Ты ещё любишь?

Они выехали на трассу, и город позади окончательно растворился в серой, водянистой мгле. Дождь перешел в ливень, превративший шоссе в реку. Плахотнюк сбросил скорость, напряженно вглядываясь в размытую дорогу. В салоне стояла тяжелая, звенящая тишина, нарушаемая только монотонным гулом двигателя и ритмичным шуршанием дворников. Плахотнюк думал о Радченко. О том, что последний разговор с ним, полный взаимной ненависти и отчаянного, вымученного уважения, стал для обоих точкой невозврата. Плахотнюк ненавидел его, считал виновником всех их с Алиной проблем. А теперь этот человек подарил им самое ценное, что у него было – время. И, возможно, жизнь. Хмелевская отняла руки от лица. Глаза ее опухли, но взгляд был сухим и жестким. Она смотрела на летящий под колеса асфальт, на белые столбики ограждения, мелькавшие в свете фар. - Куда мы едем? - спросила она. Голос звучал надтреснуто, но в нем появился металл. - В Варну, - коротко ответил Плахотнюк. - На выезде из страны нас встретит человек от Радченко. Он сделает нам новые документы и поможет пересечь границу. По пути нужно будет поменять автомобиль, будь готова. - Мы уезжаем из страны? - в ее шепоте смешались страх и горькое осознание реальности. - А Аниканово? А Сережа? Плахотнюк сжал пальцы на руле, так что побелели костяшки. Вспышка встречных фар на секунду ослепила его, разрезав водяную стену, и снова оставила один на один с серостью. - Забудь, Алина, - отрезал он, и собственный голос показался ему чужим, инородным. - Про Аниканово забудь. И про Радченко забудь. Хмелевская резко повернулась к нему. Ее силуэт в полумраке салона казался хрупким, но напряженным, как натянутая струна. - Забудь? - переспросила она, и металл в ее голосе звякнул отчетливее. - Это моя жизнь, Толя. Родной город и.. родной человек. Который, между прочим, спас нас. - Подставив, - проговорил Плахотнюк быстрее, чем успел обдумать собственные слова. Горечь ревности, которую он привык прятать глубоко внутри, на мгновение вырвалась наружу. Хмелевская напряглась; в уголках глаз снова скопились слезы. - Прости, - уже мягче добавил мужчина, понимая, что переступил черту. - Я не должен был. Женщина молчала. Она достала из сумочки пачку сигарет. Щелкнула зажигалкой. Огонек на секунду выхватил из темноты ее заострившиеся скулы и плотно сжатые губы. Она глубоко затянулась и выпустила дым в приоткрытое окно. В салон ворвался влажный, тяжелый воздух, пахнущий озоном и мокрым асфальтом. - Мы вернемся в Аниканово, - Плахотнюк выдержал паузу; в зеркале заднего вида мелькнули и исчезли во тьме редкие огни запоздалой фуры. - Рано или поздно. Пока, побег – это наш единственный способ выжить. А Радченко.. Он дал нам фору, но я не знаю, насколько ее хватит. Люди Кирилла уже, скорее всего, сели нам на хвост. Возможно, прямо сейчас нас ведут. Он говорил отрывисто, рубя фразы, не отрывая взгляда от дороги. В свете фар плясала сплошная стена воды. Дворники не справлялись, и мир за лобовым стеклом напоминал размытую акварель: черные пятна деревьев, свинцовое небо, вспышки молний где-то за тучами. Хмелевская ничего не ответила. Она снова отвернулась к окну. Сигарета в ее руке дотлела, угрожая обжечь пальцы. Плахотнюк забрал у нее бычок и выкинул в окно. Их взгляды встретились в зеркале заднего вида – всего на долю секунды, но этого хватило. Плахотнюк прочел в ее глазах то, чего боялся больше всего: не страх, не боль, а холодную, мертвую пустоту, смешанную с чувством вины, которую она теперь будет носить в себе до конца дней. - Он обещал мне, что больше не оставит меня, - одними губами прошептала женщина; слезы текли по ее щекам, и она больше не пыталась их остановить. - Алина.. Плахотнюк на мгновение оторвал взгляд от дороги и посмотрел на нее. В его глазах читалась смесь тревоги и бессилия. - Я виновата. Я втянула его в свои проблемы и... - Он сам втянулся, - оборвал ее мужчина. - Он сам начал это, и сам и закончил. Он бросил тебя, Алина. Он виноват перед тобой, и он искупил свою вину. - Все должно быть не так. Я.. Она осеклась, не в силах закончить фразу. Плахотнюк понял без слов. «Я не успела сказать ему самого главного». Или «Я не смогла простить». Или «Я не поверила, когда еще было время». Вариантов – десятки, и каждый из них теперь навсегда останется незакрытой раной в ее сердце. Плахотнюк хотел возразить, но слов не нашлось. Да и что тут скажешь? Она права. Все должно было быть не так. Машина вильнула, попав колесом в глубокую лужу. Плахотнюк выругался сквозь зубы, выравнивая автомобиль. Мотор взвыл, но послушался. Хмелевская инстинктивно схватилась за ручку над дверью, но не проронила ни звука. Дождь усиливался. Небо над трассой прорезала ветвистая молния, на секунду осветив окрестности мертвенным, электрическим светом. В этом свете Плахотнюк успел заметить съезд на проселочную дорогу – неприметный, почти скрытый разросшимся кустарником. Решение созрело мгновенно. - Держись, - бросил он и резко крутанул руль. Автомобиль занесло на мокром асфальте, но Плахотнюк удержал его, направляя в узкую горловину проселка. Хмелевская вскрикнула, упершись руками в торпеду. - Ты что делаешь?! - Ухожу с трассы. Если за нами хвост – на проселке он себя проявит. А если нет – затеряемся. Тут есть старая заправка, километрах в пятнадцати. Там и переждем до рассвета. По такой погоде лететь вслепую – самоубийство. Машину трясло на ухабах. Ветки хлестали по кузову, скребли по стеклам, словно чьи-то костлявые пальцы, пытающиеся добраться до беглецов. Фары выхватывали из темноты перекошенные стволы деревьев, лужи размером с небольшое озеро и размытую глинистую колею, петляющую меж мокрых стволов. Плахотнюк сбросил скорость до минимума. Всматривался в темноту до рези в глазах, проклиная ливень, проклиная Кирилла, проклиная собственную беспомощность. Где-то в глубине души он понимал, что грань между спасением и гибелью теперь тонка, как лезвие ножа. Один неверный маневр, одна случайная встреча на этой богом забытой дороге – и все. Конец. Проселочная дорога вывела их к заброшенной заправке – покосившемуся сооружению с выбитыми окнами и ржавым навесом, под которым сиротливо темнела старая, давно не работающая колонка. Плахотнюк заглушил двигатель и выключил фары. Темнота навалилась сразу – густая, вязкая, оглушающая. Дождь барабанил по крыше с удвоенной силой, словно пытался пробить металл насквозь. Несколько минут они сидели молча, вслушиваясь в шум ливня и собственное дыхание. Тишину не нарушал ни звук мотора, ни свет фар – ничто не указывало на то, что за ними кто-то последовал. - Кажется, оторвались, - выдохнул Плахотнюк, откидываясь на подголовник. Он повернулся к Алине. Она сидела, закрыв глаза, и по ее щекам снова катились слезы – уже беззвучно, без всхлипов, просто стекали, смешиваясь с каплями дождя, залетавшими в приоткрытое окно. - Алина, посмотри на меня. Она послушалась. В ее взгляде, устремленном на него из темноты, больше не было пустоты. Там плескалась боль – живая, обжигающая, невыносимая. Боль женщины, потерявшей любимого мужчину. Но именно эта боль говорила о том, что она все еще здесь. Что ее сердце бьется. Что она жива – даже если сейчас жизнь кажется ей проклятием. - Мы вернемся, - тихо сказал Плахотнюк. - Обещаю тебе. Мы вернемся в Аниканово, и каждый, кто виновен в происходящем, ответит. Она кивнула и снова откинулась на сиденье, глядя в залитое дождем стекло. Плахотнюк же еще несколько секунд смотрел на ее профиль – тонкий, изящный, подсвеченный редкими всполохами далеких молний, – а потом отвернулся и уставился в ночь. В душе его царил сложный, горьковатый покой. Завтра им предстоял долгий путь в Варну. Новые документы, чужие имена, жизнь, в которой нет места прошлому. А дождь все лил, смывая следы шин с раскисшей грунтовки, заметая их путь к спасению, скрывая беглецов от чужих глаз. Где-то вдалеке снова громыхнуло, но раскаты грома уже отдалялись – гроза уходила на восток, оставляя за собой мокрую, продрогшую землю и обещание скорого рассвета.