вам перчатку, де Марсо, — тут же отозвался брат Августин, пока его командир вновь не подал голос, — вижу, вы не трус, что ж, тем лучше для нас обоих.       Лицо де Вержи словно передёрнула судорога, однако вызов был брошен, и отказ от поединка стал бы бесчестием для всего ордена.       — Я принимаю вызов, — де Марсо спешился и, отдав поводья Ружмону, кивнул в сторону леса, — прошу теперь за мной, господин монах. Это же не турнир, потому обойдёмся без свидетелей.       Брат Августин спрыгнул с коня с лёгкостью, никак не ожидаемой от такого крупного человека. Он принял меч у оруженосца, закинул его на плечо и пошёл вслед за де Марсо. Оба отряда остались на дороге ждать завершения схватки. Согласно закону Ричарда I Заступника, если один из рыцарей окажется побеждённым, его людей отпустят, предоставив тело для погребения.       Они зашли в лес и, неторопливо оглядевшись, сразу приметили небольшую поляну, прекрасно подходящую для поединка. Деревьев кругом и так было немного, но коряги, поваленные грозой стволы и старые пни, кое-где торчащие из земли, могли сильно усложнить им задачу.       — Туда, святой отец? — хмыкнул де Марсо, указывая на видневшуюся впереди поляну.       Брат Августин кивнул ему с почти такой же усмешкой.       — А что же тот юноша, сын графа, — неожиданно спросил он, перешагивая через поросший мхом валежник, — где он теперь?       — Полагаю, на полпути от дома, — при упоминании Этьена де Марсо заметно помрачнел.       — Вы влюблены в него, не так ли? — снова спросил брат Августин, и вопрос этот оказался куда неожиданнее первого.       В другое время де Марсо просто рассмеялся бы ему в лицо, но теперь многое изменилось.       — Я бы душу продал за его милость, и дело тут совсем в другом, — спокойно ответил он, стараясь не показывать злости.       Однако брат Августин на это лишь хмыкнул, покачав головой.       — О, нет, де Марсо, я знаю этот взгляд. Когда «дело в другом», на человека так не смотрят, — дойдя до поляны, он остановился, будто изучая место. — Красивый, молодой, да ещё богат — родился бы девицей, вот был бы лакомый кусочек. А так остаётся лишь вздыхать да томиться понапрасну. Что скажешь, лотарингец, я не прав?       Де Марсо стиснул зубы. Он понимал, что хитрый монах нарочно треплет ему нервы, пытаясь вывести из себя, но гнев, точно крепкое вино, уже начал разливаться по его жилам.       — Скажу, что вы, честной отец, зря потратили свой яд. Меня он не задел, а вот вы и нахалом, и глупцом себя выставили, — де Марсо вскинул меч. — Приступим, может быть?       Самодовольная усмешка не заставила себя ждать, но, несмотря на вполне спокойное лицо, светло-голубые глаза брата Августина блестели жаждой крови и каким-то звериным азартом, словно у безумного.       — Приступим, — он обхватил рукоять, тут же принимая боевую стойку, — бьюсь об заклад, в аду уж вас обыскались.       — А вас, видать, на Небе, — де Марсо весело оскалился в предвкушении атаки. — Одно и радует, что больше мы не встретимся.

***

      Оставшийся ждать на дороге Франсуа де Вержи всё это время испытывал крайнее недовольство. Если бы монахи одержали победу, у архиепископа не осталось бы сомнений по поводу военного таланта племянника. Теперь же гибель лотарингского выскочки — а де Вержи нисколько не сомневался в исходе поединка — станет лишь очередной заслугой бывшего командующего, который, по мнению многих, превосходил нового решительно во всём. Хотя на стороне брата Августина были опыт, ловкость в бою и недюжинная физическая сила, происходивший из дворянского рода де Вержи вовсе не считал его, простолюдина, равным себе. Брат Августин стал рыцарем не по рождению, а по заслугам, и глубоко в душе де Вержи никак не мог простить ему это.       «Если всякий малограмотный крестьянин, — рассуждал он про себя, — станет указывать место людям благородным, что же будет тогда с этим миром?»       Хотя предки де Вержи никогда не обладали особенным богатством, древностью и чистотой своей родословной он особенно кичился. Его бабка по материнской линии и вовсе была принцессой, хотя до крайности расточительный пьяница Гуго Прованский своим пяти дочерям почти ничего не оставил. Де Вержи понимал, что без денег и связей стать кардиналом бы не вышло, но ему очень повезло с двоюродным дядей. Конечно, Теодерик не любил его так же сильно, как Гоше, но и заботами не оставлял, а исполнительность и ревностная служба, по мнению де Вержи, со временем распахивали любое сердце.       Представив себе довольное лицо Его Высокопреосвященства, он вдруг вспомнил о письме, доставленном гонцом ещё утром. На сердце похолодело — как он мог забыть о столь важном предмете, ведь в послании от архиепископа могло содержаться срочное сообщение или приказ. Поспешно достав свиток, де Вержи тут же вскрыл его, взволнованный и взмокший от мгновенно выступившего пота. Быстро пробежав глазами по строчкам, он словно в ужасе обернулся на своих людей и вдруг гаркнул, окончательно потеряв самообладание:       — Разнять! — он в ярости уставился на монаха, которым оказался брат Аполлинер. — Немедленно разнять их, пока ещё не поздно!       Брат Аполлинер и ещё трое монахов покрупнее проворно спешились и опрометью бросились к лесу. Люди де Марсо наблюдали за происходящим с крайним изумлением и любопытством.       — Что происходит, отче? — наконец не выдержал Ружмон.       — Война с Францией, разбойник! — прикрикнул на него всё ещё до крайности взволнованный де Вержи. — Мы все теперь союзники, Его Высокопреосвященство отлучит от церкви всякого, кто станет затевать раздор или потворствовать ему!       — Вот оно что… — Ружмон задумчиво почесал в затылке, а после добавил, нагнувшись к уху одного из своих приятелей: — А ведь его милости, господину де Марсо, пожалуй, повезло. Уж я бы не совладал с эдаким дьяволом, прости меня, Господь.       Он небрежно перекрестился.       — Да уж, пожалуй, — тут же хмыкнул второй, — а их командиру не очень, раздор-то он первым затеял, мы все это видели.       С тем они, весьма довольные, переглянулись.       Монахи воротились обратно — оба участника поединка оказались живы, что немало успокоило де Вержи. Они были злы, в особенности брат Августин, не терпевший, если кто-то мешал ему убивать. В глубине души де Вержи был рад даже этому — досадить сопернику ему удавалось крайне редко. Де Марсо выглядел утомлённым, лицо было рассечено, кроме того, он чуть подволакивал ногу, что, возможно, говорило о ранении в бедро. Брат Августин, который был чуть моложе, казался бодрее из-за переполняющей его ярости, но и его вид вовсе не походил на безупречный.       — Какого чёрта вы нас прервали? — рявкнул де Марсо, с вызовом вскинув голову.       Де Вержи повторил всё слово в слово.       — И что ж теперь? — со злой усмешкой спросил брат Августин. — В Орбе нас, верно, уже не ждут.       — Не ждут, — подтвердил де Вержи, глядя, однако, на де Марсо. — Сейчас нам, как и всем другим братьям, надлежит направиться к крепости Монтре, туда, где встречаются реки Йонна и Сена. Часть французов может прибыть на вёслах. Их надо встретить, пока Гильом де Шалон — законный наследник бургундского трона — собирает армию.       Он замолчал, внимательно вглядываясь в лица ещё недавно бывших вражескими солдат. Большую часть отряда де Марсо составляли лотарингцы. Эти люди ненавидели французов едва ли не больше бургундцев, а значит, их можно было убедить присоединиться к походу. Де Вержи прекрасно понимал — горстка монахов лишь ненадолго сдержит закалённых боями за Святую землю рыцарей Людовика I. Может статься, до прибытия основных сил все его люди погибнут, и объединить оба отряда теперь было просто необходимо.       — Что будет с вами, решать не мне, — после короткой паузы обратился он к де Марсо. — Чужие распри сделали нас врагами, но, видно, настало время забыть былое. Кавалер де Марсо, вы со своими людьми можете присоединиться к нашему отряду. Думаю, теперь Роббер де Брансион это решение бы одобрил. Или же вам стоит ехать в Орб, куда теперь стягиваются все войска. Но если мы погибнем в первой же битве и сюда придут французы, не мне вам объяснять чудовищные последствия.       Он замолчал, ожидая ответа. По лицу де Марсо было видно, что решение он уже принял, но, верно, всё ещё взвешивал возможные «за» и «против».       — В Орб я не поеду, — наконец-то сказал он, обернувшись на своих людей, — да и ребятам моим дорога туда заказана. Мы идём с вами, преподобный отец, хоть видит бог, как досаждает мне такое общество.       Этот ответ де Вержи вполне устроил, и хотя бой с братом Августином изрядно потрепал де Марсо, скакать верхом он мог без особенных затруднений.       — Тогда по коням, — де Вержи сделал знак своим людям, — путь туда неблизкий.       — Вперёд, ребята! — крикнул де Марсо своим. — Господь был милостив, мы наконец-то едем надрать зад французам!       Реакция солдат была бурной, а вот де Вержи вовсе не разделял этой радости. Война внушала ему страх и отвращение, но боялся он лишь собственных страданий и увечий. Чужие боль и смерть оставляли его равнодушным.       Когда оба отряда вместе двинулись дальше, брат Августин с усмешкой подмигнул де Марсо, случайно поймавшему его взгляд. Тот лишь хмыкнул в ответ и, пришпорив коня, поскакал вперёд, отборной бранью расчищая себе дорогу.

***

      Теодерик Безансонский прибыл в Орб как раз в то время, когда парламентёры собирались отбыть восвояси. Приезд сводного брата немало удивил, но и обрадовал хозяина — всё же по многим причинам не виделись они довольно давно. Погруженная в траур мадам Гионна особой радости не выказала, однако встретила гостя тепло и даже попросила об исповеди, не дожидаясь начала поминальной службы. Посетовав на крайнюю нехватку времени, Теодерик вынужден был отклонить просьбу, но тут же заметил, что какие бы грехи ни отягощали душу столь доброй и благочестивой женщины, все они, без сомнения, будут прощены. С тем мадам Гионна удалилась к себе и, сославшись на дурноту, не спустилась даже к ужину.       Первым делом Теодерик попросил парламентёров ненадолго отложить отъезд. Причины он не назвал, намекнув, что всему своё время. Спорить с архиепископом никто не стал, и посланников на время разместили в бывшей оружейной башне, подальше от донжона, крепостной стены и укреплений. После не самого обильного ужина Теодерик, измотанный дорогой, вместо того чтобы наконец отойти ко сну, решил обсудить с графом дела, по его словам, не терпящие отлагательств.       Оставшись с братом наедине, Теодерик без особых предисловий выложил ему всё, что знал о смерти герцога, их внезапно вскрывшемся родстве, о претензиях на бургундский трон Людовика Французского и о возможном приезде в Орб для примирения Гильома де Шалон, а то и самого Роббера де Брансиона. Жерар слушал с угрюмой миной, и чем дальше заводил свою мысль Теодерик, тем мрачнее становилось его лицо. Когда же речь зашла о крайней необходимости всеобщего примирения, Жерар и вовсе грубо прервал брата, хлопнув ладонью по столу.       — Вернитесь-ка с небес на грешную землю, Ваше Высокопреосвященство, — горячась по обыкновению, выпалил Жерар. — С убийцами своего сына я за один стол пировать не сяду. И не потому, что так уж любил беднягу, а оттого только, что это вызов мне и всему нашему роду! Я ведь знаю, откуда ветер дует — Маго де Сален? Хорошо же эта старая ведьма обработала тебя, братец, небось, всё ещё помнишь, как кувыркался с ней в Остере до получения сана? Лихо она тогда нас всех прибрала к рукам. Только вот я с годами стал умнее, а ты, архиепископ, видать, всё такой же дурак, как и прежде!       Он крикнул слугу и, потребовав внести ещё вина, швырнул собакам остатки ужина. Свора охотничьих псов тут же накинулась на кости.       Суетясь и толкаясь, собаки принялись есть, жадно слизывая мясной соус с пола. Глядя на это, Теодерик невольно поморщился, найдя в их повадках нечто омерзительно людское. Что до Жерара, характер брата он знал как никто — его вспыльчивость и грубость в обращении неплохо сочетались с живым умом и способностью видеть суть самых разных вещей.       — Графиня говорила со мною, это верно, — сказал Теодерик без всякой обиды. — И пусть я где-то понимаю её намерения, сейчас нам всем не про это надо думать. Враг почти у ворот, и грозит нам не какая-то мелкая распря — война, последствия которой могут быть самыми чудовищными.       Наблюдая за псами, Жерар напряжённо молчал. Слуга поставил перед ним кувшин с вином и большой серебряный кубок, слишком вычурный и помпезный для такого неприхотливого хозяина. Теодерик сразу подумал о Палестине — подобных трофеев вывозили оттуда немало. Вероятно, по странной иронии судьбы, эту чашу в качестве платы за раздел земель когда-то прислал отцу Гильом — единственный из его сыновей, участвовавший в Крестовом походе. Теодерик зачем-то живо представил себе бесплодную пустыню, измученных жаждой и солнцем людей, лошадей, по колено увязающих в песке, и далёкие очертания высокой крепостной стены, такой же грубой и неприветливой, как и всё вокруг…       Однако пауза не могла длиться вечно, и потому он заговорил снова, глядя в лицо Жерара с надеждой прочесть на нём хоть что-то, кроме упрямой ярости.       — Я понимаю и боль твою, и гнев, и где-то разделяю тревогу по поводу Маго с её непомерной жаждой власти, но, видит Бог, сама жизнь ещё успеет расставить всё по местам. Мы должны победить, Жерар, но ты уже стар, чтобы вести за собой войско, а твой старший сын, образумь его Господь, — молод и полон сил. Ты должен принять Гильома здесь вместе с его мерзким прихвостнем и попытаться забыть о прошлом. Это необходимо сделать, иначе теперь уж нельзя.       Жерар махом осушил кубок. Было видно, что в эту минуту он боролся с самим собой, и борьба эта была весьма ожесточённой.       — Ладно, чёрт же с тобой, — рявкнул он, на удивление проворно вскакивая с места, — я буду с ним говорить! Но пусть разбойник сначала повинится, да при всех, чтобы мои вассалы не говорили, мол, Жерар де Вьенн размяк да разбабился на старости-то лет! Чего только не хватало мерзавцу, не понимаю? Да и пойдут ли за ним теперь мои молодцы?       Выразительно уставившись на брата, он картинно всплеснул руками.       — Пойдут, коли прикажешь, — Теодерик лишь устало прикрыл глаза.       Последние несколько дней далеко уже не молодой Теодерик Безансонский провёл то в утомительной дороге, то в глубоких раздумьях и молитвах. Однако, едва стоило ему прилечь, сон пропадал, а вместо того в голове, опережая друг друга, крутились тревожные мысли.       — Ну да, — угрюмо согласился Жерар, — ворчание моих людей ему что музыка, того гляди, ещё и приплясывать начнёт, — он снова сел за стол, теперь уже тяжело кряхтя, будто только сейчас вспомнил о своём немалом весе и почтенных годах. — Что там Этьен-то, жив? Что о нём слышно?       Теодерик нахмурился. Вопрос Жерара неприятно кольнул его сердце. Он, разумеется, понимал, что Этьена брат любил едва ли не больше, чем других детей, но полное безразличие к смерти Гоше пробудило в душе Теодерика ревность. О Гоше Жерар вовсе бы не вспомнил, но судьба Этьена, как видно, волновала его куда сильнее.       — Надо думать, всё ещё в плену, — он сложил пальцы лодочкой. — Всё не возьму в толк, для чего ты отпустил его.       — Да так, — Жерар лишь небрежно отмахнулся, — теперь уж это вовсе не важно. Да и как бы я запретил, когда у него всё уж решено было? Парнишка он упрямый, и своего ещё добьётся, да только нам оно теперь совсем некстати. Задумал убить Гильома — большое дело. А вот за что и почему, может, и сам того не знал. Обида, ревность, горечь, даже сострадание — тут было всё, в этом его желании. А что теперь? Один Господь разве ведает. Нет, братец, не моего прощения разбойник Гильом ищет, пусть хоть весь день простоит передо мной на коленях. Тут дело-то другое. Он, поди, и рад теперь вернуться, только вот Людовик, война и даже трон бургундский здесь, может, и вовсе ни при чём.       Когда он замолчал, оставив Теодерика в странном и неприятном смятении, в залу влетел солдат из тех, что охраняли теперь ворота, и пролепетал, отвесив неуклюжий поклон:       — Позвольте, ваша светлость…       — Что там ещё за чёрт?! — недовольно рявкнул на него Жерар. — Ну, отвечай!       Парень помялся на месте, подбирая нужные слова.       — Там у ворот его милость, господин Этьен, он совсем один и просит впустить. Но раз уж вы сами изволили запретить отпирать для любого…       Он не успел закончить, потому что тяжёлый серебряный кубок едва не угодил бедняге в голову.       — Впустить немедля! Вот же дурак набитый! — красный и взволнованный Жерар вскочил на ноги и, суетясь, заспешил к выходу. — Ну и денёк сегодня, прости, Господи! Факел, факел-то давай, дубина! От неожиданности Теодерик едва не раскрыл рот. Он и сам хотел пойти к воротам, но понял, что за братом теперь не угнаться, с тем и остался на месте с выражением крайнего изумления на лице.

***

      Минуты шли, а Этьен всё ещё стоял перед заполненным водой крепостным рвом, ожидая, не спустят ли для него откидной мост. Разошедшийся к вечеру дождь лил как из ведра, толстые стены Орба освещали яркие молнии, а в чёрном ночном небе неистово гремел гром. Этьен давно промок до нитки, смертельно устал и жутко продрог, ноги его утопали в грязной скользкой жиже, а зубы стучали так, что казалось, даже адский грохот и шум дождя не могли заглушить эту дробь.       Наконец он заметил на стене какое-то движение. В всполохе молнии Этьен увидел, как длинный язык моста начал медленно отделяться от стены. Лязг цепей и надсадный скрип колёс тут же дали понять, что ошибки не было — его решили впустить, и в этот миг сердце Этьена отчего-то болезненно сжалось.       Когда Этьен почти доплёлся до открытых ворот, ему навстречу выбежал отец с горящим факелом в руке. С ним рядом были двое солдат — Кристиан и Жак, которых Этьен сразу узнал.       — Ох, Господи, да на кого же ты похож, — отшвырнув факел, отец подскочил и, крепко обняв его, прижал к себе. После он обернулся на солдат и строго гаркнул, не отпуская плечи Этьена. — Эй, вы, двое! Разжечь сейчас камин в опочивальне его милости, да согреть воды побольше. Да шевелитесь вы, негодяи, чего столбами-то встали?!       Когда Кристиан и Жак кинулись выполнять приказ, отец чуть отстранился и, обхватив ладонями лицо Этьена, стал всматриваться в него, словно всё ещё не веря своим глазам.       — Тощий, да и чумазый, как бродяжка, — почти прошептал отец с нежностью, которой Этьен в нём не мог и представить. — Ни дать ни взять библейский блудный сын.       Он грустно улыбнулся, а Этьен закусил губу, чтобы невольно не заплакать, точно какой-то сопляк.       — Отец, прости… это всё было глупо, — пролепетал он еле слышно. — Я ведь его даже не видел…       Теперь Этьену стало нестерпимо стыдно, хотя он и не знал, перед кем больше: отец, Жан, матушка и даже Гоше — все они так или иначе натерпелись от его глупого мальчишеского сумасбродства.       — Знаю, — отец развернулся и пошёл к воротам, мягко увлекая его за собой, — оно и хорошо, сынок, так-то теперь даже лучше.

***

      Этьен провёл в постели почти весь день, что из-за сильной усталости или болезни бывало с ним и раньше. Иногда он просыпался и видел, как сквозь приоткрытую дверь на него смотрели сёстры или матушка. Девочки и Беатрисс всё больше улыбались, а вот лицо матушки, напротив, заливали слезы. Как бы то ни было, отец строжайше запретил домашним тревожить его покой. В комнату мог зайти лишь Арман — старый слуга, нянчивший Этьена, когда тот был ещё ребёнком. Всякий раз, видя родных, Этьен хотел приподняться и пригласить их войти, но силы быстро иссякали, и он снова проваливался в тяжёлый глубокий сон.       Ему снился Жан. Окровавленный и грязный, он лежал на земле, широко раскинув руки. Рядом валялись его меч и простой деревянный щит, обитый железом. Всё происходило у реки: Этьен видел высокий густой камыш и сырой тёмный песок с клочками жухлой травы. Отовсюду веяло сыростью, а до ушей будто бы доносился едва уловимый плеск. На берегу лежали и другие тела — трупы и умирающие, и над ними с шумом и карканьем кружило чёрное вороньё. Во сне Этьен не мог понять, жив Жан или нет. Он всё пытался приблизиться к нему, но ноги вязли в холодном тяжёлом песке так, что нельзя было сдвинуться с места. Когда страшная картина исчезала, Этьену виделось другое: бесконечные ржаные поля с волнами спелых золотых колосьев и старые стены замка, видневшегося вдалеке. Этьен бежал к ним, теперь уже легко и свободно, летел сквозь высокие колосья, словно в той серой неказистой крепости его ждало что-то важное, ценное и очень дорогое…       Его разбудил шум. Когда Этьен распахнул глаза и резко сел на постели, то никак не мог понять, что происходит. Впрочем, свою комнату в Орбе Этьен узнал сразу, тут же припомнив и вымотавшую его дорогу, и жуткий ливень, и трогательную встречу с отцом на мосту. За стенами стоял настоящий гвалт: вой рожков, топот копыт, лязг железа, ржание коней и заливистый лай собак. Этьену казалось, что под его окнами стоит целая армия, и все эти звуки его смутно тревожили.       — Что там такое? — спросил он Армана, уже подоспевшего к нему с кружкой парного молока и ломтём ещё тёплого хлеба.       — Шалонский полк, ваша милость, — на лице старика мелькнуло брезгливое выражение, — чёрт их принес на ночь глядя. Уж его светлость не знают, где всех и разместить. Те мерзавцы, что стоят теперь в поле лагерем, так там и будут, а эти — стало быть, из благородных, — пожаловали сюда. Чем их теперь кормить, один только бог, видно, ведает. Коли сами чего съестного привезли, так милости просим, а коли нет — катились бы восвояси. Мало нам своих дармоедов. Уж скорее бы в поход, а то у нас тут нынче не замок, а деревенская церковь на Пасху — стоять не дыша и то тесновато.       Едва пригубив молоко, Этьен вернул ему кружку. Голода он не чувствовал, потому отказался и от хлеба. На это Арман сокрушённо покачал головой, но спорить не стал, а лишь заботливо накинул на плечи Этьена длинный шерстяной плед.       — Так-то лучше, ваша милость, — он старательно завязал плед узлом, — рано вам пока ещё голышом-то бегать. Пол нынче студёный точно лёд.       Однако, не обращая внимания на его ворчание, Этьен вылез из постели и быстро распахнул окно, чтобы видеть всё происходившее внизу.       На широком, окружённом толстыми крепостными стенами дворе теперь и правда яблоку негде было упасть. Кони, собаки и люди находились там в каком-то невероятном количестве. Шалонских рыцарей было едва ли не больше сотни, все они имели оруженосцев, и это не считая прибывших с ними простых солдат, смотрящих за лошадьми, готовящих господам еду и стелющих им постели. Были среди прибывших и те, кто недавно вернулся с Гильомом из Святой земли. Эти рыцари сильно выделялись на фоне прочих щегольскими красными или синими плащами, подбитыми мехом, и длинными волосами, уложенными в подобие локонов или заплетёнными в косы. Шлемы их украшали искусная чеканка и ленты, а на нагрудных доспехах были высечены не только гербы, но и символы из тех, что каждый выбирал для себя сам.       — Смотрите-ка, ваша милость, — Арман указал на одного из особенно пышно разодетых шалонцев, сидящего на чёрном как ночь арабском жеребце, — точно павлин в курятнике. Я уж не удивлюсь, если окажется, что он и бусы на себя нацепил. Эти сарацины, говорят, рядятся в шелка, глаза подводят и душатся, точно бабы. И наши вояки, видать, туда же. А ведь глядишь на такого, и один только срам на уме.       Арман недовольно сплюнул и, отойдя от окна, стал убирать постель. Слушая брюзжание старика, Этьен невольно хмыкнул. Глухой, украшенный серебром шлем вовсе не помешал ему понять, что перед ним Гильом, чью выправку, высокий рост и густые рыжие волосы, волнистые от природы, невозможно было не узнать.       — Ну, роскошь он любил ещё до Палестины, — не отводя глаз от брата, сухо сказал Этьен, — а «срам» и вовсе его второе имя.       — Матерь Божья, — Арман едва не выронил из рук наперник, — неужто это?..       Он замолчал, изумлённо прикрыв рот рукой.       — Да, это Гильом де Шалон, — подтвердил Этьен. — Явился-таки к отцу для примирения.       О готовящейся войне и возможном приезде брата Этьен узнал в ночь своего возвращения. Отец наверняка не хотел этого разговора, но, как видно, опасаясь, что Этьен снова захочет убить отступника, рассказал ему всё, взяв слово, что никакой мести не будет вовсе. Этьен обещал. Тогда он почувствовал лишь облегчение — если Ги жив, то жив и Жан де Марсо, а большее его не волновало. Но теперь, увидев Гильома всего в нескольких шагах от себя, Этьен ощутил сильное волнение и ярость, которая сжигала его изнутри.       — И… как же вы теперь? — тихо пробормотал Арман, отчего-то пряча глаза.       — Никак, — Этьен с силой захлопнул ставни, — я в войнах не участвую, всё остальное мне уже безразлично.

***

      Крепость Монтре, куда вместе с монахами наконец-то прибыл отряд Жана де Марсо, оказалась весьма небольшой. Этот недавно отстроенный по велению герцога замок более походил не на приграничный форпост, а на дворец для охоты и увеселений. Сторожевой полк тоже оказался невелик — всего пять десятков солдат под началом немолодого уже Рауля де Тура, родного брата вконец разорившегося Трансюранского герцога. С грехом пополам разместив прибывших, де Тур первым делом сообщил, что его шпионы во Франции уже донесли об отплытии по Сене и Йонне части армии Людовика. Однако радость от прибытия подкрепления была небольшой — всего два отряда не сдержат неприятеля надолго, и все это отлично понимали.       — И когда же ожидать этих французов? — за общим ужином спросил у командующего де Марсо. — Моим людям охота проявить себя в бою. Уж мы по горло сыты убийствами крестьян и грабежами замков.       Изумлённые взоры присутствующих тут же обратились на него, однако де Марсо не повёл и бровью. Всю свою жизнь он был солдатом — исполнять приказы, не рассуждая о добре и зле, голодом и ежедневными побоями его учили с самого детства. На лице де Вержи, сидевшего по правую руку от де Тура, появилось выражение гадливости, точно прямо перед его носом раздавили клопа, остальные монахи неодобрительно загудели, и лишь брат Августин продолжал есть жаркое с довольной усмешкой.       — Да вот, — принуждённо кашлянув, наконец ответил де Тур, — ждём со дня на день. Я выставил дозоры по реке. Пока всё тихо, но это временно. Не сегодня, так завтра тут заварится такая кровавая каша, что о былых подвигах вашим молодцам можно будет позабыть.       — Кто-нибудь из них уже бывал в бою? — снова спросил де Марсо, хмурым взглядом окинув солдат, ужинающих во дворе похлёбкой из репы да ржаной лепёшкой.       Львиную долю сторожевого полка составляли новобранцы — сироты или бедняки из близлежащих земель, которых местные феодалы раз в три года отправляли герцогу для военной службы. Остальные выглядели обрюзгшими и ленивыми, как домашние коты, и для смертельной битвы подходили мало.       — Кое-кто бывал, — тяжело вздохнул де Тур, отводя глаза, — людишки, может, и дрянь, да только других у меня нет, господин рыцарь. Тех, кто попроворнее и поживее будет, я вам завтра покажу. Их поставим ближе к флангам, чтобы держали строй, когда всё начнётся. Новичков, что тех баранов, поставим посредине, ваши же парни и святые отцы первыми примут бой, чтоб французы не так скоро оттеснили нас к крепости.       Теперь де Вержи раздражённо поджал губы. Было видно, что даже если он и хотел принять участие в разговоре, вставить ему — человеку, в военном деле не сведущему, — было нечего. Как видно, поняв, что ждать толковых предложений от союзника бесполезно, де Марсо решил действовать сам.       — Понадобятся лучники, — отхлебнув вино, он опять посмотрел на де Тура.       — И много, — согласно кивнул брат Августин, — крашеное дерево не больно-то хорошо горит.       Несмотря на явную неприязнь, эти двое легко поняли друг друга с полуслова. Всё потому, что их объединяли опыт и желание если не победить, то хотя бы дать достойный отпор сильному врагу.       — Лучники обстреляют огнём лодки ещё на подходе, — продолжил де Марсо, — кого-то, возможно, мы и поджарим, а там уж как бог даст.       Возражений не было. Дальнейшее обсуждение тактики боя де Тур предложил продолжить в большом зале после вечерней молитвы.       Общая молитва прошла во дворе — в маленькой часовне места для всех просто бы не нашлось. Службу вёл де Вержи, а местный священник — худой и лысый, как колено, старик — помогал ему на причастии. Обычно де Марсо если и бывал в церкви, то молился не особенно охотно. В благодать для себя он не верил, считая, что Господь, занятый просьбами праведников, в лучшем случае давно забыл о нём. Однако не присутствовать на общем молебне он не мог: накануне битвы его солдаты нуждались в подкреплении духа и очистке совести. Из-за множества людей, ждущих покаяния, служба грозила стать бесконечной, но де Вержи неплохо держал лицо и внимательно выслушивал каждого, чинно и важно отпуская грехи. Его напыщенность крайне раздражала де Марсо, поэтому для спасения своей души он избрал человека в обхождении более простого и понятного.       Пройдя сквозь ряды монахов, он быстро нашёл брата Августина, с сосредоточенным видом молящегося, стоя на коленях. Большой двуручный меч лежал по правую руку от него, и де Марсо ничуть бы не удивился, узнай, что Божьего благословения брат Августин просил именно для своего оружия.       — Прошу простить, что беспокою во время молитвы, — тихо сказал де Марсо, принуждённо кашлянув. — У меня к вам просьба, отче. Оно, конечно, весьма неожиданно, но уж не откажите.       Брат Августин открыл глаза.       — Надеюсь, снова драться нам не придётся? — он лениво поднялся, опираясь на меч.       — Нет. Речь об исповеди, — де Марсо внимательно и напряжённо посмотрел ему в лицо. — Я грешник, завтра тяжёлый бой, и кто его знает, что будет после. Так уж вышло, что никому, кроме вас, я тут не доверяю.       — Я лишь простой монах, — брат Августин без труда выдержал его взгляд, — высокого сана не имею, да и вельможей никогда не был.       Дворянин по происхождению, де Марсо имел полное право избрать своим духовником человека знатного и имеющего вес в церковной среде, но решил нарушить эту негласную традицию.       — Иисус тоже не был, так что мне подходит.       Его ответ заставил брата Августина улыбнуться.       — Пожалуй, всей ночи вам для покаяния будет мало, — он сделал знак оруженосцу, чтобы тот забрал меч, однако кривой, точно полумесяц, сарацинский нож так и остался висеть у него за поясом.       — Не тревожьтесь, брат Августин, — де Марсо кисло усмехнулся, — я стану каяться не во всех своих грехах, а лишь в одном. Хотя, боюсь, он даже не последний, но мне отчего-то важно именно теперь облегчить душу.       — Что ж, да будет так, идём в часовню, — он небрежно махнул рукой, — мои слух и любовь к ближнему на некоторое время в вашем распоряжении.       Внутри маленькой церквушки было тихо и сумеречно. Узкие окна почти не пропускали лучей заходящего солнца, а горящие свечи казались искорками, в свете которых почти ничего нельзя было рассмотреть. Де Марсо и брат Августин, каждый со своей стороны, зашли в крохотную исповедальню. Надсадно скрипнула лавка, хлопнула деревянная щеколда, и маленькое оконце, разделяющее их, едва заметно приоткрылось.       — Простите меня, отче, ибо я согрешил, — де Марсо говорил тихо, хотя в часовне, кроме них, никого не было.       — И что же вы натворили, сын мой? — голос брата Августина также звучал приглушённо, хотя никакой степенной отрешённости, подобающей случаю, в нём не было и в помине.       Де Марсо снова вспомнил то злосчастное утро, что никак не шло у него из головы. Оградить Этьена от опасности, отослав его подальше от себя, можно было разными способами, но он, верно, от собственной слабости, выбрал самый простой и жестокий, о чём не раз пожалел.       — Я разбил сердце одного очень важного для меня человека, и вот теперь раскаиваюсь, потому что лишь сейчас, на пороге смерти, понял о себе то, чего ранее не знал.       — Речь о парнишке де Вьенн? — обычный исповедник о таком бы не спросил, но брат Августин к обычным людям не относился.       — О нём, — согласно кивнул де Марсо. — И обо мне.       Признание слетело с его губ, словно само собой, де Марсо даже удивился оттого, как легко и спокойно смог говорить о таких вещах.       — Вы с ним спали? — новый, ещё более дерзкий вопрос его тоже не смутил.       — Всего лишь раз, да и то потому, что он сам того хотел, — де Марсо сделал паузу, будто подбирая слова. — Он ведь думал, что умрёт, нуждался в тепле и ласке напоследок, я дал ему и то, и это. Господь свидетель, я и сам впервые в жизни желал чего-то похожего…       Он вздохнул. Если чувства и намерения Этьена были просты и понятны, то разобраться в своих собственных де Марсо отчего-то было тяжело. Прожить всю жизнь гордым и злым одиночкой, способным на жуткие вещи ради мести и собственной справедливости, а потом вмиг лишиться и цели, и ярости — словно заново потерять всё, ради чего существовал. Но тогда де Марсо ещё не понимал, что, оставшись ни с чем, обрёл нечто очень важное и ценное — чувство, которому пока ещё не было названия.       — Но это не тот грех, что тяготит вам душу, верно? — голос брата Августина прервал его раздумья.       — Да. Я бросил его тем же утром, да так грубо и жестоко, что самому теперь тошно. Мне казалось, что так будет лучше, что я спасу его от многих страданий, но… я просто сбежал. Удрал, так ничего и не объяснив. Теперь уж поздно писать письма и молить о прощении, мол, я вовсе не того хотел. Завтра мы все умрём, так какой прок в раскаянии мертвеца? Я только раню его ещё больше. Но уж если не он сам, то пусть хоть Бог меня простит. Он в кои-то веки ниспослал мне не одни лишь страдания, а я Его дар точно ногой отпихнул. Я никого не любил, кроме сестры, дружба с Жераром — другое, то был мой долг, хозяина-то я не выбирал, но вот Этьен… В нём было столько одиночества, сколько, быть может, во мне самом, он это чувствовал и сам ко мне тянулся, а я взял и будто змея, пригретая за пазухой, ужалил того, кто так слепо мне доверился.       Повисла пауза, во время которой, казалось, каждый думал о своём. Солнце совсем зашло, и часовня погрузилась в густой полумрак.       — На этом всё, — сказал де Марсо после долгого молчания. — Будем считать, что больше каяться мне не в чем.       — Идите с миром, господин рыцарь, — судя по скрипу скамьи, брат Августин встал. — Господь милостив, прощает и не такое. Я же, пожалуй, помолюсь тут один за вашу душу.       Де Марсо поднялся и, молча покинув крохотную исповедальню, вышел из часовни. Спать не хотелось, потому он направился к реке, проверить, всё ли готово для обстрела французских ладей.       Пройдя широкий, заполненный вооружёнными людьми двор, он оказался у ворот, охраняемых солдатами сторожевого отряда. Пропуска на выход у де Марсо не потребовали — командующие были вольны делать всё, что считают нужным, однако подробный рапорт о расположении и числе лучников от усатого упитанного начальника караула выслушать ему пришлось. Пока тот говорил, де Марсо заметил на стене дозорного — совсем ещё мальчишку, который, всматриваясь в сумеречную даль, от волнения или страха трясся, как лист на ветру. Судя по росту и хрупкому сложению, ему едва ли было больше двенадцати, и обстоятельства складывались так, что совсем скоро он погибнет вместе с остальными. Его пшеничные волосы и тонкие, точно веточки, лодыжки напомнили де Марсо о сестре, точнее, о том времени, когда они были детьми.       — Мальчишка дозорный, — грубо перебив караульного, де Марсо указал пальцем, — как его имя?       — Жильбер, ваша милость, — караульный отчего-то вытянулся в струнку. — Он ещё мал, конечно, но глаза зоркие, как у кошки, оттого и стреляет неплохо.       Де Марсо запустил руку в узкую кожаную суму, висящую на поясе рядом с мечом. Из подходящих вещей там был лишь один свиток — охранная грамота от Роббера де Брансиона, но о содержании бумаги караульному, разумеется, было неизвестно.       — Мне нужно доставить срочное донесение в Орб, — он небрежно отдал свиток, — надеюсь, этот ваш Жильбер умеет ездить верхом?       — Как не уметь, ваша милость? — изумился караульный. — Он хоть и из крестьян, но всему такому здесь обучен. Прикажете отослать его?       — Да, и немедля, — выходя из ворот, де Марсо кивнул. — Дайте ему хлеба и сыра в дорогу, пусть передаст донесение лично в руки графа де Вьенн.       Уже за спиной он услышал, как караульный громко позвал мальчишку и велел ему живо седлать коня. Погруженный в свои мысли де Марсо лукаво усмехнулся и, ускорив шаг, направился к крутому берегу Йонны.

***

      Этьен с зажжённой свечой в руке шёл по узкому извилистому коридору западного, почти необитаемого крыла замка. Он с самого детства пользовался этой жутковатой дорогой, сокращая путь. Слуги шептались, что в старых, уже нежилых комнатах обитали призраки прежних хозяев — жестокого старика Гильома и двух его братьев, как будто бы тайно отравленных по его приказу. Этьена окружали гулкая тишина и запустение. Каменные плиты на полу кое-где потрескались от времени, а узкие бойницы окон точно вуалью были затянуты густой паутиной.       Этьен спешил к матери, которая, несмотря на поздний час, вряд ли могла заснуть. Смерть среднего, внезапное появление младшего и долгожданный приезд старшего сына наверняка до крайности её взбудоражили. Гильом, вероятно, говорил с отцом, так что успокаивать матушку предстояло Этьену. Он почти не думал о том, что скажет матери — наверняка говорить как всегда будет только она. Слёзы, жалобы, просьбы — обычный разговор в духе графини де Вьенн.       Этьен почти миновал длинную анфиладу, как вдруг впереди себя услышал торопливые шаги. На дворе солдаты жгли костры, и в их свете, едва проникавшем сквозь окна, Этьен смог разглядеть тёмный силуэт приближающегося мужчины, довольно высокого, одетого в длинный тяжёлый плащ. Вне всяких сомнений, это был один из рыцарей — простой солдат или слуга подобной одежды просто не мог себе позволить. Сердце Этьена болезненно сжалось — никто из вассалов отца не ходил этими коридорами, а значит, человеком впереди мог оказаться один из его братьев. Этьен поднёс свечу ближе к лицу, чтобы его хорошо было видно в темноте. Человек впереди замедлил шаг, и уже через мгновение Этьен услышал голос Гильома.       — Ну здравствуй, братик, — Этьен был уверен, что в этот момент он улыбался, — а я как раз шёл к тебе.       — Зачем? — зло отозвался Этьен.— Просить прощения, что не позвал на свадьбу?       — Выходит, о Клеменции ты уже слышал, — Гильом подошёл и встал напротив него, буквально загородив собой проход. — Что ж, может, оно и к лучшему, сообщить о таком в письме я бы, пожалуй, не смог.       По какой-то причине свеча в руке Этьена начала то гаснуть, то разгораться вновь, и он просто задул её, сердито отбросив в сторону.       — Как ты это сделал? — снова спросил Этьен, глядя Гильому в лицо, едва различимое в полумраке. — Похитил её, морил голодом, угрожал, или просто взял силой, а после убедил, что замужество всё же предпочтительнее самоубийства? Покойный Шалонский граф никогда не согласился бы на этот брак, да и его сыновья тоже. Может, потому ты тогда ввязался в чужую войну и убил их всех, вместо того, чтобы с отцом домой вернуться?       Сейчас Этьен не узнавал себя. Несмотря на то, что его брат, которого он любил, казалось, всю свою жизнь, наконец-то снова говорил с ним и стоял так близко, что дыхание обоих было слышно, Этьен не чувствовал ничего, кроме ярости и отвращения. Даже низкий, чуть хрипловатый голос Гильома, когда-то сводивший Этьена с ума, звучал теперь фальшиво, будто брат был комедиантом, изображающим самого себя.       — Не всё ли равно теперь, как именно я этого добился? — Гильом резким, нетерпеливым жестом откинул волосы назад. — Мой брак — чистый расчёт. Женившись на Клеменции, я лишь хотел восстановить статус знатного человека. Тебе не понять, что значит стать бродягой на собственной земле, за которую дрался. Скитаться, мыкаться по чужим углам, не смея зайти в родной дом, больше года не видеть мать, не знать, жив ты или нет, любим я или проклят! Мне даже нечем было платить людям за службу — никто бы не вынес такого унижения!       Пока он говорил, Этьен думал о Турнеле — небольшом замке и землях в Маконе, как первенцу, принадлежавших Гильому почти с рождения. Хоть за Турель и пришлось повоевать, отец никогда не требовал его назад, так что всё это время Гильому всё же было, где преклонить голову. С Шалоном или Саленом крохотный и бедный Макон, разумеется, не шёл ни в какое сравнение, однако, называя себя бродягой, Гильом явно погорячился.       — Неужели? — Этьен понял, что почти потерял терпение. — Я тут тоже поскитался без гроша в кармане, в каком-то лесу похоронил брата, получил дубиной по голове, несколько раз был в плену, да и унижений от твоих союзников стерпел достаточно. Так что понять тебя мне как раз несложно, только вот простить не получается, так что дай мне пройти, и будем считать, что мы обо всём поговорили!       Этьен ринулся вперёд, но Гильом удержал его, порывисто и крепко ухватив за плечи.       — Дьявол, я просто не мог вернуться! — только теперь его голос сделался по-настоящему живым и взволнованным. — Этьен, послушай, как только Людовик объявил о новом Крестовом походе, мы сразу примкнули к нему, тут не о чем было и думать. Однако удача от нас отвернулась. Я потерял многих друзей: Роже де Бозон, малыш Шарло, Жан де Оверни — мы, как и ты, словно сирот, похоронили их на чужбине. Никто не найдёт этих могил, и даже матери и жёны не смогут их оплакать. А впереди ждали ещё более тяжкие испытания — чёртова пустыня, гнилая вода и ночные битвы, потому что днём там было просто адово пекло. Но если бы мы только добрались до Дамаска, то, верно, стали бы уже богаче короля, однако рогоносец Людовик не позволил французам двинуться далее… Этьен, представь, каково это — собственной кровью добыв баснословное богатство, в одночасье снова стать нищим! Я вернулся домой с пустыми руками, не считая нескольких трофеев, о которых смешно и говорить. Женитьба же давала мне решительно всё. Клеменция лишь инструмент достижения цели, так что сразу после венчания я отправил её в Авалон, и более мы не виделись.       Слушая его, Этьен упрямо поджал губы.       — Но богатого и плодородного Шалона тебе оказалось мало, — он резко дёрнул плечами, стараясь высвободиться, — к нему нужен был Сален — тут почему-то каждый хочет его, будто это земля обетованная! Ах да, ещё и Вьенн. Сумей ты теперь отнять его у отца, и уж тогда бродягами или мертвецами стали бы мы все!       Упорно стремясь уйти, Этьен попытался оттолкнуть брата, но тот вовсе не хотел его отпускать.       — Я бы никогда не посягнул на тебя, мать и сестёр! — теперь Гильом с чувством сжал его запястье.       — Правда? — Этьен нервно отдёрнул руку. — А что отец, Рено, бедняга Гоше, верные графу вассалы, их жёны и дети — что было бы с ними, кабы старый герцог не отошёл в лучший мир?! Ты просто алчное животное, Иуда, лишённый совести и чести! О, он страдал… А что делал я, по-твоему?! Помнишь, как я писал тебе и со слезами умолял не уезжать без меня в Иерусалим, Ги?! И что же?! Ничего! Калека ведь просто лишняя обуза! Можно ещё смириться, что отец поставил на мне крест, но твой отъезд был словно удар в спину! Несколько лет упорной подготовки, несколько лет упражнений, боёв на палках, несколько лет насмешек, всеобщей жалости и издевательств! Наконец, когда моя левая обрела силу, ты всё равно уехал один, бросил меня, женился, а после всего решил отобрать Орб у своей же семьи! Знаешь, будь в моей голове хоть немного ума, я никогда не уступил бы твоей свинской похоти, которую когда-то принял за любовь!       В порыве сильнейшей ярости Этьен выхватил нож — острый и тонкий, заточенный так, что им легко можно было бриться. С этим ножом Этьен расставался лишь однажды, покинув Орб, как он думал, навсегда.       — Лучше пусти меня сейчас, — рука Этьена, взметнувшись, замерла у самого горла Гильома, который и не думал уклоняться, — видит бог, я больше не хочу пускать его в ход!       Вопреки ожиданиям, на лице Гильома появилась хищная усмешка. Несмотря на опасность, он казался спокойным и даже расслабленным, что ещё более выводило Этьена из себя.       — Знакомая игрушка, — Гильом даже не взглянул на лезвие, — всё ещё хранишь его, братик? Как трогательно.       — Хранил в надежде когда-нибудь перерезать им глотку бывшего владельца, — сердито выпалил Этьен, не отнимая руки.       В следующее мгновение его запястье обхватила широкая сильная ладонь.       — Кто он, Этьен? — Гильом вовсе не пытался избавиться от ножа, а просто до боли крепко сжал его руку. — Я знаю, дело не в женщине, они тебя никогда не интересовали, но ты уж очень ко мне переменился. Укажи мне на эту мразь, и, так уж и быть, иди своей дорогой!       Когда он резко ослабил хватку, Этьен опустил нож. Гнев почти прошёл, словно одно упоминание о Жане де Марсо странным образом привело его в чувства. Злость на миг сменилась горечью, потому ответил он не сразу, значительно сбавив тон.       — С ним мы больше не увидимся, так что имя тебе ничего не даст. И знаешь, что? Оставь это себе, — Этьен разжал пальцы, и нож с лязгом упал к ногам Гильома, — мне уже давно ничего от тебя не нужно.       — А как насчёт Ваданса? — вдруг спросил Гильом. — Что, если он теперь мой, и вместо того, чтобы вернуть отцу, я готов уступить замок и земли тебе безо всяких условий?       Новость была неожиданной. Владеть этим замком Этьен хотел, сколько помнил себя, и хотя после длительной осады и нескольких войн Ваданс, должно быть, более напоминал руины, вернуться туда означало бы для него осуществление заветной детской мечты.       — Подарить мне мой же замок, — помолчав немного, хмыкнул Этьен, — не слишком ли это щедро? А впрочем, поступай, как знаешь, отец всё равно обещал его мне.       Этьен вновь попытался обойти брата, но тот задержал его и на этот раз.       — Постой! — Гильом шагнул ему навстречу. — Да, я оставил тебя из-за матери! Разлуку с нами обоими она бы не вынесла, и мной тогда владели совсем иные чувства… Однако уже в походе пришло осознание чудовищной ошибки: где бы я ни был, на что бы ни смотрел, всё кругом напоминало о тебе. Каждую ночь в душном Эфесе я молил Бога, чтобы послал мне сон о доме — сыром и промозглом Вьенне — потому что там был ты! В своей одержимости тобой я был словно помешанный. Если в толпе пленённых турок я случайно замечал смуглого голубоглазого парня, то первым делом приказывал раскроить ему череп оттого, что бедняга посмел напомнить мне о самой тяжёлой потере в жизни!       В памяти Этьена промелькнул образ Готье Дайона. Этот безродный солдат был лишь двумя годами старше его самого, но уже сумел завоевать доверие и милость такого знатного человека, как граф де Шалон. Чем именно он всё это заслужил, Этьен не сомневался. О том, что у Гильома кроме него были и другие любовники, Этьен теперь знал наверняка.       — Что ж ты не проломил голову своему оруженосцу? — холодно спросил он, отводя глаза. — Не очень-то умно иметь столь близко напоминание о том, кого необходимо забыть.       — Ясно, — Гильом с досадой ударил кулаком о стену, — ты мне не веришь!       — Нет, — бросил Этьен, уходя, — этот разговор окончен.       Он быстро шёл по коридору, очень стараясь не перейти на бег. Этьену хотелось навсегда забыть о Гильоме, не видеть и не слышать его как можно дольше. Теперь даже само имя брата звучало как хлёсткая пощёчина. Война, французы и даже судьба всей Бургундии — ни о чём этом думать ему более не хотелось.       — Клянусь, что я найду того, кто убил твою любовь ко мне, и голыми руками вырву его поганое сердце! — зло крикнул Гильом вдогонку.       — Просто загляни в зеркало, Ги, — отвечая, Этьен даже не обернулся. — Свадьбу твою я пропустил, выходит, схожу на похороны.       — И всё же ты получишь Ваданс, брат! — в его голосе Этьен отчётливо услышал гнев.       — Да, получу, — удаляясь всё дальше, тихо сказал он сам себе, — но только не от тебя.       Когда Этьен покинул западное крыло, до комнаты матери идти ему оставалось совсем немного. Однако, хорошо поразмыслив, Этьен решительно развернулся и, минуя женскую половину, направился прямиком к отцу.

***

      Судя по кострам, то тут, то там горящим за крепостной стеной, солдаты для новой бургундской армии стягивались к Орбу даже ночью. Привыкшую к военным сборам Беатрисс ничуть не пугало большое количество вооружённых людей вокруг, а вот Бьянка все эти дни едва не дрожала от страха. Прибывающие со всей Бургундии воины внушали ей, бедной сироте, выросшей в глухом английском захолустье, ужас даже одним своим видом. Если к вассалам старого графа она как-то смогла привыкнуть, то новых, ещё незнакомых мужчин Бьянка воспринимала исключительно как угрозу собственным жизни и чести.       — Ещё отряд, спаси нас, Господь, — спешно перекрестилась она, тайком выглядывая в окно, — не так велик, как прежний, но, судя по гербу на знамени, это люди Роббера де Брансиона. Насильник на насильнике, должно быть.       Сказав так, Бьянка поёжилась, точно озябнув от порыва холодного ветра. Беатрисс, также находившаяся в комнате, на миг замерла над вышиванием и немного погодя спросила чуть осипшим, будто не своим голосом:       — А что же сам он, тоже явился?       Беатрисс осторожно взглянула на невестку из-под светлых пушистых ресниц.       — Как будто должен, — пожала плечами Бьянка, — отряд не прибыл бы сюда без командира. Хотя, пожалуй, без него было бы и лучше. Чего доброго, этот Руанский дьявол опять задумает вас сватать. А кому это нужно? Вы, сестрица, девушка высокого рода, за которую не какой-то там захудалый замок дают, а Сален! Страшно и помыслить, чьей супругой вы могли бы стать, кабы граф со сватами поторопился. Рено говорил, что желающих-то много было, да батюшка ваш оказался уж больно несговорчив. А теперь уж вам скоро двадцать пять, тут не то что за Роббера, за козла пойдёшь, лишь бы с такой красотой да богатым приданым в девках не остаться.       Бьянка тяжело вздохнула, задумчиво почесав подбородок.       — Французский принц, младший брат Людовика — вот была бы вам достойная партия, да времена теперь такие, что о французах граф и слышать не захочет, так что даже не знаю, что вам и остаётся.       Спокойно выслушав всё, что она сказала, Беатрисс поднялась и тоже подошла к окну. Как раз в эту минуту солдаты закрывали за въехавшим во двор отрядом тяжёлые бревенчатые ворота. Прибывших было человек двадцать, Роббер де Брансион, как и положено сюзерену, держался впереди, а простые солдаты — из тех, что прислуживали господам, сонные и измученные дорогой, замыкали процессию. Одетый в богатый меховой плащ, наброшенный поверх длинного алого сюрко, Роббер был без шлема, и Беатрисс могла хорошо рассмотреть его лицо. Оно показалось ей хмурым и уставшим. Причина такого настроения была очевидна: этот человек — враг их дома и семьи — надеялся въехать в Орб победителем, хозяином положения, а теперь обстоятельства вынуждали его изображать союзника графа и вновь оставаться в тени Гильома де Шалон.       — А ведь собой Брансион вовсе не дурён, — взглянув на Беатрисс, Бьянка отчего-то улыбнулась, — и эта немецкая бородка его мне нравится. Быть бы ему чуть познатнее да побогаче, и правда стал бы вам хорошей партией. Хотя говорят, Роббер жесток не в меру, но кто нынче не таков? Разве что мой Рено, который весь ребёнок и ничего более.       Как видно, подумав о муже, Бьянка отвела глаза и, отойдя от окна, вновь взялась за вышивание. Хотя для рукоделия час был довольно поздний, обе не знали чем себя занять, пока мужчины внизу готовились к большому военному совету, который окончится примирением и пиром. Предстоящее увеселение устраивалось не для благородных дам и девиц, а сидеть взаперти в одиночку и Бьянке, и Беатрисс давно наскучило.       Понимая, что, разглядывая постороннего мужчину, ведёт себя не совсем прилично, Беатрисс никак не могла заставить себя закрыть окно. Бьянка и сама была любопытной, потому, занятая подбором ниток, никаких замечаний ей не делала. Не отводя глаз от Роббера, Беатрисс силилась увидеть себя его женой. Ей было странно представить, что этот совсем незнакомый человек стал бы подходить к ней, спокойно брать за руку, когда ему вздумается, не говоря уже о том, что им пришлось бы спать в одной постели, занимаясь вещами весьма неудобными для воображения. Однако всё то же самое ожидало бы Беатрисс и с любым другим супругом, а Роббер хотя бы был молод и силён, и, в отличие от остальных, решился на дерзость — открыто и явно неумело написать ей о своих чувствах.       Когда Беатрисс всё же решилась закрыть ставни, прибывший отряд как раз проезжал под их окнами. Рука Беатрисс потянулась к деревянной щеколде, и как раз в этот миг Роббер отчего-то поднял голову, и их глаза встретились. Его взгляд — очарованный и изумлённый — пронзил душу Беатрисс, точно острый клинок. Сначала она испугалась, потом сильно смутилась, а после, вспыхнув, словно её вдруг бросило в жар, замерла, не в силах пошевелиться.       — Господь с вами, сестрица, — тихо пролепетала Бьянка, спешно поднимаясь с места, — да не больны ли вы, часом?       — Мне правда… что-то нехорошо, — рассеянно улыбнулась ей Беатрисс, всё ещё не решаясь затворить ставни, — милая Бьянка, не смочите ли вы для меня водой платок, я бы теперь приложила его к вискам.       — Конечно, дорогая! — на симпатичном лице Бьянки теперь читалась сильная тревога. — Возьмите мой сейчас, а я пока принесу воды.       Когда Бьянка, шурша платьем, кинулась за кувшином, Беатрисс, поколебавшись лишь мгновение, скомкала её белоснежный кружевной платок и, собравшись с духом, быстро швырнула его в окно. Понимая, что ведёт себя крайне безрассудно, Беатрисс была сама не своя: сердце бешено колотилось, а пальцы дрожали так, словно её и правда лихорадило.       — Вот, милая моя, — спешно вернувшись, Бьянка подала ей кружку воды, — попейте немного и прилягте, возможно, это всё от волнений. Выспитесь получше, глядишь, к утру и полегчает.       Сделав несколько глотков, Беатрисс послушно села на кровать.       — Уж я пришлю кого-нибудь, чтобы вас раздеть, — Бьянка сама быстро взбила её перину, — платок оставьте у себя, я загляну ещё, чтобы вас проведать.       — Нет-нет, не стоит беспокоиться, — Беатрисс с трудом изобразила улыбку, — мне уже лучше. Спасибо за всё, дорогая Бьянка.       Как только дверь за ней закрылась, Беатрисс быстро встала и, снова подойдя к окну, осторожно заглянула в щель между ставнями. Солдат Роббера, да и его самого, на дворе уже не было, но и платка, столь дерзко брошенного ею, под окнами не оказалось.       Беатрисс находилась в полном смятении чувств. Осознав, что натворила, она вернулась к кровати и легла, крепко обхватив себя руками.       «А ведь он, должно быть, ужасный человек, — мысль, будто попавший в дом мотылёк, металась в её голове, — так почему же, думая о нём, мне становится скорее тепло, чем тревожно?»       Беатрисс вздохнула. Она понимала, что отец скорее умрёт, чем выдаст её замуж за кого-то вроде Роббера, но глубоко в душе была благодарна судьбе, за то, что смогла испытать хотя бы слабый отблеск тех чувств, что мечтает однажды познать каждая женщина. Беатрисс закрыла глаза, и на её лице появилась мягкая, почти счастливая улыбка.

***

      В главном зале Орба царило необычайное оживление. В ночь перед походом множество мужчин — и в почтенных годах, и совсем молодых — сидело за длинными дубовыми столами, ожидая начала пира. Это напомнило Этьену вечер, когда они впервые услышали о предстоящей осаде замка, с той лишь разницей, что за трапезой тогда собралось гораздо меньше народу, и почти вся его семья была в сборе. Теперь место погибшего Гоше рядом с отцом и Рено занимал Гильом, державшийся среди недавних врагов на удивление уверенно и свободно. По правую руку от него сидели богато разодетые шалонские рыцари. Их оруженосцы вместе с другими молодыми воинами и пажами ютились за столом поменьше, где угощение было поскудней. В отличие от Гильома, Роббер де Брансион казался мрачным и погруженным в себя. Вассалы же графа де Вьенн и иные благородные рыцари, прибывшие в Орб из разных уделов, были вполне веселы и располагались за общим столом, который, несмотря на тяжёлые времена, ломился от мяса, рыбы, вина и дичи.       Ужин уже начался, но ни музыкантов, ни плясунов для развлечения гостей ещё не впустили. Многие воины, зная, что этот пир может стать последним в их жизни, охотно налегали на вино, изрядно поднимавшее им настроение. Собравшиеся шутили, громко смеялись, отпуская беззлобные колкости в адрес вчерашних недругов, но никаких серьёзных стычек или драк не возникало. Этьен знал, что согласно традиции, отец на правах хозяина должен произнести приветственную речь, однако вместо старого графа со своего места неожиданно поднялся Гильом де Шалон. Когда он поднял руку, привлекая внимание, в огромном обеденном зале на миг воцарилась тишина, а все взоры обратились на него.       — Благородные господа! — громко начал Гильом, и голос его показался Этьену лишённым малейшего волнения. — Все вы знаете, кто я такой.       По рядам пирующих пронёсся гул, и почти тут же послышались дерзкие хмельные голоса:       — Отступник!       — Изгнанник!       — Каин!       Кричали, конечно же, люди графа, не без причины злившиеся на Гильома. Однако сам он вовсе не был смущён таким приёмом: голову держал высоко и гордо, и даже позволил себе широко улыбнуться в ответ.       — Неужто это всё? — Гильом насмешливо развёл руками. — Я малость удивлён, ребята, потому что турки и сарацины давали мне прозвища похуже!       Ответом на его слова был дружный смех собравшихся, почти всех без исключения. Отец тоже не смог сдержать усмешку, и лишь Этьен и Брансион продолжали сидеть с каменными лицами.       — И всё же, называя меня так, и вы, и они по-своему правы, — после короткой паузы продолжил свою речь Гильом. — Я не был святым, это верно. И всё, на что способен — не щадя себя, бить врагов и драться за землю, которой дорожу. Но разве не это вам всем теперь нужно?!       В образовавшейся тишине он точно площадный проповедник обвёл глазами каждого за столом.       — В юности я наломал немало дров и готов признать ошибки — просить прощенья у отца и братьев, а также, если придётся, у каждого из вас. Однако всем известно — не ошибается лишь тот, кто ничего не делает, а я за свою жизнь пролил немало крови, как своей, так и чужой, и, привыкший к войне, познал цену мира. Скоро нам предстоит новая битва, и вы, если на то готовы, пойдёте на смерть рядом со мной, но не потому, что любите меня и хотели бы видеть новым герцогом, а потому, что ненавидите французов — подлых и жадных мерзавцев, давно положивших глаз на ваши земли, замки, жён и дочерей! Если мы погибнем, то погибнем свободными, защищая свои дома. Мы все знаем, что будет, если править здесь станет Людовик — трусливый пёс, позорно бежавший из Палестины. Бургундию поделят на части, и любимцы короля, вроде кардинала де Трамеле, растащат и разграбят её, как сделали это с Провансом и Лотарингией. Но у нас ещё есть силы, чтобы одолеть врага! Я, законный наследник дома Бозонидов, клянусь, что ни одна смерть не будет напрасной! На нашей стороне правда, Папа и сам Господь! Окажите мне эту честь, господа рыцари, забыв о былой вражде, как кровных братьев вести вас в бой и вместе одержать победу!       Когда он закончил говорить, воины, старые и молодые, повскакивали с мест и, громко приветствуя своего будущего правителя, высоко подняли кубки. Хорошо зная брата и его умение убеждать людей, Этьен не сомневался, что так оно и будет. Гильом мог казаться простым и искренним, если сам того желал, без труда находил нужные слова и быстро обзаводился друзьями. Эти достоинства признавали за ним многие, в том числе и отец. Всех присутствующих на пиру подкупили его честность и прямота. Никто, кроме Этьена и, возможно, Роббера, не догадывался, о чём эгоистичный и жадный до власти Гильом думал на самом деле.       Веселье ещё только начиналось, а Этьен уже порядком устал от задорной пьяной брани, солдатских песен и возлияний за предстоящую победу. Улучив момент, он поднялся и, стараясь не привлекать ничьего внимания, пошёл к себе, чтобы пораньше лечь спать. Наутро ему, как и многим, предстояла долгая дорога, но не в крепость Монтре, а в Ваданс, находившийся на самой границе Салена.       Узнав о его желании снова покинуть Орб, отец был огорчён, конечно, но удивления не выказал. Этьен давно не был ребёнком, война для него навсегда осталась в прошлом, а сидеть на шее у родителя, точно беспомощная девица, для такого гордого упрямца было бы слишком унизительно. Однако отец сразу предупредил Этьена о бедственном положении, в котором находились доставшиеся ему земли. После нескольких войн и ужасной засухи нового хозяина ждали вытоптанные поля, поломанные виноградники да нищие крестьяне, кое-как сводившие концы с концами и, верно, не способные платить даже скудный оброк за свои наделы. Трудности Этьена не пугали, напротив, он хотел погрузиться в хозяйство с головой, чтобы тяжёлым ежедневным трудом спасаться от ненужных мыслей и смертельной тоски. Отец, казалось, понял и это. Он лишь посоветовал обратиться к архиепископу, весь вечер и ночь молящемуся в часовне, и попросить прислать из Клюни побольше книг о земледелии и возделывании лозы. Этьен нашёл совет весьма полезным. В итоге добросердечный Теодерик после недолгой беседы пообещал ему всяческую помощь.       Спешно покинув шумный и ярко освещённый зал, Этьен оказался в сыром полумраке глухого широкого коридора, один из концов которого вёл к главной лестнице, а другой словно широким ремнём опоясывал донжон. Этьену хотелось поскорее добраться до постели, однако, сделав всего несколько шагов, он как будто почувствовал на себе чей-то взгляд. Уверенный, что это Гильом, Этьен резко развернулся, но от неожиданности тут же позабыл всё, что хотел сказать. Позади него стоял Готье Дайон, по напряжённому лицу которого Этьен понял, что объяснения им не избежать.       — Чего тебе? — Этьен хмуро свёл брови. — Если речь о моём брате, можешь не волноваться. Теперь он твой, мы вряд ли ещё когда-нибудь увидим друг друга.       Готье опустил глаза, словно прямой и открытый взгляд Этьена причинял ему боль.       — Да, знаю, он мне говорил, — тихо отозвался Готье.       Этьен смотрел в его лицо, как в отражение зеркала, отлично понимая, кто перед ним, но не чувствовал при этом ни злости, ни ревности, а лишь желание поскорее отвязаться от разговора с этим странным и неприятным ему человеком.       — Тогда чего ты хочешь? — Этьен нетерпеливо дёрнул щекой.       Готье тяжело выдохнул и, точно через силу подняв на него глаза, заговорил взволнованно, но при этом вкрадчиво и уверенно:       — Чтобы вы вернулись и всё ему простили, — его голос и сама манера речи на мгновение словно вернули Этьена в прошлое. Раздражение утихло, а вскоре совсем пропало, уступив место странной, неосознанной ещё печали. — Он ведь любит вас больше всего на свете, и, верно, теперь уж натворит бог знает чего. А вы… возможно, просто обижены очень, но, сами того не зная, всё ещё любите его в ответ. Вам я не соперник и никогда им не был. Если всё меж вами останется теперь по-прежнему, он ведь погубит себя, всё равно, что сгорит заживо, а я никак не могу допустить этого.       Готье замолчал, снова отводя взгляд, а Этьен, напротив, всё смотрел на него, будто только теперь и увидел впервые.       — Ты говоришь сейчас, как мой покойный брат, — Этьен, толков не осознавая, почему, участливо сжал его плечо, — он тоже был добрый и глупый. Смешно, но при жизни я Гоше почти не знал, а вот теперь мне часто его не хватает.       — Скорее, это грустно… — Готье виновато улыбнулся.       Говорить им больше было не о чем, но Этьен, хорошо понимая это, всё никак не мог уйти, не сказав ему чего-то важного на прощание.       — Послушай, Готье, — наконец произнёс он, отнимая руку, — береги себя, и мой тебе совет — держись подальше от Гильома. Уж он-то точно не стоит ни любви твоей, ни преданности. Теперь прощай.       Боясь окончательно раскиснуть из-за нахлынувших воспоминаний, Этьен развернулся и поспешил уйти.

***

      Французские ладьи прибыли рано утром. В предрассветном тумане двигались они медленно и тихо, точно призраки, но их появления ждали. Лучники начали обстрел огнём. Люди на ладьях прикрывались большими деревянными щитами, но многим не повезло — длинные, недавно вошедшие в моду плащи из тонкого сукна мгновенно вспыхивали, превращая владельцев в живые факелы. Поначалу всё шло неплохо, но французов было слишком много. Несмотря на огненный дождь, многие из них успешно покинули ладьи, дав бой передовому отряду братьев бенедиктинцев и людям Жана де Марсо. Так как обе стороны дрались не щадя себя, уже к полудню весь берег Йонны был усеян трупами.       В сражении полегла большая часть сторожевого отряда. Рауль де Тур был смертельно ранен в живот: солдаты хотели перетащить его в крепость, стараясь собрать и запихать внутрь вывалившиеся кишки, но видя, что бедняге эта возня причиняет лишь страдания, оказавшийся рядом де Марсо ударом меча в грудь лишил его жизни. Вслед за старым командиром на тот свет отправились многие: брат Аполлинер был задушен в рукопашной, Ружмона закололи копьём, а юного брата Ноэля сразила стрела, угодившая в глаз. Трупов и умирающих вокруг было так много, а одежда живых настолько пропитались кровью, что, когда день начинал клониться к вечеру, трудно было отличить своих от чужих, и де Марсо, точно спятивший берсерк, расчищал себе дорогу, размахивая мечом направо и налево.       Когда наступил вечер, французы уже уверенно теснили их к крепостной стене. К тому времени из сотни защитников Монтре в живых осталось не больше пятнадцати. Как и ожидалось, Франсуа де Врежи участия в битве не принял, оправдавшись тем, что Его Высокопреосвященство запретил будущему кардиналу идти в бой, дабы он смог и дальше верно служить церкви. Предполагалось, что он и монахи, оставшиеся за стенами, будут до последнего держать оборону, но и этого не случилось. С первыми лучами солнца де Вержи в сопровождении двух особо преданных ему братьев покинул крепость, оставив своих людей умирать.       Однако занятый сражением Жан де Марсо ничего этого не знал. Он видел трупы товарищей, понимал, что силы его почти на исходе, а проклятые французские ладьи всё продолжали прибывать. Когда перед ним, вконец измотанным и с головы до ног залитым кровью, возникли сразу три рыцаря, лишь недавно сошедшие на берег, де Марсо понял, что эта схватка станет для него последней. Страха перед смертью он не испытывал, лишь горечь оттого, что, одержимый местью, так бестолково потратил свою жизнь.       Первый удар пришёлся по голове, и если бы не капюшон кольчуги, одним глубоким порезом на лбу де Марсо бы точно не отделался. Кровь из раны заливала глаза, де Марсо ринулся было вперёд, но тут услышал лязг оружия за спиной. С трудом отбив очередную атаку, он быстро обернулся и увидел брата Августина, дравшегося теперь с двумя из трёх его врагов.       — Уходи! — крикнул он де Марсо, крепко рубанув по плечу одного из французов. — Я задержу их, насколько смогу!       Его противник упал, с воплями катаясь по земле. Кровь хлестала из бедняги фонтаном, но скалящийся, точно хищный зверь, брат Августин не спешил его добивать.       — Мне бросить вас одного?! — де Марсо тяжело отбил очередной удар. — Что ещё за странная фантазия, святой отец?!       — Я не один, — зло усмехнулся брат Августин, оттесняя де Марсо от второго француза, — за моими плечами ангелы, ты просто их не видишь!       Он уже готов был напасть и на третьего, но, едва увидев огромный меч, занесённый над своей головой, парень бежал, забыв про товарищей. Быстро покончив с остальными, брат Августин удовлетворённо перевёл дух. Глядя на него, де Марсо подумал, что смерти этих бедолаг, должно быть, доставляли ему радость намного большую, чем посты и молитвы.       — Господь есть любовь, лотарингец. Считай, что сейчас в моём лице Он даёт тебе шанс отмолить тот грех и кое-что исправить, — брат Августин подошёл и дружески хлопнул едва живого де Марсо по плечу. — Сказано, уходи теперь, пока Бог и я не передумали.       Впереди показались ещё несколько вражеских солдат — едва заметив их приближение, брат Августин и де Марсо переглянулись. Медлить было нельзя: каждый понимал, что крепость обречена, и выжить мог лишь один из них.       — Прощай, брат Августин, — произнёс де Марсо, спешно отступая, — я буду вечно помнить о том, что ты для меня сделал.       Задыхаясь и падая, он бежал к стенам Монре, цепляясь за жизнь из последних сил. Там, в глухих подвалах, имелся тайный подземный ход, о котором перед боем успел рассказать покойный де Тур. Когда первые звуки схватки донеслись до ушей де Марсо, то кроме лязга железа и французской брани он словно услышал звук, отдалённо похожий на хлопанье крыльев.

***

      Этьен оторвал взгляд от земли и рассеяно посмотрел на небо. День выдался знойным, и он всерьёз опасался новой засухи. Несмотря на то, что крестьяне, их жёны и дети усердно махали мотыгами дни напролёт, разбивая плотную корку из глины и золы, судя по описаниям в монастырских книгах, почва для посевов ещё не годилась. Этьен силился понять, что же он делает не так, но ответить ему никто не мог. Крестьяне только разводили руками, мол, «уж нынче богу так угодно», а в рукописях пока не всё было ясно. Отложив мотыгу, Этьен сел на корточки и зачерпнул горсть земли. Она оказалась тёплой, почти горячей, и совсем не имела запаха. Брат Гаспар, чью книгу об устройстве пшеничных полей Этьен знал теперь почти наизусть, отсутствие запаха счёл бы дурной приметой. Небрежно отряхнув руку, Этьен поднялся и хотел было снова приступить к работе, как вдруг услышал громкий встревоженный голос одного из своих людей.       — Опять, кажись, недобитый французишка, ваша милость, — рослый крестьянский парень указывал куда-то в сторону леса, — прикажете прогнать?!       Этьен повернул голову. По тропинке, ведущей через поля, шёл довольно высокий человек, по виду рыцарь, но без герба на щите. Волосы его были острижены, а длинная кольчуга доходила почти до колен.       — Нет! — до крайности взволнованный Этьен едва не посадил голос. — Не сметь его трогать!       В тот же миг пальцы его разжались, выпустив тяжёлое древко, и Этьен, сорвавшись с места, что было духу пустился навстречу тому, кого узнал бы даже в кромешной темноте.       Заметив его издалека, де Марсо остановился, будто не зная, позволят ли ему подойти, но Этьен сам подбежал к нему и растерянно замер, не в силах произнести ни слова. Первое, что он увидел — длинный широкий шрам, пересекавший лоб и правую бровь де Марсо. Этьен приблизился и почти коснулся ещё свежего рубца, но де Марсо схватил протянутую руку и стал горячо и торопливо целовать ладонь и пальцы, всё ещё бурые от земли.       — Прости меня, прости… — отпустив его, прошептал де Марсо, падая на колени.       — Всё хорошо, Жан, — Этьен крепко прижал его к себе, — теперь ты дома.

Послесловие

      Несмотря на победу Бургундии в войне, её правителем через восемь лет стал Людовик Французский. Папа Урбан умер, а новый понтифик был многим обязан французским кардиналам. Гильом де Шалон так и не смог доказать свои права на трон и долгое время считался узурпатором. Его рождённая от Клеменции дочь не прожила и недели, а нового бесспорного наследника на свет так и не появилось. Вскоре Гильом и сам погиб на рыцарском турнире от удара копья в сердце. Его случайная трагическая смерть стала началом конца для свободного герцогства, фактически оставшегося без правителя. Всего за несколько лет Бургундия полностью подчинилась Франции, оставив времена своей громкой славы в прошлом.       Жерар де Вьенн вскоре после описанных событий скончался в Орбе от сердечного удара. Его жена ненадолго пережила мужа — мадам Гионна умерла в своей постели, окружённая дочерьми. Рено де Вьенн был убит в боях с французами. После его смерти Бьянка в новый брак так и не вступила и детей не имела. Беатрисс после смерти отца вышла замуж за Роббера Брансиона. Она родила ему троих сыновей, средний из которых унаследовал фамильный титул. Обе младшие дочери графа Жерара — Ида и Александрина — стали жёнами немецких принцев, навсегда объединив богатейшие дома того времени.       Потеряв всех старших братьев, Этьен из Ваданса стал единственными графом де Вьенн, не оставившим наследников. Всю свою жизнь он — богатейший из бургундских вельмож, — несмотря на серьёзные увечья, не чурался простого крестьянского труда: сам работал в поле и так вёл дела, что земли его год от года становились богаче и плодороднее прочих. Жан де Марсо состоял у него на службе до своего последнего дня. Имея замки и земли, он крайне редко отлучался из Ваданса и всюду сопровождал графа.