Призрак и ведьма

Экран компьютера заполнился рекламой диет — у правого края привлекали внимание слишком исхудавшие и излишне раздобревшие тела. На это было неприятно и… так узнаваемо смотреть. Даже, оставаясь наедине с самим с собой, ты не позволяешь снять маску, которую выбрал для маскарада под названием «жизнь». Но кричать «это правда, я такой!» прозвучит в голове либо ложью, нашептывая ядовитым потоком все, что случайным образом додумал либо жалкой попыткой оправдать себя. Подойди и посмотри, что ты натворил. Посмотри, кого ты сотворил. Кто подобно фениксу из пепла восстал, вышел из тени. Ну, так теперь это твоя ответственность. Принимай. Неоновыми цветами вспыхивали толкования карт Таро. «Если увидишь маргаритку не в сезон, значит, на тебя в каком-то обличье напало зло». Хмуриться Франческе Ардинги, для близких – просто Чеки, далеко не шло, мраморно-белый выпуклый лоб покрывался сеточкой морщинок, сильнее проступал нос с горбинкой. С таким лицом хорошо делать актерскую карьеру: оно выразительно, благородно, оно приковывает взгляд… но успехом пользуются лица попроще, понежнее, да и где маленькой ростом, тощей, как подросток, без связей, видеть себя звездой экрана ? Сын квартирной хозяйки, что держит небольшой ресторанчик, всегда смеется, назывет «заколдованной», продолжая своей медвежьей лапой расставлять ящики со свежими овощами, из его гнездышка доносился запах свежеподжаренного перца, и зеленые стручки пузырились в металлическом цилиндре над пропановой горелкой. Так за ним и закрепилось Нико — Большое Дерево. Она рассеянно закручивала свои вьющиеся черные волосы в толстую веревку, опустившуюся ниже ключиц. Потом ввела еще несколько запросов в «Гугле», толкование снов. «Если приснилось, что гуляешь по заросшему маргаритками полю, — это признак удачи и процветания. Кто-то протянет тебе руку помощи и направит по верному пути». Франческа прыснула — смех поглотила тишина древних, старых стен. Вот уж и нет, привыкла справляться, братья – один старше на десять лет, другой – младше на пять никогда ею особо не интересовались, нуждалась в защите, но так ничего и не получила. Их отношения, как стекло. Тусклое, серое, обшарпанное временем. Водят пальцами, каждый по свою сторону, а достучаться не могут. Нельзя было, но люди они такие. Слишком гордые, чтобы открыться, каждый уверен в своей независимости и индивидуальности, выстраивает гору своих принципов мол, я ведь не такой, как все, я ведь не все. Но кто бы что не говорил, а всегда прощают. Мы всегда прощаем тех, кого любим. На потемневшем экране, как в зеркале, чвственный рот с тонкими, нежно очерченными губами казался вызывающе ярким. Она закусила губы, и лицо сразу стало строгим. Но внезапно явилось воспоминание, как когда-то в детстве строила перед зеркалом рожицы, и улыбнулась, всматриваясь в шумящий за окном город. Нет, он не может не вдохновлять! В Болонье, как и в других крупных центрах Италии, издревле изучали римское право и проводили его в жизнь. Точная дата основания университета неизвестна, но несомненно, что в существовала школа «свободных искусств », пользовавшаяся особенной известностью в и XI веках , где ученики в виде дополнительных занятий к курсу риторики изучали римское право. Начало глубокому изучению права положил некто Ирнерий, открывший специальную юридическую школу по просьбе графини Матильды, бывшей владетельницы Тосканы и части Ломбардии. Вполне правдоподобно, что знатная дама, будучи сторонницей Папы Римского, была против приглашения в свои суды законников из Равенны, отличавшихся традиционной враждебностью к папскому престолу. Студентам давались невиданные привилегии : во-первых, свободно путешествовать по всем странам под эгидой его авторитета, что помогало избегать неприятностей, обычно испытываемых иностранцами, и во-вторых, подлежать в городе суду исключительно профессоров или епископа. Популярности добавил и замечательный климат города, и его развитость. Учиться приезжали не только юноши, но уже вполне взрослые, семейные люди, коронованные особы и те посылали своих детей в Болонью для освоения изящных искусств. Удивительными для того времени особенностями университета были невозможность поступить благодаря только своему положению, твердое знание требовалось равно и с сына ремесленника, и с сына короля, а также то, что в его недра допускались женщины, и как студентки, и как преподавательницы. Признанный самым старинным в Европе, со дня своего образования имел черты, вытекающие из самых условий, при которых он образовался. Во-первых, это не была ассоциация профессоров, власти которых исключительно должны были подчиняться ученики, посещающие их лекции, а ассоциация студентов, сама выбирающая руководителей, которым подчинялись профессора. Болонские студенты делились на две главные части, ультрамонтанов и цитрамонтанов, из которых каждая ежегодно избирала ректора и совет из различных национальностей, заведовавший вместе с ним управлением и юрисдикцией. Профессора выбирались на определенное время, получали гонорар по условию и обязывались не преподавать нигде, кроме Болоньи. Находясь по статуту, таким образом, в зависимости от университета и будучи лишь свободными в руководстве занятиями студентов, они могли приобрести авторитет и влияние на слушателей исключительно своими личными качествами и педагогическими талантами. Замечательным следствием было и то, что не было подчинению верховному управлению Рима, так как не было нужды в церковном разрешении для преподавания, которое требовалось для занятий теологией. Но часто Болонья забывала, что своим блеском она обязана университету, и вступала с ним в течение веков в жестокие споры, грозившие часто уничтожить права и привилегии университета и прерывавшие занятия в нём. Борьба партий, разделившая Италию на две враждующие части, с особенной силой велась в Болонье, и школяры не могли оставаться вне стражений. Но поступить сюда есть и остается высокой честью. Принимаясь за работу над статьями по истории права, юная Ардинги не поняла, как увлеклась темой довольно… скользкой. Страшное было время, какой-то слепой, полумистический порыв, смутные мечты о святости и приключениях и вместе с тем крайняя нищета, неистовая жажда уничтожения побуждали тогда деревенских юношей и девушек, пастухов, гуртоправов и свинопасов, мелких ремесленников, прях, преимущественно в возрасте от пятнадцати до двадцати, покинуть свои семьи и деревни и, босыми, без денег и еды, объединиться в бродячие банды. Предлогом для этого стихийного исхода послужила некая туманная идея высшего блага. На самом же деле истоком этого безумия были проповедники, прошедшие через тюрьмы, судилища, пытки, отступившиеся в страхе перед дыбой и зрелищем костров, на которых жгли их братьев, наполовину потеряли рассудок. Жажда мщения, еще свежая память об утраченном могуществе и обладание тайнами черной магии, почерпнутыми на Востоке, сделали их фанатиками, тем более грозными, что скрывались они под смиренным одеянием писцов или блузой поденщиков, подобно пресловутому крысолову рейнских легенд, увлекали за собой молодежь. И Церковь и аристократы были равно бессильны перед этими рассыпавшимися по дорогам ордами одержимых, перед этими человеческими реками, в которые вливались все новые и новые ручьи, пастухи все шли и шли к каким-то таинственным сборным пунктам. К их толпам присоединялись священники-расстриги, монахи-вероотступники, разбойники, воры, нищие. Пришлось вести настоящее сражение, во время которого тысячи, отброшенных в болота, погибли под ударами мечей и копий, были засосаны трясиной или утонули. Земля пила свою собственную кровь, пожирала свою собственную молодежь. Духовенство и сеньория объединились, преследуя тех, кто уцелел. Перед беглецами закрывали ворота городов, им отказывали в пище и ночлеге, их загоняли в глухие ущелья. Судебные процессы над еретиками не очень подходят девушке, верно ? Может быть, ей хочется убедиться, что реальный мир, как тогда, так и сейчас, просто сожрет и выплюнет. И опять нет никакого грандиозного смысла. Или наоборот, есть что-то неприложное, высокое, источающее аромат сказок и детства? — А что это за ненормальную книгу ты скачиваешь, со всеми этими расчерченными картинками? — шепнул месяц назад Нико, так близко, что ощутила запах тропических фруктов от его жвачки. — Средневековый трактат… Это для исследования. — Какое-то извращение — все эти иллюстрации. Дикие краски. Слушай, автор, он не ширялся или что-нибудь такое? — Нет, просто тогда так понимали. Вот, строение человека, древнее изображение…— она вела карандашом. — А это — лабиринт, их порой скрывают в соборах, цель которой они служили, является загадочной и метафорической в некотором роде. Как монеты или кости, выпадающие определенным образом с практически нулевой вероятностью. Или колесо рулетки, останавливающееся снова и снова на одном и том же числе. Или принцип, на котором основаны карты Таро. Многозначительные совпадения. «У-у, у-у, у-у!» — она издала комический зловещий вой и зашевелила черными бровями. * * * Мурашки проступили на коже. Сквозняк был холодный, несмотря на позднюю весну, тепло которой ощущалось весь день. Нет, не то, чтобы холодок неприятен, нет, ни скрежета цепей, ни горестного полувдоха, нет, будто кто-то медленно и нежно укутывал невесомым снежным одеялом, но его просто не должно быть в университетской библиотеке, а еще больше не должно быть чьего-то незримого присутствия, если осталась в темноте одна. Взгляд Франчески бесцельно скользил по цветным ярлычкам, и долго балансировала на весах своей полурадости-полутоски, не зная, что же перевесит. «Бестиарий», «О двух началах», «Альбигойская хроника», «Пражский манускрипт»»… Пчелиный воск, кедр, острый дух древних ковров и заплесневелых гобеленов, отсыревших от постоянных дождей. Делалось все темнее, солнце опускалось за горизонт, равнодушно скользнув своими последними лучами. — Заблудился ? Если так придется подождать, ключи от хранилища у меня… Эй! – мимоходом обратилась к силуэту. Что-то необъяснимо пугающее было в этом молчании, что-то... неправильно. Отступила назад, чтобы льющаяся синева через ротонду перестала заслонять взор белым покрывалом, и с внезапной ясностью увидела Его — в паре шагов молодой человек с нескрываемым интересом переводил взгляд с Ардинги на стопку книг в ее руках. И тут запертые в самом дальнем уголке сознания воспоминания о кошмарах, внезапно вырвались на свободу. Легкие стягивало тугой резинкой. За ними шли кости. Каждая из них врезалась в ткань и вызывала кровотечение. А сосуды и вовсе готовы были треснуть от перенапряжения и бешеной скорости. Измученное годами внутренних пыток лицо, словно созданное по канону, фактурное, с неповторимым выражением одновременно дерзости и нежности, — лицо призрака, мутное, как слюда, и костер фантазий швыряет в ночной воздух сноп ослепительных искр, когда пыль взвивается под шагами и оседает на его тлеющие багровые угли нервов. Ей всегда представлялись каменные плиты, в сухой земле, под тонким покрывалом мха и слабых стеблей трав, и только руки старого больничного сторожа изредка стирали пыль и грязь с их покосившихся, растрескавшихся надгробий... Имена отверженных, забытых. Возможна ли эта встреча? Высокий, с безукоризненной осанкой рыцаря со старинных гравюр, он показался настолько непохожим на всех, кого прежде встречала, что на мгновение позабыла о своих книгах. В своем существовании казался бы замершим и безжизненным, если бы не сверкавшие в его почти противоестественно ярких глазах искры задорной веселости, словно освещавшие надменность, делая притягательным в этом контрастном очаровании. — Ты… видишь… меня ? Видишь! — словно прозвучали колокольчики. Чем дольше смотрела, тем сильнее становилось необъяснимое, странное чувство — болезненное восхищение, и вместе с тем нестерпимый, животный ужас. Смешавшись в почти равных долях, они бушевали, отнимали последние силы, все закружилось и поплыло. — Не бойся, все… все хорошо… — кривоватая ухмылка, но не злая. Не имея подобного опыта в общении, только кивала — рассказывал, что не следовало бы постороннему, незнакомому, чужому — и несмотря на это испытала почти физически, как рвалось бы его сердце, не выдерживая муки одиночества. Слепо, нерассуждающе и безумно, от трагичного понимания безнадежности этого порыва, твердил, что «милая Франческа» владеет спиритическим даром, а может еще чем либо, иначе как она заметила потерянную одинокую душу и уж точно с возможностью зреть яснее и глубже, чем иные, поймет, за какие грехи влачит жалкое существование, скитаясь неприкаянным. История Джулиано — так просил себя называть — фрагментарна: кое-что он помнит, но не может найти связь между своими остаточными воспоминаниями. — О, неужели милосердное провидение когда-нибудь — пусть хотя бы столетия спустя! — подарит мне шанс стать достойным подобного счастья? Слишком хочется, но слишком страшно поверить в это... Ведь вера — опасная слабость.... И если даже это и ложь, и я лишь снова обманываю сам себя, путаю звездное небо с его отражением в озерной глади, согласен расплатиться за этот сладкий обман чем угодно — эта сказочная иллюзия стоит того, чтобы в нее верить... Чтобы за нее Должно быть, ты думаешь, что я свихнулся — ведь посреди всех наших рассказов о страданиях, горестях, одиночестве я ни с того ни с сего улыбаюсь, как дурак!.. Но я не могу удержаться: ведь когда впервые за целое столетие мне вдруг улыбнулась надежда, просто невежливо не улыбнуться ей в ответ! Надежда и в самом деле живет дольше любой боли, любого равнодушия, любой тоски. На смену уточненному нахальству пришла серьезность, сосредоточенность, которая вообще могла бы быть в таком положении. Он думал о чем-то, бегал взглядом по фигурке девушки — его зрачки немного подрагивали, отчего мир на секунду скручивался. Сжимает ладонь в кулак. Так, будто нет разницы, чем закончится этот разговор. Если в чем-то убеждена, то пытаться спорить с ней – дело проигрышное, а убеждена в том, что лучше просто уйти… пока пока не навредила себе, пока еще может, поскольку в ней сейчас боролись ангелы и демоны. Он принимает удар как настоящий мужчина, Боже упаси неволить синьорину, даже если отвержен и лишен возможности говорить с кем-либо, кроме себя самого, если небо с каждой секундой словно опускается все ниже, давит и принуждает согнуться пополам, ссутулиться, как будто больно, как будто все-таки невыносимо устал. Наверно, станет ухмыляться, даже с дулом между глаз, играя своим превосходством над палачом. Тридцать минут спустя смотрела снизу вверх — призрак на фоне черной каменной кладки — и ощущала досаду на саму себя. Кто победил : Джулиано или она ? Вопрос, который и хотела и никак не могла решиться задать. Придушенное и жалкое звучание собственного голоса заставило стиснуть зубы, чтобы сдержать ругательства. Эти их горячие взгляды, прожигающие и оставляющие ожоги, зудят, болят и хочется расчесать, лишь бы убрать ноющие волдыри. Безмолвные диалоги, отпечатавшиеся в радужках, прилипающие по ту сторону век. Честно ответила на вызов судьбы и разбила его на его же условиях, но при том оказалась раздавлена своими невесёлыми мыслями: хитрые змеи и жалящие скорпионы побеждали, и нет оружия, чтобы им противостоять. Если бы она могла действительно помочь бедняге... но в бесплодных попытках лишь способна ранить, да и идеи оценивала совсем не трезво. Когда она уходила, то попала в новую передрягу. Узкий коридор уводил вниз, хоть и должен был вести наверх. Неожиданно раздался треск, и нога девушки провалилась в ступеньку. И тут погас заряд телефона. Нога ее застряла в глубокой деревяшке слишком крепко, и вдобавок какая-то острая щепка распорола чулок и впилась в ногу. Кровь стекала по ее ноге теплыми струйками, что почему-то неприятно холодили кожу. Боль постепенно нарастала, становясь все более невыносимой. Чеки пыталась цепляться пальцами за верхнюю ступеньку – та с треском провалилась вниз, девушка едва сумела вытащить щепки из рук, теперь тоже исцарапанных. В голове царил хаос. Стыд, страх, паника – все смешалось воедино, в жуткую паутину, подобную паутинам, что плетут тарантулы, только куда страшнее. Билась в этих сетях, отчаянно пытаясь вырваться, но ее попытки были ничтожны, ведь ни одно насекомое не было в силах порвать свои сети. — Да-да, мы встретились не зря! — ямочки на его щеках проступили сильнее, развёл руками, наклоняясь над случайной ловушкой. — Если юная Мадонна позволит… Похоже, он умел уговаривать и успокаивать.