наши будни

— Серьезно, ты снова ввязался в какую-то драку… Сколько можно? — ворчал Зеницу, обрабатывая раны, синяки и ссадины на руках и лице Тенгена. — Тебе обязательно было лезть? — Ты что?! Была затронута моя честь! Я был обязан… — Какая честь? Меня и пальцем никто не тронул. — Но Зеницу… Ай! — Тенген шикнул, когда по его рассечённой брови прошлась ватка с перекисью, и, признав поражение за неимением весомых аргументов, замолчал. Зеницу всегда заботится о нём. Когда он промокнет под дождём, Зеницу накинет ему на голову полотенце, а потом силком затащит в душ, чтобы не заболел. Если он всё-таки заболеет, то даже несмотря на все протесты, Зеницу будет каждый день варить ему бульон, укутывать в миллион пледов и, бросая через каждые три слова «болван», любить, любить, любить. Даже сейчас он клеил ему на ранки пластыри и гладил по рукам так нежно, так любовно, что Тенген даже покраснел. На часах было около трёх часов ночи, когда Зеницу наконец закончил все манипуляции по возвращению своего парня в более-менее божеский вид. Теперь на его руках красовались три разноцветных пластыря под цвет ногтей, один телесный пластырь на брови и ещё пятнышки от йода на маленьких царапинах, которые не было смысла заклеивать. Тенген тихо сказал: «спасибо» и перед тем, как Агацума совсем ушел, крутанул его и прижал к себе, зарываясь носом в пшеничные пряди. Рядом с ним действительно очень хорошо, рядом с ним Узуй ощущает себя по-настоящему дома. Волосы Зеницу пахнут шампунем с ромашкой и солнцем, а сам он пахнет домом. — Скоро рассвет, пойдем встречать? — Пойдем. И совсем неважно сколько им было, они всегда выходили на крышу их многоэтажки и, прижимаясь друг к другу, чтобы не замёрзнуть, встречали рассветы. — Она снова пыталась мне дозвониться, — как-то невзначай и глупо бросил Тенген, ожидая, что Зеницу вспыхнет или обидится, но тот продолжил наблюдать за выкатывающимся солнечным диском и спокойно произнес: — Скажи своей бывшей наконец «нет». Пошла она к чёрту. Тенген чуть посмеялся и прижался ближе к Зеницу. Этот мелкий хоть и выглядит податливым лапушкой со стороны, на самом деле — жуткий собственник. Такой же как и сам Тенген. *** — Тенген, я хочу купить эту книгу! — Что? Какую? Это уже третья за месяц, когда ты только успеваешь их читать? — Когда ты ругаешься, — сверкнул обворожительной улыбкой паренёк и пошел дальше по стеллажам, оставив за спиной бурчащего себе под нос «не так уж много я ругаюсь» Тенгена. Так они жили: Зеницу читал книги, Тенген ругался матом. И все счастливы, и всё в гармонии. Иногда на Узуя накатывали воспоминания о том, как они познакомились на третьем году старшей школы; как долго Тенген не мог спокойно подойти к нему и заговорить, а Зеницу прятался или убегал от него, потому что Узуй имел не самую лучшую репутацию; как Тенген тайно подложил в карман куртки записку с своим номером и именем, а вечером не мог успокоиться, перестать смущаться и глупо, но счастливо улыбаться, потому что Зеницу написал: «Привет. Пойдем гулять?». Он вспоминал как оба они краснели, только завидев друг друга; как без слов признавались; как неловко он пытался взять Зеницу за руку, а тот, все так же мило смущаясь, переплетал их пальцы; как Зеницу радовался солнечным одуванчикам и голубым незабудкам и как дрожал при первом поцелуе. Губы Зеницу на вкус как мёд, а сам он весь такой трогательный и трепетный, что сердце поёт рядом с ним. *** — Эй, Тенген, давай потанцуем! — Зеницу, включив песню, подлетел к парню и схватил его за руки. — Давай, мы так давно не танцевали! Зеницу любит танцевать, но не один, а именно с Тенгеном. А ещё он любит, чтобы музыка играла так громко, что самих себя не слышно. Из-за этого к ним часто приходили жаловаться соседи, не жалующие такие громкости и жанры, Тенген перед ними всегда извинялся, а Зеницу фыркал и бурчал под нос: «ничего они не понимают». Им вдвоем лучше всего. Когда они вдвоем, весь мир перестает существовать или, наоборот, становится слишком значимым и осязаемым. — Знаешь, мне кажется, что мы никогда не умрем. Мы будем постоянно перерождаться, встречаться и жить, а потом повторять все с начала, — Зеницу говорил слишком тихо для того, чтобы Тенген его услышал, хотя сам Тенген знал, что это совсем не обязательно. — Что? Что ты говоришь? Я не слышу тебя, — переспрашивал Узуй из вежливости, потому что так надо, а Зеницу лишь смеялся от всего сердца и с этой улыбкой выкрикивал: — Ничего. Я говорю, что люблю тебя! Они действительно никогда не умрут.