37

      В комнате полумрак. На стене тихо тикают часы. С кухни доносится едва слышный звук телевизора. Ник сидит рядом со мной, лениво покуривая кальян. Я не курю. Три бокала вина и общая спокойная атмосфера разморили меня, я уже медленно, но верно вливаюсь в диван, не сопротивляясь и становясь его частью.        — Кстати, — разрываю тонкую тишину я, — ты никогда не рассказывал, почему бросил работу психолога. Помнится, сперва она очень нравилась тебе. Надоело строить из себя героя, помогающего всем и каждому?       Ник старчески хрипло смеётся, убирая от лица кальянную трубку. Смотрю на его доброе морщинистое лицо, на котором время оставило знатный отпечаток. В тёмных тёплых глазах плещется сожаление.       — На самом деле, я и не бросил бы её, если бы не ощутил, как бесполезен даже высококвалифицированный психолог в действительно серьёзных ситуациях… — мужчина горько усмехается. Непонимающе смотрю в его глаза, сдвинув брови.       — В смысле?       — Если быть проще, я не смог помочь одному маленькому мальчишке… Он так восхищался моей работой… А я не оправдал его ожиданий, — Ник отворачивается. Моя эйфория мгновенно пропадает, усаживаюсь прямо, пронзая заинтересованным взглядом Ника.       — Поподробнее? — в нетерпении подталкиваю к продолжению рассказа.       — Не хочу об этом говорить, — отрезает упёртый старик. Сажусь на край дивана, протягивая руки к бокалу с остатками вина.       — Придётся, мне уже стало интересно, — пожимаю плечами и отпиваю из бокала. Ник с болью смотрит на меня и вновь тяжело втягивает воздух, после рвано выпуская его изо рта. И наконец начинает повествование.       — В один прекрасный день ко мне пришли двое. Высокий мужчина с чёрными, как смоль, прямыми волосами, в длинном чёрном пальто, и совсем ещё маленький мальчонка, лет шести-семи, с необычайно яркими, живыми глазами. Мальчишкин, как оказалось, отчим дал мне денег намного больше, чем я обычно беру за приём, и сказал выслушать пацанёнка, при этом не сметь никому говорить о том, что услышу здесь. Это и так входило в мои обязанности, но то, с какой интонацией мужчина произнёс это, заставило напрячься. Да и приличная сумма в моих руках буквально кричала, что я вляпался в такую себе историю. Однако отказать мужчине значило отказать мальчику в помощи. Поэтому я согласился. Тогда мужчина ушёл, тепло попрощавшись с «котёнком» и оставив меня наедине с ним. Мальчик оказался очень разговорчивым и добрым. Но его слова с первой минутой повергли меня в такой ужас, что я не мог и слова из себя выжать, просто иногда кивал, когда пацанёнок смотрел на меня вопросительным взглядом. Он рассказал, что его отец умер; что он его вообще практически не помнит, не считая особо ярких воспоминаний об избиении, сохранившихся в памяти и периодически являвшихся в кошмарах; что мама нашла нового папу, который очень любит его, даже сильнее, чем сама мама; и что та очень серьёзно больна. Если тебе кажется, что в этом ничего такого уж страшного нет, то это на первый взгляд. Когда мальчик поподробнее рассказал о своей жизненной ситуации и своих переживаниях, о которых я тебе поведать не могу, ему внезапно стало так весело, что он начал смеяться, задыхаясь, но не останавливаясь. Я не раз видел нервные срывы у людей, поэтому довольно быстро и оперативно смог привести мальчика в чувство. Потом ещё минут пятнадцать мы разговаривали на отвлечённые темы. На этом наш первый сеанс завершился. Пришёл его отчим и забрал мальчишку, перед этим сказав, что они зайдут ещё на следующей неделе. «Котёнку надо выговориться полностью», — произнёс, уходя, он, — старик замолчал, снова приклеившись губами к кальяну.       — В итоге они пришли во второй раз? — спрашиваю я, почувствовав, что пауза в рассказе затянулась.       — Да, — Ник продолжил очень тихо, — в следующий раз мальчик пришёл один и рассказал мне, что его мама не выходит из комнаты уже третий день, а отчим не пускает к ней. По глазам мальчишки я видел то осознание смерти, которое безошибочно узнаю в глазах взрослых. Этот пацан… Слишком рано узнал, что такое смерть. Он был потрясён и потерян. А ещё рассказал, что отношение отчима к нему… изменилось, — старик вдруг поперхнулся воздухом и зашёлся в кашле. Глаза Ника увлажнились. — Тогда я увидел синяк на запястье мальчика. И дальше я снова слушал этого мальчонку и ничего не мог ему сказать. Ничего, понимаешь? В голове был только слепой ужас, затуманивший мысли.       — И что было потом?       — Больше они ко мне не приходили, — хмыкает Ник, — однако через год, когда я уже прекратил работать психологом, до меня дошли слухи, что… Впрочем, уже неважно…       — Как знаешь, — произношу я, и в комнату вновь вливается тишина, но уже не располагающая к умиротворению. Я уже жалею, что вообще такой вопрос прозвучал из моих уст.