Utopia

Тот же томный вечер окутал поместье Блирон уютным пледом тепла уходящего августа. В душном воздухе лёгкой дымкой повис аромат последних цветов. Доносился стук каблуков по мощённой дорожке, женские голоса и детский смех. Шли гостьи в сопровождении хозяйки поместья, а неподалёку по уже теряющей краску траве носились дети. — Ах, взгляните, отцветают эти прекрасные белые розы. Как же печально и красиво! — Заливается соловьёв леди Равенна Блирон. — Это я именно такие выбрала. — Ох и вправду, как здорово! — восклицает маркиза Роберта Зефирантэс, всегда льстящая хозяйке дома и не очень искусно копирующая её во всём. — Правда, сестрица? — обратилась она к женщине, что точно отражение на неё похожа. — Да-да, разумеется, — пробормотала её сестра-близняшка Леонора, спасаясь с помощью веера от духоты. — А видите вон то дерево на поляне, где сейчас детишки резвятся? Это дерево подарил моему мужу один союзник по бизнесу. Весной оно зацветёт нежными розовыми цветами и мне сказали, что таких всего штук десять на весь свет, представляете?! — продолжала Равенна, крутя в руках зонтик. — Под ним я хочу сделать беседку. В каждом саду должна быть беседка. У императорского их целых пять. Мой муж сказал, что я могу нанять самого лучшего архитектора Хеделя, чтобы построить её. Барышни присели на скамью возле фонтана, глядясь в воду Равенна поправила светло-светло русые пшеничного цвета волосы, что были аккуратно собраны в пучок. — Вашу непростую ситуацию, синьора Лунд, я в какой-то мере всё же понимаю. Всё-таки муж Ваш военный, как и мой братец, а они люди сложные и порой до странного скупые. А то, что случилось с Вашим особняком, требует много затрат, — начала она, желая разговорить двух гостьей, что всю прогулку говорили только меж собой. — Но Вы, — она сделала многозначительную почти язвительную паузу. — леди Броун… Я слышала, Вы живёте пускай и не в бедной её части, но всё же в Фортуне, — Фортуна — неблагополучный район Хеделя и о нём в высшем свете не любили даже упоминать. — Да ещё и в том же доме, где находится кузница, бедняжка, это правда? Ещё не жалеете о том, что вышли за кузнеца, да ещё и беглого северянина? — она говорила, казалось, сама не понимая того, что унижает и оскорбляет. Её глаза, на солнце казавшиеся лазурно-жемчужными, мечтательно были устремлены в даль, голос звучал убаюкивающе нежно, а с губ не сходила точно застывшая намертво блистательная улыбка. Леди Сирилла Броун, дама — мрачная туча, сдвинув тёмные брови испепеляла её укоризненным взглядом. Она была одета просто и строго, но утончённо и лаконично, казалось, презирала излишества, хотя всю не столь далёкую юность до свадьбы ни в чём себе не отказывала, живя на немалые средства, принадлежащие её престарелой матери. Но сейчас, при всей скромности её облика, весь он был преисполнен чувством собственного достоинства. — Как я могу жалеть о браке с человеком, прекрасным человеком, которого я люблю и от которого у меня есть сын?.. — метнула она со сдерживаемой злобой. Сирилла не любила Блиронов, но уважала их знатность и богатство, склонялась пред их величием и могуществом и даже в тайне мечтала о том, чтобы их дочь вышла замуж за её сына, так она хотела обеспечить ему блистательное будущее, потому всеми силами навязывала ему к ней любовь. Хотя она всегда соглашалась, когда о чете Блиронов за глаза говорили: «Бездушное изваяние, взявшее в жёны пустую фарфоровую куклу». Синьора протянула к ней свою бледную тонкую ручку, как бы успокаивая подругу. За дружбу длинною в полжизни они научились понимать друг друга без слов. Им обеим вовсе не нужна была дружба ни с Равенной, ни с маркизами, что таскались за ней свитой, они были здесь лишь для того, чтобы следить за сыновьями. — Сын, которому, видно, приходится донашивать за кем-то одежду? Только взгляните, как у вашего Эда рукава рубашки и брюки волочатся по земле. Толи дело племянник маркиз — Алонсо, ну загляденье мальчик в костюмчике с галстучком, просто ангелочек! — Да, наш Зефирчик уже настоящий джентельмен, — затараторила Роберта. — Не могу не согласиться, — заявила Леонора. Четверо ребятишек скрылись из их поля зрения. Тайком забежав в кухню особняка, они стащили сладости и фрукты и снова выбежали в сад. — Ах вы черты из табакерки, ах вы банда, шайка крысят! — неслась за ними старуха — главная кухарка с тряпкой на перевес. — Если мы банда, то кто будет нашим главарём? — забормотал Алонсо на бегу, тяжело дыша. — Думаю, все согласны с тем, что самый умный здесь я, так что… — Вот это ты даёшь, Зефир, — расхохотался мальчишка, стремглав нёсшийся впереди него, сверкая серебром глаз. — Умный он! Это с чего это ты умный? — Ну, я же придумал, как пирожных раздобыть. И не зови меня так! — фыркнул Алонсо. — Ну твои тётушки тебя же так зовут? — А если, а если я буду звать тебя… Луной! — Ну, это не обидно. Не умеешь ты оскорблять, — заверила златовласая девчушка, бежавшая на удивление быстро, даже несмотря на то, что ей мешал подол нарядного платья. — Карлос, мы будем звать тебя… Лунатиком! — Это, Фел, тоже ни капельки не обидно, — протянул юный синьор Лунд, запрокинув голову в поток свежего приморского ветерка, что трепал его русую шевелюру. — Да, Эд, ведь не обидное же прозвище? — спросил он у самого кроткого и медлительного мальчишки в их компании. Карлос, казалось, был единственным, кто замечал его присутствие и обращал на него внимание. Эд, бежавший, спотыкаясь о штанины великоватых ему брюк, кротко кивнул, не желая перебивать Фелиду, которая, придержав слетавшую с головы шляпку, намеревалась что-то сказать. — Раз уж главарём нашей банды будет тот, кто умнее, то пусть им станет тот, кто придумает как избавиться от этой сварливой старухи, — ухмыльнулась она. — М-мы могли бы спрятаться и подождать пока она уйдёт, — рассуждал Алонсо. — Трус ты, зефир! — бросил Карлос, задрав нос, точно клюв задирает орлёнок. — Смотри, как поступают настоящий воины! — вскричал он и, резко развернувшись, понёсся мимо Эда прямо на кухарку. Она пыталась схватить сорванца, но тот изворотливый, крутился вокруг неё, гримасничая и уворачиваясь от тряпки. Эд, стоя за спинами хохотавших друзей, в тайне завидовал его смелости, бойкости и тому, что над его проказами смеётся Фелида. Как бы он хотел тоже вызывать у неё смех, а не отвращение. — Ладно, Лунатик, хватит с тебя, — похлопала она. — Смотрите, кто здесь настоящий главарь! — горделиво ступило вперёд, сложив ручки на груди и неотрывно и равнодушно глядя на кухарку. Старуха хотела было сказать что-то или сделать, но Фелида её перебила: — Отвяжись от нас, а не то я окликну матушку. — И поделом, зовите, зовите, дорогуша, — пробурчала кухарка. — Госпожа со мной согласится. Нечего будущей леди воровать еду с кухни, как какой-то дворовой девчонке. — Ах так! Да ты знаешь, что с тобой будет, если я… Если я позову отца! Старуха стихла, поникнув, помня дурную славу своего господина среди слуг. Слухи о хладнокровной жестокости лорда Блирона ходили самые разные. Она извинилась с поклоном и ворча поплелась в кухню. Фелида разразилась звонким хохотом: — Вот, что бывает, когда перечат мисс Фелиде! Вот, что бывает, когда перечат мисс Блирон! — парадировала она своего дядю Брэдфорда, что каждый раз, услыхав о неудачах врагов их семьи, воздавал так хвалу её отцу. Поднимая в честь своей победы не бокал, но пирожок, девчушка объявила: — Видели, видели, кто здесь главный? Она ликовала, а Эд восхищённо смотрел на неё из-за плеча Карлоса. — Ну, ничего, Фел, на этот раз твоя взяла, но берегись. Настоящие воины никогда не отступают, — заявил юный синьор и, немного поразмыслив, объявил новое соревнование. — На перегонки до того дерева! Тем временем дворецкий за шкирку привёл к Равенне девчушку в оборванном платье, что, вопя грозилась его укусить, если не отпустит. — Вот, госпожа, поймал, когда она, желая влезть в дом, топтала Ваши цветы. — Да даром не нужен мне ваш домина и ваши побрякушки, я ищу Блирон, как её там?.. Госпожу Блирон. — Это отродье заявляет, что пришла к Вам, да ещё и по делу, — скептично объявил седовласый дворецкий. — А ну пусти же меня! Мой брат вам всем здесь покажет, если не отпустишь, — верещала девчонка, щипая беднягу дворецкого. — Пусти, кому говорю?! Любопытный Карлос, забыв о друзьях, уже примчался на её крик и смотрел на неё, как на цирковую обезьянку. Равенна окинула воришку оценивающим взглядом и, брезгливо морщась, заговорила: — А кто таков твой брат? И кто тебя сюда прислал, да по какому такому делу? — Мой брат — Оскар, и уж поверьте, узнает он и голову вам оторвёт! — заявила она бесстрашно. Равенна отродясь не знала никакого Оскара, да и никогда бы ей в голову не пришло интересоваться именами слуг императора. — А прислал-то кто, кто позволил тебе, чертовка, вторгаться сюда? — Равенна была права, назвав девчонку чертовкой. Право, до этого почётного звания ей не доставало только хвоста да рожек. Её отливавшие фиалковым глазёнки с лукавым прищуром горели дьявольским огнём, а волосы цвета вороньих крыльев больно хлестали дворецкого по руке. Наконец ей удалось извернуться, вырваться из его хватки: — Прислал? Военноначальник. Я бы ни за что не стала помогать этому императорскому псу, но… Императорский пёс… Такого неуважения к высшим чинам ожидали разве что от дикарей-северян, которым чужда верность, но от маленькой девочки такого явно не ждали. Маркизы ахнули от такой дерзости, да и остальные присутствующие недоуменно переглянулись. И только Равенна, которую беспокоили, казалось, лишь её растоптанные цветы, равнодушно потребовала: — Ближе к делу. — В общем вот вам, — девчонка швырнула госпоже письмо, будто собаке кость. Леди смотрела на неё в таком шоке, будто видела перед собой призрака. Никто никогда не смел так обращаться к Блиронам. Никто и никогда. Дворецкий поднял записку и подал её Равенне. — Только читайте до конца и внимательно, я вас, богатеев, знаю, — потребовала девочка. — Всегда норовите честных людей надурить, — она ожидающе сложила руки, важно стоя посредине дорожки, окидывая присутствующих тем взглядом, исполненным презрения, что давно мог бы стать их с Оскаром фамильной отличительной чертой, если б у них была фамилия. Карлос — непоседливый балагур, всегда ему интереснее нарядных и воспитанных Алонсо и Фелиды были странные, бойкие, шустрые чертята, что встречались лишь среди слуг и в Фортуне. Он пускай и был храбрейшим и беспечнейшим средь детей знати, но был бесконечно скучным трусом на фоне таких смельчаков, как эта девчонка. Желая привлечь к себе внимание, он вздумал дёрнуть её за волосы, но только он подкрался к ней, а его мать потянулась чтобы его одёрнуть, как вдруг девица, заметив, больно ткнула его локтем, да так, что чуть не свалила с ног. — Карлос, ну ж что ж ты делаешь то?.. — вздохнула синьора Лунд, кротко грозя сыну очередной лекцией отца о поведении. — Эй, — оскорблённо шмыгнул носом мальчик, будто не слыша матери. — Злючка, звать-то тебя как? Девчушка, пристально наблюдавшая за Равенной, читавшей письмо, на секунду повернулась к нему и фыркнула: — Шарлотта. Леди Блирон вся ушла в чтение. Её братец редко писал такие записки, если не было ничего важного или срочного, он сам являлся. Потому быстро пробежав взглядом первый приветственный абзац, где Брэдфорд справляется о том, как поживает лорд, Фелида и о здоровье самой Равенны и её грядущего ребёнка, она приступила к основной части письма. В ней Элвэйн предупреждал её о войне и писал о том, чтоб она немедля сказала мужу, дабы тот заранее нашёл наёмников. Равенна при всём своём безразличии к делам мужа вздохнула скорее раздражённо, чем встревоженно, но дочитала до конца. А в завершении Брэдфорд приписал следующее: «Брось этой девчонке пару золотых, иначе она не отвяжется». Достав из сумочки пару монет леди, показав их Шарлотте, сказала: — Ты получишь их, но прежде скажи: по что клумбы мои топтала, мерзавка? — Чтоб не зазнавались, — она выхватила монеты. — Вы со своими садами, домищами да одёжами ничем не лучше нас! — и, высунув язык, она умчалась, перескочив узорный забор поместья. Эта девчонка здесь, в богатом доме, была будто пришельцем с другой планеты, планеты бедности. Так было всюду в Хедели: казалось, ничем, кроме высоких заборов, не разделённые бедные и богатые были по разные стороны жизни, по разные стороны этой пропасти. И отличались они решительно во всём: от внешнего вида до взглядов на мир. Равенна проводила её брезгливым, но равнодушным взглядом и уже хотела окликнуть мужа, но… — Маменька! — пред ней стояла Фелида, его копия в девичьем обличии: те же литые золотом кудри, те же глаза в которых плескалась морская волна. — Эта шляпа вечно спадает мне на глаза и эти перчатки мне тоже надоели! — капризно стучала девочка каблуками туфелек по гравию дорожки. — Фели, — выдохнула равнодушная к дочери Рав, — ты же маленькая леди, — она поправила её локоны. — А леди носят шляпки и перчатки. Карлос и Алонсо корчили подружке насмешливые гримасы. Уж так было заведено среди этих чертят, вроде они команда, вроде друг за друга горой, но если есть повод посмеяться над кем-то — они им непременно воспользуются. — Ах так? — надулась Фелида, не замечая мальчишек. — Тогда я растопчу их! — пригрозила она. А ведь, как говорит её отец, Блироны за словом в карман не полезут. Она и впрямь намеревалась это сделать. — Постой. Хорошо, хорошо, не горячись, — уступила Равенна с притворной улыбкой, что, кажется, навсегда застыла на её ничего не выражающем лице. — Можешь отдать их вашему застенчивому дружку, Броуну. Если, конечно, хочешь, — леди Блирон было проще во всём потакать дочери, чем её воспитывать. Похоже, она во всём была такой: выбирала всегда что попроще, идя по жизни, избегая трудностей и взирая на всё равнодушно. Эд стоял в сторонке, рядышком с матерью и тихонько что-то рассказывал ей. Фелида бросила на мальчика пренебрежительный взгляд. Она терпеть его не могла и потому старалась не замечать. Всё в нём казалось ей до странного нелепым: «и имя его северянское слишком простое и небрежное, и его единственное увлечение: стишки — сущая скука». Эд, бывало, забьётся под лестницу и читает какие-то бессмысленные оды, посвящённые то берёзке, то речке, то какой-нибудь девице. Карлос даже однажды сказал Фелиде по секрету, что под одним из таких стихов этот чумазый Броун написал её имя и сердце нарисовал, вот смеху-то было. И эти его зелёные лягушачьи глаза, даже сейчас неотрывно на неё глядевшие, казались Фелиде отвратительно нелепыми. Ей очень хотелось швырнуть Броуну надоевшие шляпку и перчатки и убежать с Алонсо и Карлосом, насмехаясь над его неуклюжестью, но за спиной уже послышались перестук трости и неторопливые шаги. Дворецкий, посланный Равенной, привёл своего господина — лорда Хайтбоуна Блирона. Гостьи поприветствовали его поклонами, и Эду пришлось отступить от матери. Фелида важно выпрямилась, сменила открытое омерзение на бесстрастие, копируя отца. Лорд, казалось, презирал всех и каждого, и только избранные удостаивались иногда его искреннего, неподдельного равнодушия. — Будешь мои чиновником по особым поручениям, — властно объявила девчушка, обращаясь к Эду и желая этим доказать отцу, что она — как он — взрослая и серьёзная все её слушают и ей подчиняются. — Только смотри, не потеряй. Лорд, ещё не успевший заговорить с женой, окинул своим пустым взглядом эту детскую прихоть дочери. Пускай и редко открыто проявлял это, но он, в отличии от жены, по-свойски любил дочь, любил, как своё богатство, как свою власть, любил с требовательностью и гордостью, желая, чтобы со временем она заняла его место, стала тем, кого уважают и чьей власти боятся. И даже на эту детскую шалость, понимая, что Фелида сама стремится быть такой, как он, Блирон мысленно по-доброму усмехнулся. — Ох, какие же вы голубки! — нарочито умилялась мать Эда. Эдуард брал шляпку и перчатки из её рук осторожно, боясь коснуться её бархатной кожи, он смотрел на юную леди с опасливым трепетом, надеясь и одновременно опасаясь встретиться с ней взглядом. — Как же прекрасна первая любовь. Вырастут: точно её не забудут, не растеряют, сохранят и поженятся, — не унималась леди Броун. Её слова были адресованы скорее златовласой чете Блиронов, что, не замечая ничего, перешёптывались с бесстрастными лицами. — Эд, — ткнул его в плечо Карлос, — что, поверил этим сказочкам и впрямь влюбился? — звонко рассмеялся он, щуря от ярких лучиков закатного солнца свои серебряные глазки. Эдуард непременно бы встрепенулся, если б слышал то, как его друг легко и небрежно дал название его чувству, но, к счастью, он не слышал. Он лишь внимал своим мыслям, что неуклюже сплетались простой ребяческой рифмой. Само собой, его восхищение златокудрой красавицей сливалось в стих. И он, крепко держа в руках её шляпку, её перчатки, прижимая их к сердечку, что от чего металось, глядел ей вслед, уже мечтая о том, как он придёт домой и запишет строки, кружившиеся в стройном танце в его голове. — Карли, мальчик мой, не обижай же друга, — нежный, по-девичьи солнечный и звучный, как пенье птиц, голос упрекнул Карлоса, и тонкие белоснежные руки легли на его плечи. Мальчик поднял глаза на худощавое лицо матери. Большие отливавшие медовым глаза лучились тёплым светом, алые губы едва дрогнули в добродушной улыбке, когда сын легонько откинул в сторону её светлые шёлковые локоны, что ниспадали на хрупкие плечи невысокой синьоры. Пока вокруг царила безмятежная идиллия, высокий и статный лорд, склонившись к своей жене, внимал её щебетанию, сжав в кулаке золотую голову льва, венчавшую его трость. Право, эта красивая пара была достойна картины, но вот то, о чём они вели речь, было безобразно. — Милый, — бегло и шёпотом обратилась Равенна к мужу. — Мой брат просил кое-что передать тебе… Раздражённый её бессмысленным трёпом лорд выхватил письмо, не желая слушать. Пробежавши его глазами, он отвёл задумчивый взгляд своих бездонно голубых глаз: — Вот идиот. Равенна воззрилась на него удивлённо, ведь её муженёк не так давно пристрастился к философии и любил выражать свои мысли и чувства в долгих, величавых, но занудных монологах. — Всегда всё сообщает в последнюю минуту, — фыркнул Хайтбоун, привыкший не замечать жену. — Ой, да не говори, ему взбрело в голову послать сюда с письмом скверную девчонку, которая растоптала прекрасную клумбу у нас под окном, — возмущалась Равенна нерадивости своего братца, желая разговорить мужа. Но лорд продолжал, не слыша: — Будто я всесилен и так просто, по щелчку пальцев могу найти наёмника-северянина посреди Хеделя. — Северянина? — встрепенулась Равенна, заглядывая ему в глаза. — Так есть же муженёк этой… — она кивнула в сторону матери Эда. — Броун. Лорд вцепился скептичным взглядом, что будто яд прожигал своей желчью всё на своём пути, и стал размышлять, по привычке, вслух: — Держится достойно, она здешняя. Значит северянин — свободный человек, гражданин хедельской империи, раз сумел взять её в жёны, и его как наёмника купить не получиться. По ней и мальчонке видно, они далеко не богаты. А любого свободного, но бедного, нельзя купить, но зато подкупить таких, как он, всегда легко. Ведь явно не откажется он сходить на войну маленькую и победоносную ради благополучия сынишки и жены.