Utopia

Небольшая комната, чтоб было теплей, заботливо увешанная расписными коврами, что давно выцвели от старости. Резной комод у массивных дверей и кровать у большого окна. Сбросив одеяло на пол, едва успев спросонья продрать глаза, Карлос с хитрым прищуром глядел на улицу. День только начался было светло, но солнце поминутно скрывали набегавшие облака. На фоне давно поросшего травой подъезда к особняку виднелась жуткая картина. От этой части дома, пускай несуразной немного, но благоустроенной и уютной, шёл коридор, напоминавший Карлосу стены военных крепостей, о которых ему рассказывал отец - казалось, ещё немного, и из эти небольших оконцев повыглядывают лучники. Вёл этот перешеек к траурно чёрным обугленным руинам, которые манили мальчишку тем, что ходить в ту сгоревшую и разрушенную часть дома было нельзя. Отец часто страшил его тем, что пойди он туда и на его буйную головушку непременно обрушится потолок, свалятся какие-нибудь остатки старых шкафов или попросту под ногами обвалится прогнивший пол. Мальчик на то лишь фыркал и кивал паинькой, а мысленно потешался над пустыми опасеньями отца. Приоткрыв дверь, он взглянул в щёлку и прислушался. В коридоре никого и тишина. Карлос радостно распахнул дверь в нетерпении и едва успел её придержать прежде, чем та хлопнула бы о деревянные панели, которыми были обиты стены. В пижаме и босиком мальчишка крался по пустому тёмному коридору. Свеч там не было, одни голые стены ни портретов, ни ваз на столиках, как в других богатых домах. Весь немногий декор Лунды стаскивали по комнатам, ведь Фроунд считал: ни к чему украшать коридор, да и средств, по правде, на то не было. Прокравшись мимо родительской спальни, Карлос спустился по лестнице в кухню, которая заменяла семье и гостиную, и столовую. Пускай для избегающей их странный дом знати это было в новинку, но Лунды прислугу не держали, потому синьора готовила сама и ни к чему для того ей была отдельная комната. Мальчишка вошёл в чулан под парадной лестницей, за маленькой, будто сделанной для ребёнка или гнома секретной дверцей, в котором притаился в полной темноте ход в глубину того самого коридора – крепостная стена. Карлос нашёл этот ход совсем недавно и абсолютно случайно. Они с Эдом играли в прятки и, спрятавшись в этом чулане, юный синьор неуклюже свалился с горы мешков и тюков, распахнув её. Тогда он и загорелся идеей пробраться туда, но трусливый Эд отчаянно просил его не делать того и грозился даже рассказать его отцу об их находке. Но сейчас его – великого искателя приключений, великого воина Карлоса Лунда – ничто не останавливало. Это был почти что подвал – прохладно и сыро, как в погребе. Лёгкие мурашки пробегали по коже, да и босые ноги мёрзли. И только поэтому Карлос понёсся почти бегом, а совсем не потому что боялся темноты. Вдруг он чуть не врезался лбом во что-то и, вскрикнув в испуге, понёсся назад. Но на полпути передумал. Нахохлившись, выпятив грудь и бесстрашно глядя во мрак юный синьор, пытаясь отдышаться, шепнул: - Выходи! В ответ тишина. - Выходи же! – расхрабрившись, он крикнул. – Выходи, я тебя не боюсь! А не выйдешь - я сам к тебе приду и покажу! – грозил он кулачком монстрам, притаившимся в темноте. Не дождавшись ответа, Карлос смело бросился на рожон. Он снова наткнулся на что-то, но на этот раз поступил умней. Он ощупал – это была дверь, почти такая же, как и первая в чулане. Проскользив руками по искусным узорам на дереве, он нашёл ручку. Глаза загорелись любопытством, сердце колотилось. Тайна, которую он так хотел узнать, сколько себя помнил, она там. Она там - за дверью, он немедля её отпер. Ржавая ручка повернулась с пронзительным скрипом. Дневной свет яркой вспышкой ударил в глаза, Карлос невольно зажмурился, но изо всех сил пытался открыть их, увидеть, что же внутри той разрушенной части дома, в котором он жил всю жизнь. Ликующий восторг охватил его. Огромная зала, не хуже, чем в доме Блиронов, потолки настолько высокие, что кружится голова. Сам себе мальчишка казался маленьким муравьём. Дыхание спёрло. Огромные арки окон пускай заколочены, верно, его отцом, но свет всему на зло пробивается через купол крыши, что обрушился, проломив в самом центре пол. Лучики света мерцали, в них плавно кружилась пыль, и они водопадом лились в провал. Карлос смотрел мечтательно и неотрывно. Свет будто манил его своей красотой и загадкой, ведь не мог же этот свет, к которому вело его любопытство, быть обычным. Сам того не заметив, он стал осторожно ступать вперёд. Прогнившие доски угрожающе трещали под ногами. Карлос протянул руку к золотому водопаду света, будто ловя лучик солнца, желая забрать с собой. Ведь ни в одном доме нет эдакой люстры. Вдоволь налюбовавшись светом и тенью что, разрисовывали для него потрескавшиеся стены и прогнивший пол причудливыми узорами, мальчишка с не меньшим любопытством принялся исследовать остальное. Он смело ступил в небольшой коридор, что вёл, видимо, к спальням. От деревянных дверей остались лишь железные петли, потому комнаты и из коридора просматривались. Спален было три: одна большая и две поменьше. Ничего интересного в них и не было, они были сплошь деревянными, потому меж стен, выложенных шлифованным камнем, лежал лишь пепел, в который обратилась вся мебель. Вдруг что-то блеснуло в большой комнате на полу. Карлос подбежал и отшвырнул в старые тряпки: остатки не то штор, не то балдахина. Это был гребень, почти насквозь проржавевший; едва поблёскивала на нём гравировка: “В. Л. – Вивьен Лунд”. Он не знал её, ведь погибла его бабушка немногим после того пожара, задолго до рождения Карлоса. Забирая себе безделушку, он вспоминал, то, как отзывался отец о своей матери: “Строгая, но справедливая. Другая бы просто не справилась с взбалмошным и легкомысленным отцом. Можно сказать, она воспитала не только меня, но и его”. Деда Карлос тоже не знал, помнил лишь имя – Освальд, добродушную улыбку с портрета и ворчанье отца о том, что именно он спалил эту часть дома, от чего и погиб в пожаре. Больше в этих руинах мальчишка ничего стоящего не нашёл: черепки разбитой посуды, тряпье – полнейший хлам. Устав бесцельно бродить, юный синьор присел на ступеньки лестницы, что спиралью убегала куда-то ввысь. “Но куда же? – призадумался Карлос. – Точно, башня!” Башня, пристроенная к этой части дома, высилась над особняком Лундов, была его украшением, его венцом, когда-то. Она величаво смотрела с высока на суматошный город. Карлос вспомнил, как спрашивал отца: - Зачем она? И почему туда нельзя, туда на самый верх огонь же не добрался? Взглянув на башню, обугленною лишь чуть больше, чем наполовину, задушенную терновыми лапами, Фроунд отвечал сурово: - Не знаю. А нельзя, потому что там всё сгорело, того и гляди она свалится на нашу часть дома. Надо б её снести. - Сгорело, – фыркнул Карлос. - Ага, как же. Лестница вот цела, – он стал подниматься, опираясь на резные перила. Лестница крута, и потому бежать не получалось. Всё дальше и дальше оставался пол, а ступени не уменьшались. Раздался треск, и прямо у Карлоса под ногой гнилая доска обломилась на пополам. Он отшатнулся назад и вцепился в перила. Сломанная ступень рухнула вниз с головокружительной высоты. Мальчишка испуганно глядел ей вслед, пока не раздался глухой звук – доска разлетелась в щепки. Не отпуская перил, юный синьор всё же попытался переступить провал, но и другие ступени скрипнули угрожающе. Там, наверху, через какой-то десяток ступеней уже виднелся краешек двери. Досадно, цель же так близко. Но Карлос всё-таки струсил и не решился, боязливо глядя вниз с высоты. И вот, бросив последний тоскливый взгляд, он стал осторожно спускаться. *** Фроунд, проснувшись немногим после жены, уже гремевшей посудой на кухне, сонно поплёлся будить сына. Не обнаружив того в постели, подумав, что он уже внизу, синьор зашаркал к лестнице. - Карлос! - потягиваясь и зевая окликнул он. Мальчишка, уже приближавшийся к потайной дверце и услышавший голос отца, ускорил шаг, переходя на бег. В недоуменье прислушиваясь, Фроунд зашагал по ступеням вниз. Карлос со всех ног нёсся в чулан, но едва он захлопнул за собой тайную дверцу, собираясь незаметно выскользнуть в зал, как поскользнулся, шмякнувшись на пол, и дверь распахнулась прямо перед его носом. Свет, проникший в тёмный чулан, осветил мальчишку, что, вытирая лицо, стоял в облаке муки и пыли. Он взглянул на недовольного отца прямо, будто не замечая того, что с ног до головы белый. Фроунд молчал, тяжело вздыхая. Это не ребёнок, а сущий чёрт. Не будь неподалёку жены, он бы прикрикнул и смачно выругался. Он желал воспитать мальчишку себе под стать, в строгости, как его самого воспитывали, слабины не давая. Но Ингрид считала иначе. Потому и стоял вояка пред непутёвым сыном, потупив на него гневный взгляд, успокаиваясь и ища цензурные слова: - Что… - медленно начал он, небрежно загородив дорогу ребёнку, что рвался убежать. – Карлос, что ты делал в чулане? – Фроунд вытирал его нахальную недовольную моську рукавом и говорил, сурово глядя в такие же, как у него, серые глазёнки. - Я… Прятался, – по лицу его было видно – врёт. Отряхивая его одёжку и сдерживая гнев, Фроунд фыркнул: - Да? И от кого же? - От монстров. - Если будешь продолжать строить из себя грудного, то… - закатил глаза отец, – то останешься дома. Карлос хлопал невинно глазками, настороженно отступив назад. Фроунд сдался его прихоти и не решился повысить голос до приказного крика, что пугал даже солдат-новобранцев, которых он обучал. - Ступай в комнату. Переоденься. И чтоб больше в чулан не ногой! Карлос прошмыгнул в зал и направился к лестнице, как вдруг Фроунд рявкнул: - Стоять! Что за спиной? - Ничего, – заторопился Карлос, пряча за шиворот гребень, что вынес с заброшенной части дома. Побрякушка за долю секунды оказалась в руках отца, что схватил его за запястье. Освободиться юнец попытался, но хватка вояки, что снова сгоряча не рассчитал силы, была до боли крепка. Карлос хотел окликнуть мать, но не хотел остаться в этот день один дома, потому партизански молчал и терпел стоически, пока Фроунд осматривал гребень. Имя матери блеснуло на свету. - Где ты это взял? В ответ мальчишка молчал, обиженно строя из себя глубоко оскорблённого. Отец его провел неприятную параллель. Ведь так же когда-то, поймав его на чём-нибудь за руку, строгая мать пред всей семьёй стыдила и бранила. Фроунд редко проказничал, редко был наказанным, но потому-то и хорошо помнил этот стыд и эту обиду. Он немного смягчился, ослабив хватку: - В старом доме, да? Отвернулся, молчит – значит, и впрямь был там. - Зачем полез туда? Я же говорил, что там опасно. Ты хоть понимаешь, чем это могло закончиться? – процедил он сквозь зубы. – Да к чёрту, – он отпустил сына, подтолкнув и притворно отвесив затрещину. Фроунд боялся той части дома. Это был страх еретический, необузданный, дикий и сильный до умопомрачения, это был страх ничем не обоснованный, страх чего-то из вне, чего-то потустороннего. Последний раз он был там ещё неокрепшим юнцом, после родительских похорон. Он – человек в целом не впечатлительный и от религиозности далёкий - будто бы увидел что-то в полумраке сгоревшего здания. То ли нечёткий силуэт, то ли тень, то ли оживший мрак мелькали перед его ничего не видящими от пелены слёз глазами, когда Фроунд, словно одержимый, метался по этим руинам, осознавая, что этот проклятый дом забрал у него всё. Покуда жили они в том доме, отец промотал всё своё состояние, из этого дома бежали, предавши семью, Аманда и Рест, и этот же дом похоронил под своими обугленными обломками его мать и отца. Но тот силуэт, он был чем-то инородным, чужим, чем-то живым и волнующим, как воспоминания о былом, его не должно было быть там. Тогда синьор принял его за своё сумасшествие, за сон, за видение, за воплощение своей одури от душевной боли и одиночества. Но спустя время, когда рассудок его окреп, когда он обзавёлся своей семьёй и зажил, как прежде, спокойно, Фроунд для себя рассудил: он видел что-то, возможно, то был какой-нибудь странный зверь или вор, но он видел и был при том совершенно трезв рассудком и не сходил с ума. Этим он и оправдывал то, что заколотил там все двери и окна, мол, для того, чтобы не влезала всякая шпана, не прятались бродячие псы и сын чтоб не ходил туда, не поранился. Так он всем и говорил, но кто знает, может, сам себе в том не признаваясь, где-то в душе он чего иного боялся.