Очень плохая удача

Всю свою недолгую прошлую жизнь, с самого детства, я провела в деревне. Самым волшебным временем для меня всегда был промежуток между вечером и ночью, когда на улице было не светло, но и не темно, а воздух был тёплым, как парное молоко. За оградой звучали взрослые голоса, детский смех и редкий рёв проезжающих мимо мотоциклов и машин. Загорался свет в окнах соседних домов. Пели сверчки. На небе появлялись первые звёзды. Становилось спокойно-спокойно, словно все невзгоды выпроваживались из головы, оставляя за собой приятную пустоту. В такое время хотелось просто усесться на завалинку с пледом и чашкой горячего какао. Плед мне выделили, всунули в руки чашку чая и строго приказали вернуться в палату после того, как небо окончательно потемнеет. Будь я действительно больным, вряд ли бы мне позволили спокойно посидеть на крыше и насладиться вечером, но после моего вчерашнего вечернего срыва (за который мне было даже стыдно) ирьёнины явно решили не расшатывать мою психику ещё больше и милостиво давали поблажки. Однако в госпитале собирались мариновать ещё до завтрашнего вечера, чтобы проследить за состоянием, а я и не стал спорить. Им виднее, верно? А мне сейчас хорошо, как никогда. Спокойно. То ли вечер на меня так влияет, то ли то, что исчезло давление, которое незримо преследовало меня все эти два дня. Пока не взорвалось. Это можно сравнить с наростом. Сначала ты его не замечаешь, не трогаешь, а он всё растёт и растёт, пока не лопается и не выпускает весь гной, оставляя за собой пустоту. Приятную, нужно сказать. Конечно, после этого взрыва я пришёл в себя только утром следующего дня, пролежал овощем до вечера, а потом, неожиданно даже для себя, отпросился на крышу. Я помнил по канону, что на ней можно было замечательно посидеть. И подраться. Но этого я, пожалуй, делать не буду. В любом случае, меня отпустили. Отойти. Подумать. Прийти в себя. Однако можно ли прийти в себя в моей ситуации? Единственное, что меня разочаровывало — Какаши больше не приходил. За весь день не заглянул ни разу. Не то, чтобы я обманывал себя, но мне казалось, что моя судьба ему не безразлична… по-крайней мере, не до конца. В-принципе, чего я ждал? Конечно, в моём мире у меня была почти тридцатилетняя подруга, но там разница не ощущалась так сильно, как здесь. Потому что одно дело — шестнадцатилетняя девчонка и женщина почти тридцати лет, а другое — восьмилетний сопляк и двадцатилетний (чёрт, я ведь даже не помню его точный возраст) мужчина. Шиноби. Очень многое переживший шиноби. Какая уж тут дружба? Тем более, он же взрослый человек. Со своими делами. И всё равно… Возможно, ему просто поручили следить за мной? Или появилось какое-то чувство вины, связанное с тем, что в своё время он не различил в Итачи «хладнокровного убийцу собственного клана»? Но ведь в каноне… хотя, он уже давно пошёл по известному маршруту, этот канон. Тяжело вздыхаю и вытягиваю ноги. К чёрту. Не люблю думать о логике в поведении других людей — голова начинает болеть. У меня есть ещё, о чём и о ком подумать, кроме Какаши. Например, о двух неожиданных и нежданных посетителей, пришедших днём. И если Третьего я ещё худо-бедно представлял в своей палате, потому что ему явно была не безразлична судьба последнего из великого клана Учиха, то вот второй посетитель действительно вызвал моё удивление сквозь волны апатии. Он… точнее, она пришла буквально через пару минут после Хирузена. Хирузен, кстати, долго у меня не задержался — справился о здоровье, аккуратно распросил о моём эмоциональном состоянии (которое на тот момент было в состоянии «полное говно, но выбираться из этого говна придётся»), сказал, что выбил для меня ещё два дня выходных от академии, пожелал скорейшего выздоровления и ушёл. Было приятно — я видел, что старику действительно не плевать. Хороший человек. Жаль, что умрёт. Не упасть в пучину самоистязания мне не дала та самая нежданная посетительница. С кучкой сорванных с ближайших окрестностей ромашек. Сакура выглядела крайне смущённо, но, тем не менее, решительно. А ещё явно не знала, что делать — прийти-то пришла, а что делать… я даже умилился, забывая о будущей смерти такого приятного человека, как Хирузен. Сакура мне действительно нравилась. Да, порой она раздражала и откровенно бесила, однако… Кто такая Харуно Сакура? Бесклановая девчонка, которая в самом начале всей истории была где-то на задворках. У неё не было ни кеккей генкай, ни биджуу, ни каких-то клановых «примочек». Будучи слабой куноичи, она была обузой для своей команды — Саске и Наруто шагали далеко впереди. Не только по развитию как шиноби, но и морально. Понять и принять то, что ты слабее остальных — сложно. Понять, что тебе нужно идти вперёд и самосовершенствоваться — ещё сложнее. Но самым сложным становится не понимание — действие. И Сакура это действие совершила. Для меня Сакура была эталоном того, чего можно добиться буквально с нуля при нужных мотивации, желании и упорстве. Да, она не сравнилась с Саске и Наруто, но она стала сильной. Да, Сакура не может использовать ни шаринган, ни ринненган, зато может излечить самые тяжёлые раны. Да, Сакура не может создавать тысячи клонов и десятки энергозатратных техник, но может кулаком разбить камень. Слабая ли она? Нет. Конечно, сейчас, в этом мире, она ещё ребёнок, но разве это мешает мне восхищаться ей меньше? Я ведь могу натолкнуть её на верный путь уже сейчас. Конечно, легендарного санина в виде Цунаде здесь (пока что) нет, но почему бы не начать с чего попроще? Единственная проблема — любовь Сакуры. В каноне я хоть и не совсем понимал, но уважал её чувства. Да, возможно, в чьих-то глазах это сделало её дурочкой, но, тем не менее. Она любила Саске и пронесла это чувство через всю жизнь. Совсем другое дело, что Саске был кандидатом… весьма сомнительным. В общем, беззаветную любовь Сакуры я действительно уважал и уважаю, но, так как Саске теперь я, то надо что-то с этим делать. Баюкаю остывшую кружку с какао в ладонях и поднимаю голову к звёздам. Как бы мне ни нравилась Сакура, я вряд ли стану ей парой. Конечно, это не потому, что в прошлой жизни я был девушкой, поскольку я был бисексуальной девушкой и пол любимого человека меня как-то не волновал в-принципе, но потому, что… мы не сойдёмся. Мне нужен кто-то старше, кто-то сильнее и мудрее. Кто-то, кто не даст мне упасть и подставит спину. Кто-то, кто будет меня защищать. Звучит, наверное, не очень? В любом случае, Сакура на эту роль не подходит. Я хотел бы её видеть своей подругой. Сердце сжимает тоска от мыслей о моей лучшей (и единственной) подруге из того мира. Мы так и не успели увидеться в реальной жизни. Алина… и как ты теперь там? Знаешь ли ты, что произошло, или я просто пропала из твоей жизни, а ты ничерта не можешь понять, куда я делась? Три дня — это ведь не срок… чёрт. Я ведь так хотел приехать. Увидеть. Обняться. У нас было столько планов. По щеке ползёт холодная слеза, и я раздражённо смахиваю её рукой. Какао едва не проливается мне на ноги и яростно плещется о стенки кружки. Сакура не сможет заменить мне Алину. Никто и никогда не сможет. Но это не значит, что я не хочу видеть её своей подругой. Всё-таки она сегодня пришла ко мне, спросила о самочувствии, рассказала, что слышала о моей госпитализации от подруги мамы, и, смущаясь, ушла, скомканно попрощавшись. Уже неплохо для второй встречи. А ромашки красивые, крупные. Жаль, что быстро завянут. — Даттебайо, а ты что тут делаешь?! — громкий голос в тишине громко ударяет по барабанным перепонкам, и я шиплю, прикладывая руку к мигом заболевшей голове. Боже, как Саске это терпел, если он уже в восемь лет такой невыносимо громкий? — Это моё место! — На нём не написано, — устало огрызаюсь. Вот же… я ведь хотел заполучить этого придурка в друзья, но он так бесит своей громкостью. Кажется, я понимаю канонную Сакуру, которая била Наруто по голове. Тоже хочется чем-нибудь треснуть. Чтобы перемкнуло, и он замолчал. — Места много, садись, где хочешь. И желательно подальше от меня. Только вслух я этого не говорю. Наруто шмыгает грязным носом и демонстративно падает совсем рядом, складывая руки на груди. Отличная компания, конечно. Мысли как ветром сдуло. Все, кроме желания членовредительствовать. В голове ещё поселяется шуточная мысль, что Саске сбежал не на поиски силы, а на поиски тишины и личного пространства. О которых Наруто явно не знает. Сам Наруто тем временем пихает меня в плечо и снова шмыгает носом. Насморк что ли? У него-то? Не верю. — Ты что тут делаешь вообще, даттебайо? Кутаюсь в плед и отставляю кружку с недопитым какао в сторону. Хотя бы ради собственной безопасности, потому что из-за неожиданности такого фактора как «Наруто и его шум» я её уже два раза чуть не уронил. Вряд ли ирьёнины будут ругаться из-за разбитой кружки или разлитого на меня же сладкого напитка, но, вроде как, разбить что-то — к несчастью. Мне несчастий как-то пока хватает. — Лечусь, — лаконично отвечаю, не думая рассказывать подробности. Наруто с его грацией слона этого знать не стоит. Вообще, не скажу, что у меня есть к нему какая-то неприязнь. Мне нравится Наруто, мне вообще почти все персонажи этого аниме нравятся. Но одно дело — смотреть в экран, а другое дело — встретиться с данным субъектом самолично. Тут как с нукенинами. В аниме многие любят того же Хидана, а вот встреть его в реальной жизни… реально можно намочить штаны и молиться, чтобы тебя не убили. Ну, в случае с Наруто штаны не намочишь, а вот мигрень получишь запросто и даром. — Ты чего это, заболел что ли? — киваю. Никаких подробностей. Кутаюсь в плед ещё больше. Холодает. — А я вот никогда не болею! Конечно не болеешь. Биджуу, пусть и терпеть тебя (пока) не может, помогает, да и запас чакры наверняка огромный. Не дают организму устраивать сбои в работе. Я, скорее всего, тоже болеть не буду, да и сейчас не болею, а так, устраняю последствия своей неосторожности, но откуда Наруто об этом знать? Говорить я не собираюсь. Пока — уж точно. — Может тебе это, кофту мою отдать? — Наруто чешет нос в явном смущении. — Тебе же холодно, даттебайо, я это хорошо, э, замечаю. Аж сердце защемило. Всё-таки Наруто прекрасный человек уже сейчас, а уж каким выростет… возможно, я преувеличиваю, но для меня подобные маленькие жесты невероятно приятны и выглядят чуть ли не подвигом. Конечно, от кофты я отказываюсь, потому что… просто потому что. Слишком стыдно. Вот у одноклассника своровать кофту на физкультуру, потому что в спортзале очень холодно, было не стыдно, а теперь — стыдно. Наруто не замёрзнет, ему местный холод — как слону дробина, но всё же брать его кофту я не буду. Мало ли, будет как в фанфиках — забудет, а мне с ним встречаться, чтобы вернуть. Спасибо. Я, конечно, люблю фанфики с пейрингом Наруто/Саске и Саске/Наруто, но не тогда, когда в роли Саске выступаю я. Жить с вечной мигренью как-то не очень хочется, а заткнуть Наруто — всё равно, что идти с ножом на танк. — Обычно я здесь сижу в это время, а сегодня чутка подзадержался, хе-хе, — Наруто широко улыбается во все тридцать два. Никогда не думал, что такие широкие улыбки бывают вне аниме. — Но зато я обхитрил целого джонина! Будут знать, как хитёр их будущий Хокаге, даттебайо! Невольно улыбаюсь на это. Становится понятен и грязный нос (наверняка упал где-нибудь, пока убегал), и потрёпанная пыльная одежда. Эх, Наруто… был бы ты чуть поспокойнее и потише — влюбился бы. Но угроза вечной мигрени — угроза страшная. Небо, тем временем, становится окончательно тёмным, а луна такая непривычно огромная, что выглядит сюрреалистично. Невольно пробивает дрожь от того, что спрятано в этой луне. Страшно. — Мне пора, — не удержавшись, ерошу чужую светлую макушку (очень мягкие волосы, кстати), получая за это тонну возмущения. Мне действительно пора, иначе ирьёнины будут недовольны. Забираю плед и кружку, а потом Наруто снова подаёт голос. — Мы ведь ещё, э, поговорим так, да? Смотрю на смутившегося Наруто. Его становится действительно жаль. Конечно, вроде как у него есть приятели — Шикамару, Чоджи, Киба, но вряд ли вне академии они горят желанием с ним общаться. По-крайней мере, не в таком возрасте. А остальные люди… ненавидят. Вздрагиваю. Страшное слово. Я никого и никогда не ненавидел. Испытывал сильную неприязнь, но не ненавидел. И уж точно не позволял себе того, что позволяют люди в сторону этого ребёнка. Ненависть к Наруто меня поражала и поражает. Конечно, я понимаю, что Девятихвостый конкретно потоптался по Конохе и по коноховцам, но… в чём виноват ребёнок, который в тот день только появился на свет? А ведь он ребёнок Четвёртого Хокаге. Люди не должны относиться к нему… так. Люди не имеют права на это. Если не из уважения к его отцу, то из его возраста. Да и… ненависть пораждает ответную ненависть. Наруто мог возненавидеть этих людей, возненавидеть Коноху. Вряд ли в таком случае Курама остался бы в стороне. Да даже если бы и остался, сам по себе Наруто представляет серьёзную угрозу со своим огромным количеством чакры и упорством в достижении чего-либо. Разве стоит их бессмысленная ненависть той угрозы, что стоит перед людьми каждый день, когда они буквально будят спящего дракона? Дракон может проснуться и спалить Коноху к чертям. Людям просто повезло, что Наруто не озлобился и не возненавидел в ответ. Людям повезло, что, вместо того, чтобы пожелать спалить Коноху дотла, Наруто решил однажды стать Хокаге. Людям повезло. Просто повезло. А могло и не повести. Странно, что до них не дошло. — Конечно, — улыбаюсь и отворачиваюсь окончательно, уходя с крыши. Ирьёнины внимательно проверяют моё состояние, вновь вкалывают капельницу с какими-то жутко необходимыми веществами и уходят, наказав спать. Я и не сопротивляюсь — после всех событий почему-то ужасно хочется спать. Много для сегодняшнего дня, но, учитывая предыдущие, это даже мало. Всего-то два посетителя, разговор на крыше и отсутствие Какаши. На этой мысли я и засыпаю. Снится мне Девятихвостый, разрушающий Коноху. И, словно отражение, джинчуурики Девятихвостого — Наруто — который спасает мир. Два разных исхода событий. И, почему-то, я выбираю тот исход, где Девятихвостый рушит Коноху. Почему-то это кажется правильным. Улицы рушатся, люди бегут, а я иду сквозь людской поток и не смотрю никуда — только вперёд. К лису. К Кураме. И к его джинчуурики, который выпустил его. Сам. Лис подпускает меня в запале битвы, а Наруто смотрит посеревшими, некогда голубыми, глазами и улыбается потрескавшимися губами. Улыбка в тридцать два у него не выходит. Да и эта улыбка какая-то жалкая. — Осуждаешь? Качаю головой. Нет, не осуждаю. Возможно, во мне говорит фаворитизм. Возможно, во мне говорит обида — не за себя, а за Наруто. Возможно, я просто слетел с катушек. Но я не осуждаю. Потому что понимаю. Конечно, я никогда бы не подставила под угрозу жизнь моей прошлой семьи, как бы они меня не бесили, но я понимаю. Чужие обескровленные губы почти не шевелятся. Слова в шуме падающих камней не слышно, но мне словно говорят на ухо. — А они осуждают. Разве они имеют право осуждать? Слишком взрослые слова для ребёнка. Слишком взрослая интонация. Слишком взрослые глаза. И слишком мало шума. Яркости. Наруто серый. И мир вокруг него словно потерял краски. Такой Наруто мне не нравится. Такой Наруто вызывает не энтузиазм и не боли в голове, а желание взвыть белугой и совершить самоубийство. По наитию протягиваю Наруто руку, и шум вокруг словно застывает. В тишине мои слова слышатся слишком отчётливо. — Я никогда не буду тебя осуждать. Возвращайся. Картинка вокруг идёт хлопьями, растворяется, а, когда я моргаю, не остаётся никого, кроме нас с Наруто. И Наруто мне улыбается. — Слишком много беспокойства о людях для эгоиста. Слишком много смелости для слабака. Ты ведь… Следующие слова звоном отдаются в ушах, и я открываю глаза, растерянно утыкаясь взглядом в потолок. «Таковым себя считаешь?». Слишком странный сон. За окном расцветает рассвет. На столе, рядом с вазой с ромашками, лежит в коробочке данго. И я ни секунды не сомневаюсь, кто мне это данго принёс. На губах сама собой расползается улыбка.