После полуночи

Анна Нежданова идёт по школьному коридору быстрым уверенным шагом, зажав в ладони лезвие. Минуту назад она отпросилась с урока химии под предлогом головной боли. Обманывать Аня не любит, но какая Анастасии Игоревне разница, болит у неё голова, сердце или душа? Миниатюрные каблуки чёрных туфель стучат, нарушая ритм мыслей. Аня слишком сосредоточена на своих раздумьях — отвлекаться на посторонние звуки она не желает. Зайдя в туалет, школьница крепко закрывает за собой дверь. Риск, что в любое время сюда может кто-нибудь зайти, велик. Но она не боится ничего. Кроме своих чувств. Закатав рукав кремовой блузки, Аня включает воду. Из крана льётся шум. Аня дотрагивается — шум оказывается холодным. «Спутник» торчит между большим и указательным пальцами правой руки. Через мгновение он чертит на внутренней стороне предплечья тонкие горизонтальные линии. Идеально ровные линии от запястья до локтя. Из порезов сразу выступают маленькие капли крови — машинально Аня пробует их на вкус. Шум, струящийся из крана, становится всё громче и громче. Кажется, в этот раз Анна не рассчитывает и «Спутник» проникает под кожу глубже обычного. В глазах темнеет, у носа витает запах железа. «Спутник» падает на кафель. Аня приближается к крану, шум застилает лицо. Звонок неожиданно ударил по ушам. Аня не заметила, как просидела в туалете половину урока. Здесь, на подоконнике, времени не существует. Окно распахнуто. Уже довольно тёплый воздух нежно ласкает кожу, дразнит пушистые золотые волосы. Пора выходить из своего временного укрытия. Но как быть со всё ещё выступающей из порезов кровью? Недолго думая, Аня открывает сумку и достаёт тетрадь по химии. Из середины вырывается лист, затем ещё один. Сперва Нежданова обматывает левую руку, следом — правую. Бинт Аня с собой не носит. Тетрадный лист не помогает — кровь просачивается, поэтому она вырывает ещё два листа и повторяет действие, после чего поверх опускает рукав. Главное — не испортить блузку. Кровь, как известно, отстирывается плохо. Аня вешает на плечо сумку и стремглав выходит в коридор. Ноги спускают по лестнице на первый этаж и несут в сторону гардероба, но неожиданно в противоположном конце коридора Аня замечает Надежду Васильевну. Разве возможно не поздороваться? Она замирает. Ноги отчего-то не хотят слушаться. Аня стоит посреди коридора, в неё то и дело врезаются проходящие мимо. — Анечка, с тобой всё в порядке? Какая-то ты бледная… — мягкая рука Надежды Васильевны опускается на плечо. — Здравствуйте… — с трудом произносит Аня. — Всё нормально. — У тебя уроки закончились? Ты спешишь? — Нет. То есть да, уроки закончились. А спешить мне некуда. — У меня есть свободный час, хочешь — поднимайся, выпьем чаю, поиграешь мне… Аня отмечает, что эту блузу на Надежде Васильевне видит впервые. Должно быть, новая. Надежда Васильевна вкладывает в девичью ладонь ключи и удаляется в сторону учительской. Аня с трудом поднимается по лестнице — сил в теле отчего-то совсем не осталось. Дорогу до кабинета учительницы музыки она знает настолько хорошо, что запросто дойдёт из любого конца школы с закрытыми глазами. В ладони Аня ощущает тепло — связку ключей только что держала Надежда Васильевна. Открыв дверь, первым делом Аня опускается за фортепиано. В кабинете пахнет учительскими духами и табаком. Мало кто знает, что Надежда Васильевна курит. А она, Аня, знает. Меньше всего сейчас хочется играть, но если Надежде Васильевне хочется послушать… Анна берётся повторять сложные пассажи из Второй баллады Шопена. Руки быстро устают и опускаются на колени. За дверью слышится стук каблуков. Определённо сейчас откроется дверь и войдёт Надежда Васильевна. Так и происходит. — Я тебе булочку принесла. Такую, как ты любишь. — Вы запомнили, что я люблю булочки с шоколадной глазурью? — Конечно, потому что я сама их обожаю! Держи. — Надежда Васильевна протягивает Ане булочку, аккуратно завёрнутую в салфетку. — Спасибо! Правда, я совсем не хочу есть. — Ты обедала? — Нет. Просто нет аппетита. — Тогда возьми с собой, дома съешь. Чай, я надеюсь, ты будешь? — Чай буду. — Прекрасно. Я поставлю чайник. Начинай играть. Помнится, ты говорила, что разобрала что-то новенькое? — Да, но у меня пока что плохо получается. — Покажи. Аня неторопливо начинает играть вступление и краем глаза видит, как Надежда Васильевна, нахмурившись, включает чайник. — Это довольно сложная баллада, её впору играть на старших курсах училища или в консерватории. Ты кое-что делаешь неверно. Мелодия должна идти вперёд, а у тебя стоит на одном месте. Надежда Васильевна подходит совсем близко. Аня чувствует запах её духов и сбивается. Ледяные пальцы начинают неуверенно блуждать по клавиатуре. — Встань на секунду, я покажу. Надежда Васильевна берет Аню за локоть, Аня моментально вскрикивает. — Что случилось? Тебе больно? Аня видит, как на рукаве проявляются капли крови. Защита в виде тетрадных листов потерпела поражение. — Это ещё что такое? — в глазах Надежды Васильевны читается испуг. — Быстро подними рукав! — Там ничего нет… — Аня отрицательно мотает головой. — Как это нет? Аня, немедленно подними рукав, иначе я сделаю это сама. — Надежда Васильевна… — Живо, я сказала! Аня нехотя расстёгивает пуговицу манжета. На её движения наложен эффект замедленной съёмки. — Боже ж ты мой… — выдыхает Надежда Васильевна, а из уст Ани раздаётся нервный смешок. — Нежданова, ты сошла с ума? — Нет. Наверное. — Вот именно, что наверное! Что всё это значит? Тебе жить надоело? Чайник издаёт возглас, оповещая о том, что он закипел, но Надежда Васильевна не торопится разливать кипяток в чашки. — Можно, я не буду отвечать на эти вопросы? — Нельзя! Кто тебя надоумил на такое? Или ты сама себя надоумила? — Сама. Вы расскажете моей матери? И Анастасии Игоревне, да? — По-хорошему, я должна рассказать дирекции. — Но вы ведь этого не сделаете? — Почему ты так решила? Разве теперь я могу быть уверена, что ты ничего не натворишь? Аня сидит, уставившись в клавиатуру. Надежда Васильевна по-прежнему стоит рядом. — Анечка, что происходит? Расскажи. — Нечего рассказывать. Всё как всегда. Разве что жить действительно стало хотеться меньше. — Но почему? Должен же быть какой-то повод… — Повода нет. Не рассказывайте об этом никому, пожалуйста! — Только если ты пообещаешь никогда больше такого не делать. Никогда, слышишь? Что бы ни случилось! Аня неуверенно кивает. — Нет, скажи вслух! Что никогда больше не будешь причинять себе боль. — Больше никогда не буду. Аня чувствует, как Надежда Васильевна её обнимает. Чувствует, как бьется её сердце. Давно Ане не было так стыдно. — Простите меня. — За что? — За то, что я такая вот… — Глупости не говори! — Надежда Васильевна всё же идёт за чашками. — Ты не можешь знать, какая ты. Прекрати заниматься самоедством! На глазах Ани выступают слёзы. Через считанные секунды они застилают всё лицо. — Тебе с сахаром? Как всегда? Нежданова молчит. Она в очередной раз позволила себе слабость — заплакать. — Да, — дрожащим голосом отвечает она. — Обнимите меня, пожалуйста, ещё раз. — Дурочка моя! — слышится приближающийся стук каблуков. — Ну как тебе вообще в голову могло такое прийти? Это же твои руки, твои! За что ты их так? Аня снова ощущает тепло учительских объятий. Руки у Надежды Васильевны ухоженные, мягкие. Ногти подстрижены идеально ровно. Аня думает о том, что хочет себе такие же руки. Красивые и музыкальные. — За то, что они ленивые. В последнее время я слишком мало занималась. Результат вы только что слышали сами. — Тебе что-то мешает заниматься? У тебя дома проблемы? — Нет. Дома всё как всегда. Мать недавно снова была в своей командировке, а теперь практически круглосуточно торчит на дежурствах. Я её совсем не вижу. А когда вижу… — Аня громко вздыхает. — Лучше бы я её не видела. Иногда у меня такое ощущение, что это не моя мать вовсе. Слишком мы с ней разные люди. Надежда Васильевна берёт стул и подсаживается рядом. — Мне знакомо всё, о чём ты говоришь. У меня тоже непростые отношения с матерью. — Правда? — Да. Она всегда была строга со мной. Слишком строга. Возможно, где-то это было правильно, но не во всём. Аня слышала, как голос Надежды Васильевны становится более тихим, а минорная тональность нарастает. — Мы родителей не выбираем, к сожалению. Как и они нас. Моя мать меня до сих пор отчитывает по малейшему поводу. В мои-то годы! Недавно лежала в больнице. Когда я приходила навещать её — все в палате думали, что она не мать мне, а ворчливая свекровь! Вечно ей всё не так — пришла я не вовремя, принесла не то, что она хотела… — Надежда Васильевна… — Аня видела, как на учительских глазах собираются слёзы, и потянулась в попытке обнять. — Все хорошо, милая, не нужно меня утешать. Я сейчас успокоюсь. Извини, что не сдержалась. Аня смотрела на Надежду Васильевну и чувствовала, как что-то внутри разбивается на мириады осколков. Она встала и направилась к чайнику — невыносимо было смотреть на слёзы любимой учительницы. Тем более что в некоторой степени в них была виновата она, Аня! — Вам сахара как всегда? Кладбище, находящееся неподалёку от дома Анны, неожиданно оказывается в цвету. Давненько она здесь не была — аж с прошлого месяца. Аня идёт по хорошо знакомым аллеям далеко вперед — подальше от всего. Подальше от живого мира. Здесь на неё смотрят холодные могильные плиты — абсолютно безжизненные внешне, но Аня верит, что жизни в них больше, чем в ней. По пути Аня рассматривает эпитафии, имена и фамилии… Сколько тут лежит несбыточных надежд, планов и мечтаний, которым было не суждено осуществиться! Но Ане здесь спокойно. Спокойно, как нигде больше. Порой она думает о том, что хотела бы тоже лежать здесь. Под берёзой. Непременно под берёзой. — Я знаю, что вы слышите меня. И я хочу вас попросить, — Аня опускается на маленькую скамейку возле могилы художника. — Пожалуйста, пусть она мне позвонит. Ещё немного, и на глазах Неждановой снова выступят слёзы. В который раз за день? Ане отвечает тишина, но Аня уверена — её обязательно слышат. Иначе и быть не может. Солнце прячется за облаками. Аня поднимается со скамейки и продолжает свой путь. Она обязательно должна попросить кого-нибудь ещё. Так больше вероятность, что её просьба будет исполнена.