Призрак и ведьма

Любой рассказ строится по одним и тем же давным-давно определенным правилам: сначала завязка, затем развитие сюжета, набирающее обороты с каждым предложением — приключения, любовные истории, разгадки страшных тайн, побеги от врагов, битвы и поцелуи... Все это доходит до пика, до кульминации — и читатель может перевести дух и успокоиться — больше ничего страшного его не ждет, история плавно бежит к своему окончанию. За страхами, страданиями, войнами, страстями с определенностью последует развязка, завершение, конец... Обычно соотношение этих частей выходит в пользу действия, увлекательного, напряженного сюжетного развития, но в случае Джулиано все не так. Роман о прошлом дошел до кульминации тогда, когда понял, кем стал, склоняясь над телом убитой мною девушки в черном мертвом саду, полном запаха смерти и роз. Дальнейшее существование — это вечный эпилог, который не кончится никогда, как не кончится и само проклятие, данное по таинственным грехам. Нет, не испытал особых мучений, не захлебывался в агонии. Первое время не совсем понимал, кто он. Как кожа немеет и отмирает после слишком тяжелой травмы, не способная больше воспринимать боль, ощущать хоть какое-то внешнее воздействие, так и часть души омертвела и потеряла чувствительность и память. В каком-то далеком и неважном уголке потом билась мысль о том, такие, как он теперь, не могут спать — даже этот способ забыться хоть на несколько часов не доступен, но когда способность видеть, слышать вернулась, показалось, что пробудился от долгого черного сна. Надписи, выведенные огромными готическими буквами прямо над куполом поучали юных и немощных, девиц и старух, братьев в рясах и кондатьеров, напоминая, что христианину более подобает готовиться к кончине, нежели удовольствия пофанфаронить, с восторгом и упованием ожидания следующего утра. В ту эпоху, а, вероятно и он сам, убивали без всякой жалости, следили за мудреными аллегориями поэтов и желали во что бы то ни стало знать, какова собой была легендарная Беатриче, содрагались при мысли о бедах влюбленных Полента и Малатеста или хитро улыбались, потому, что несколько Пап должны, оказывается, попасть в восьмой круг Ада — в ров, отведенный для святокупцев, симонистов. Растерянный, потрясенный и дикий глядел на солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь узенькие щелки окошек под самыми сводами, щедро осыпавшие золотыми пятнами это сборище людских бед, хотел вырваться из гнетущих объятий смерти. Легкий на ногу, как молодой олень, почему-то представлял себя молодым, взлетел по лестнице, бодро толкнул дверь, но ничего не вышло, не получалось даже потрогать. Затем позади хлопнула иная дверь, и в комнату вошел кто-то еще. Он обернулся, чтобы поздороваться, однако незнакомец — усатый господин с толстой цепью на плаще — не обратил на него внимания (что было очень грубо). — Сеньор! — оскорбленно окликнул, всё еще надеясь, что невежа просто страдает тугоухостью. Но, как выяснилось минутой позже, хоть губы его приоткрывались якобы для вздоха, но движение их было столь же безжизненным, столь же бесстрастным, как трепетанье листьев на ветру. Ответа не последовало. Незнакомец сделал пару шагов назад, жмурясь, пятясь, как от чего-то страшного, капли пота почти сразу потекли по лысой голове, а его богатые одеяния показались слишком тяжёлыми и неуместными, вытащил за рукоять меч. С лёгким звоном орудие покинуло ножны, и клинок прошел по челу Джулиано – в тяжком страдании он шарахнулся прочь, потому что его было видно, видно сквозь отражение. Как если бы сам был полупрозрачным. Как если бы... Умер. Умер. Мёртвый! Он выпрямился, посмотрел на свои руки, глаза, нос, уста, шею. Узнавание и отрицание мешались с той яростью, с какой бродит и кипит море страстей, когда ему некуда излиться, как оно переполняется, как вздувается, как рвется из берегов, как размывает сердце, как разражается внутренними рыданиями в безмолвных судорожных усилиях, пока, наконец, не прорвет свою плотину и не разворотит свое ложе. Попытки гибнущего рассудка защититься от этого кошмара не помогали, пульсирующая в висках бессмысленное, исступленное: «Это не я, меня здесь нет, это происходит не со мной!» не работало. — Господи! — шептал он. Подобно ночной птице, вспугнутой и преследуемой среди бела дня оравой ребят, не понимал более, где он, что с ним, грезит он или видит все наяву. Не имея сил плыть против течения, пролжал существовать в каком-то полубессознательном, больном состоянии. Вместо того, чтобы идти или бежать… просто взлетел ввысь. Внутренний взрыв отбросил к небу, навстречу жемчужно-белому свету, внезапно на секунду, как всегда, хлынувшему настоящим потоком из грозного ока, раскинув бесконечные лучи по всему широкому городу, превратившись в приливную волну невесомого расплавленного освещения, прокатившегося по всем созданиям и предметам, большим и малым. На темно-сиреневом небе уже горели серебряные звезды, с каждой секундой делающиеся все ярче, точно высасывая из солнца его угасающий свет. Узор был тем же, мог бы видеть… будучи телесным, но сами звезды изменились вместе с Джулиано: куда более яркие, полные белого огня, ледяные и ослепляющее прекрасные. Своим новым зрением отчетливо находил тонкие лепестки их лучей, окутывающую их голубоватую дымку, их разную величину. Он снова заглянул внутрь себя, и ему показалось, что едва ли не сошел с ума : буря, терзавшая с тех пор, как он потерял и надежду и спасение, не оставила в его сознании ни одной здоровой мысли, ни одного уцелевшего понятия. Казалось, весь его разум был повержен во прах и лежал в обломках. В городском храме царили пещерный мрак и тишина. В сумрачной глубине церкви мерцал большой серебряный крест, усыпанный блистающими точками, словно млечный путь в ночи этой гробницы. Высокие окна хоров поднимали над черными драпировками свои стрельчатые верхушки, стекла которых, пронизанные лунным сиянием, были расцвечены теперь неверными красками ночи: лиловатой, белой, голубой, — эти оттенки можно найти только на лике усопшего. Озаренные мертвенным светом островерхие арки окон походили митры погубивших себя епископов. Любой ужас в этом месте становился иллюзией, но главным кошмаром была личность Бога Воплощенного, позволившего создать эту конечную школу для тех, кто хочет заслужить право на вход в Его Рай. На фресках изображались миллион раз мелькавшие перед святыми и умирающими, вечно цветущие деревья и вечно благоуханные цветы, бесконечные хрустальные башни, населенные счастливыми существами, лишенными плоти, и, наконец, бесчисленные хоры поющих ангелов. Старая сказка. Слишком старая. Слишком часто рассказывали эту лживую сказку – о небесах с распахнутыми воротами, о Творце, озаряющем благодатью тех, кто карабкался по мифической лестнице, чтобы навеки присоединиться к небесным придворным. Буйный латинянин, в знак отчаяния порвал свои одежды от ворота до пояса, но сия выходка никак не изменила бедолагу: превратился в запаянное, прочное существо с цельной, страдающей душой, отлитое из одного куска. То держался гордо, то то проклинал весь свет, то самого себя, но не находил никакого выхода, не получал облегчения. Смеялся, смеялся, почти гоготал, словно один из дюжины чертей, наблюдающий за страданиями проклятых. Не то, чтобы сейчас сам не все сто процентов походил на пропащего в море из лавы и серы, но что-то рядом стоящие с этим было. И обреченно хохотал, тем самым дьявольским смехом. Тем самым, от которого закладывает уши. Даже не заметил, как один из священников, не принимавший участия в утренней мессе, внимательно скосился в сторону галереи, выражение у падре, тем не менее, осталось спокойным, постоял немного, затем перекрестился. В конце концов Джулиано перестал повторять свою импровизированную молитву и сполз вниз по стене, прижавшись боком к колоне, и тут же вскочил, ругаясь, — показалось, что невидимый серп рассек его пополам, и начал расползаться, словно слишком старая ткань. Сотни толпящихся в противоположном конце площади людей показались счастливцами. Небрежно попивали в тавернах прозрачное красное вино, закусывали свежими мясными пирожками, поглощали сладкие пирожные с кремом – делали все, что так естественно! В лавках и на рыночных прилавках были выставлены товары : стеклянная посуда, включая всевозможных цветов кубки, маленькие статуэтки, изображавшие животных и людей, и великое множество разнообразных сияющих гладких безделушек. Там же продавали и восхитительно яркие, потрясающей огранки бусины для четок, и великолепные кружева с изящными, утонченными узорами, а иногда даже с белоснежными изображениями колоколен и домиков, выполненными очень тщательно и досконально, вплоть до окон и дверей. Попадались лавки, торговавшие исключительно специями, лавки, где продавались лекарства и микстуры, бронзовые статуи, львиные головы, фонари и оружие. Встречались и торговцы тканями – восточными шелками, тончайшей шерстью удивительных тонов, хлопком, льном, отличными образчиками вышивки и разнообразными лентами. Нашел громадное зеркало в полный мужской рост, и несколько раз подолгу стоял перед ним, время от времени поворачиваясь или касаясь себя, поскольку фигура была единственным, что он мог потрогать, ощущая текстуру, а не только смутный холод или жар. Он сделал три вывода. Ран или каких-либо серьезных увечий у него не было, допускал, что преставился от какой-нибудь постыдной и безобразной хвори. Да, постыдной! — в его возрасте, в возрасте искателя приключений, можно было или геройски пасть за Отечество или за расположение дамы несравненной красоты, но ни как не отойти в своей кровати, чтобы мечты, и расчеты, и честолюбивые притязания, все стало прахом. «Джулиано!» — прозвучало эхом в голове. Иногда возвращались тревожные воспоминания, но почти сразу рассеивались как дым. Огонь, полыхавший в сознании, прежде опалил глаза, словно выжигая с сетчатки, уничтожая образы. Время перестало быть временем и никогда больше им не будет. День уже не день, а ночь – не ночь. Собственная участь представлялась исключительно ужасной : быть лишенным всяких прав в материальном мире, но оставаться в нем, сидеть на земле или на краю ступеней, скорчившись в три погибели, чтобы прохожие не задевали его длинные ноги. Сидеть вот так, не чувствуя ничего, кроме пульсирующей вокруг жизни, глухим эхом отдающейся в заполнявшей пустоте своим резонансом. Нет, конечно, во Флоренции, Болонье, Пизе встречались другие привидения, загробные скитальцы, но плохо слышал, когда они оказывались рядом, с трудом мог разобрать полустоны, лишь звук исчезающей иллюзии, шелест незримых крыльев, словно отделен от них мутным стеклянным колпаком, который не позволял толком рассмотреть их, различить их черты. Справились ли другие лучше? Получили ли они утешение? Или они кричали на исходе, который сам переживал не имея возможности вырваться, – останки в переулках или на далеких крышах? Нет, они приходили и уходили, какой бы ни была их судьба. Интуитивно понимал, что сотни и сотни подобных ему бесплотных гостей коротают свой век в забвении, не видимые никому, не знаемые никем. Его не устраивала подобная доля, вообще склонен был считать себя непобедимым. С краской нетерпеливого азарта учился трогать вещи, забираясь в дома: сдвигать пергамент, продавливать ямочку в чьем-нибудь покрывале. Долго, очень долго ничего не выходило: кончики пальцев проходили сквозь предмет, словно их и вовсе не существовало. Но, когда минуло несколько недель, и совсем потерял надежду, к нему пришла блестящая мысль: что если попытается направить в это прикосновение не только свое желание сдвинуть предмет, но и другие, куда более сильные чувства: гнев, боль, сожаление ? Он прищурился, замирая, как бы натягивая лук, собирая свое намерение в один тугой узел. Затем он опустил руку и сделал короткое скользящее движение вперед. Ничего не случилось: пальцы проходили так, словно были из воздуха. Он глубоко вздохнул, несуществующая память стала наркотиком. На короткие мгновения она позволяла забыться, утонуть в теплом океане свободы, забыть о том, что происходило в новой реальности. И чем прекраснее был этот душевный порыв, тем сильнее возвращение к непроглядному мраку, тлену, одиночеству... Боль. Ему так сильно хотелось справиться с этой болью. Опустил руку и сделал еще один выпад, заставив притянуться круглую монетку — ее хозяин бестолково вертелся. С годами его таланты возросли, обратился стихией, мог сотрясать здание – интересное достижение даже для стен в восемнадцать дюймов толщиной, с нетленными кипарисовыми подоконниками. Вся Европа находилась в состоянии трансформации. Торговля и процветание вскормили искусство и культуру – подобно тому как это делали в прошлом королевские дворы, соборы и монастыри. Кипящая энергия этого процесса превосходила самые смелые ожидания. Как яснее выразиться? Эра процветания, эра торговли и банков. Какая сложность, какие необъяснимые сочетания, какая странная тематика ! И каждое лицо неотразимо, каждый силуэт выписан с чувственностью и изяществом. Старое искусство церквей и монастырей такого не допустило бы. Подобные плотские мотивы были строго запрещены. Открывались дюжины чудес: смертные живут теперь не ради блеска войны, что они познали прекрасные вещи, ранее доступные лишь богачам, а теперь принадлежат всем. После темных веков появился новый свет, свет разума, новой этики и неподдельного сострадания, и он не только освещает, но и согревает. Не думал, что может стать еще хуже, но стало. Время залечивает любые раны. И развеивает любые страхи. А с ними вместе – и последнее, что оставалось у Джулиано человеческого. Ведь мечтать умеют только люди. Ему оставались только годы, проведенные в спасительной тени лесов или мрачных лабиринтах пустынных заброшенных улочек провинциальных городов, бесконечные битвы с инфернальными тварями со звериными пастями — по непонятному стечению обтоятельств видели, чуяли друг-друга — погони и бегства. И тогда повстречал Ее. Мечту, стоящую самой безумной веры. Негромкий, почти детский голосок Франчески как нельзя лучше сочетался с хрупким телом в свободном красном платье без пояса, изящными складками прикрывающее ее маленькую грудь и тонкие бедра. Рот ее походил на настоящий бутон. Но она умна, независима и неукротима. Что еще сказать о ней? Что девушке таится сила мистика и провидца, которую не желела признать ? Он был тосканец, а следовательно, способен на любые подвиги, лишь бы блеснуть перед женщиной, способен легко увлечь ее и, незаметно, увлечься сам. В то же в душе и по крови и играл с судьбой, как играют на повышении биржевого курса.