Призрак и ведьма

Италия, очень и очень давно В первые минуты повитуха не заметила ничего необычного. Ее покрытые лиловыми венами руки бережно держали скользкую головку новорожденного. Когда глазки малыша открылись и заморгали в тусклом свете свечи, старуха улыбнулась ему. — Конечно, красавец, — проговорила она, любуясь его глазками. Мать застонала, ее тазовые мышцы все еще сокращались, без сил лежала на спине, простыни туго обтягивали ее поджатые от боли колени. На скулах горел неестественный румянец, густые пряди темных волос рассыпались на подушках. Нынче вечером город будет ликовать — а как же: наконец-то у столь почтенного семейства родился сын! После знатной пирушки веселые и невинные компании одетой в лучшие уборы и украшенной гирляндами молодежи выйдут на улицу, чтобы танцевать и петь среди играющих на виолах и цитрах музыкантов и шутов на Пьяца Сеньории. Дамы и благонравные девицы, разодетые в лучшие наряды, поприветствуют из окон со свисающими из них коврами или дорогими тканями процессию на всем пути ее следования. Тем временем мужчины будут говорить о нынешней политике, увлеченно спорить о рыцарских турнирах. Они станут заключать союзы, похваляться друг перед другом, щеголять подвигами, и их бьющая через край энергия найдет выход в активных действиях. Несмотря на стычки и воинственные заявления городских партий, у них правят своеобразные законы, друзья и враги идут на компромиссы, уступают друг другу, забывают про принципы и неотомщенные тени предков, но все глубого уважали праздники. Шуты, гистрионы, жонглеры, фокусники, мимы и певцы, исполнявшие фривольные и сатирические песенки, — все эти люди украшают долгие вечера знати и богатых горожан. Но, уже собравшись перерезать пуповину, старуха вскрикнула, вскинув к лицу руки, все еще мокрые от теплой крови. Мать приподнялась, пот заливал ей глаза. — Что-то не так? — простонала она. — Говори же, Фионетта! Через секунду младенец заплакал — его крошечные легкие заработали, выдав вполне здоровый крик. Хозяйка протянула руки, прося дать ей ее чадо. Бросив осенять себя крестным знамением, повитуха сморщенными пальцами запеленала малыша в чистую льняную пеленку и передала матери. — Посмотрите, госпожа! — сморщенным розовым пальцем раздвинула крошечные губки младенца, тот недовольно пискнул. И мать поняла, что так встревожило повитуху: за губами скрывался полный набор прекрасно сформированных белых зубиков. Она разжала крепко сжатый правый кулачок младенца, и в маленькой комнатке, до сих пор наполненной запахом пота и родов, раздался ее облегченный вздох. — Благодарю Господь, только пять! Нежно разжала левый кулачок младенца и, обнаружив шестой палец, воскликнула: — Это знак! Что мне делать? Что с ним будет? Пламя свечи заколыхалось от прокравшегося под дверью сквозняка. В толстое свинцовое стекло барабанил дождь. — Никому не показывайте и никогда не говорите о том,что видели… Если враги клана прознают, они вышибут ему мозги. Раздался стук в дверь. Повитуха и роженица переглянулись. — Прогони ! — требовала мать. — Не впускай сюда никого. Повитуха кивнула и слегка приоткрыла дверь. Там стоял один из конюших, молодой парень. Он снял шапку; в его темных волосах виднелись солома и овсяная мякина. — Сеньор желает видеть своего… простите, это сын или дочка? Фионетта замялась и, прежде чем ответить, облизала языком потрескавшиеся губы. — Скажи, что может гордиться здоровым мальчиком. Но Донна еще слаба и просит навестить ее позже, когда она будет в состоянии принять его. Юноша испуганно посматривал круглыми, как пуговицы, глазами. Дверь тихо затворилась, и повитуха подождала, прислушиваясь к удаляющимся шагам. А потом тихонько задвинула засов. Малыш прильнул к белой груди, тихонько посасывая ее. Она чувствовала только нежное чмоканье губ, похожее на журчание ручья, и крохотные зубки — будто каменистое дно в волне сладких поцелуев, чудо, которое они созерцали доныне лишь на церковных витражах. — Никто не узнает этой тайны, кроме моего мужа, — проговорила хозяйка. — Поклянись мне, что не расскажешь никому и унесешь эту тайну с собой в могилу! — Клянусь всеми святыми, я служу этому Дому тридцать лет… — прошептала старуха. — Но Церковь, Папа все равно разыщут его, ибо будет зреть то, что нам, простым смертным, видеть не дано. Такие способны понимать сны, они живут между миром живых и миром духов… надо отрезать шестой пальчик, сегодня же. Несчастная оцепенела. Ее малыш невинен, невинен! Кровь застыла в жилах, и ледяной осколок пронзил сердце. Она чувствовала одновременно онемение и боль, неверие человека, получившего смертельную рану.Уже без всякой надежды молила небо сжалиться над ее чадом. Молитвы оставались без ответа. Откуда-то из глубины души поднималась нестерпимая боль, способная разорвать ее на части, но рука, занесшая нож для удара, медлила. Мысли же были такими тягостными, что она дала волю слезам и, не сдерживая ярости, принялась колотить кулаками по покрывалу. Издала тяжелый стон и сложилась пополам, обняв колени. Сделанного не воротишь, но вот о будущем стоит подумать. Приученная к тому, что судьбой распоряжаются другие, неожиданно проявила несокрушимую волю и недюжинную силу духа, зная, однако, что эти черты характера считаются недостатками присущими ее полу. Женские интриги подчас приносят лучшие плоды, чем мужские громы и молнии, это более утонченный способ достичь желаемого, нежели соревнования в фанфаронстве или бешеные скачки. Конечно, мосты были повреждены, но все же, ступая аккуратно, по ним можно перейти реку житейских неурядиц. Поначалу ребенок все еще пронзительно скулил, словно кто-то водил смычком по струне, которая вот-вот порвется. Она прижимала сына к себе, следила, как грудная клетка бурно поднимается и опускается напевала бессмысленную песенку о птице в клетке. Попеременно ликовала,что крепок и впадала в отчаяние, но знала, что ради собственного благополучия и благополучия сопящего у нее на руках свертка должна во что бы то ни стало найти силы, чтобы обрести равновесие. * * * Слуга принес хлеб и сыр, кусочки фруктов, обкатанных в сахарной пудре и райских зернах и пикантные жареные орехи. За ставнями кавалеры ворвались вихрем ярких красок, пополаны исходились в непристойных шутках. Под кровлями домов звучал смех, в палацио через ряды узких окошек, резные двери выступали ораторы. Внизу у подножия лестницы рассаживались в портшезы и конные носилки знатные прихожане, между ними сновали лоточники с товаром и девчушки предлагали кавалерам купить для дам цветы. Сеньора уложила дитя на локоть и засмеялась, глядя, как он тянется к ее косе, завязанной голубой шелковой ленточкой. Здесь, в домашних покоях, обходилась без покрывала, которое носила на людях, и это дарило ей чувство свободы, словно девичество еще не закончилось. Резная мебель красного дерева отражалась в черно-белых блестящих плитах пола. В простенках между ларями и буфетами возвышались тяжелые кованые канделябры. Стены украшали потемневшие от времени фрески с изображениями сцен из Ветхого Завета. И ей не так страшно вглядываться в мигающем свете ночника в призрачные фигуры на фресках: погружающиеся в воды потопа грешники, Исаак, гибнущие под руинами Самсон и филистимляне. К этим изображениям на стенах добавлялись завывание ветра в каминной трубе, странные звуки в темных углах за пологом и гулкое эхо собственного голоса под высоким затемненным сводом. Ребенок недавно поел. Его переодели, он не спал и был не прочь поиграть. Остаток ночи сидела в кровати, опираясь на подушки и баюкая своего малыша. Она смотрела, как дышит в ровном свете свечи. Любила его так сильно, что чуть не пылала в лихорадке. Уставилась на красные угольки в очаге, думая, придется читать знаки тьмы, прежде чем они появятся, осторожничать, научиться быть терпеливой, не ожесточиться и суметь с достоинством принять все, что суждено провидением, разыгрывать шахматную партию и привлечь на помощь все свое мастерство и удачу — иначе не выжить. Она погрузилась в тревожную дремоту, и ей привиделся длинный плоский берег с влажным песком цвета тусклого золота, который омывало беспокойное серо-голубое море.