Дом, в котором...

      Серый Дом оказался дружелюбным, хоть и странным. В первый день моего приезда в глаза бросились стены. Сначала они казались маленькими и тесными, залепленные различными надписями, рисунками. Кое-где уже осыпалась штукатурка, оголяя раскрошенный цемент. Но чем дольше я шла по темному коридору, тем больше и шире становились стены. Они росли прямо на глазах, словно великан проснулся и расправил свои плечи. НАВЕДУ ПОРЧУ НА ВАС И ВАШИХ ВРАГОВ! УМРЕТЕ В СЧАСТЬЕ И МУКАХ! Никого не люблю и не прощаю. Труп не сжигать! Из костей сделать памятник! Результата нет. Стук.       Кому понадобилось, чтобы на него навели порчу, даже если в комплекте идут враги — не понятно. Но очень таинственно и эффектно. И таким был весь Дом. Имена здесь не имели значения, как и твоя прошлая жизнь, но если ты умеешь играть на гитаре и в шахматы — плюсик в карму. Чтобы тебя поняли не обязательно говорить мысли вслух или напрямую, здесь вообще все очень любили загадки и витиеватые обороты речи. Учеба точно так же не являлась обязанностью, да и учителя представляли из себя жалкое запуганное зрелище, но значение выражения «Aestas non semper durabit: condite nidos» должен был знать каждый.       Комната, в которую меня поселили, называлась Четвертой. Были еще Птицы, Крысы, Псы и Фазаны, и не очень ясно, что появилось раньше — имидж или название, обязывающее выглядеть определенным образом. Почему у всех были названия, а у нас нет — я тоже не понимала, но и спросить не решалась. Потому что возникала угроза назваться какими-нибудь Рыцарями или Старыми Путниками, или, еще хуже, Кровожадными Слепыми Убийцами Бродящими по Топкому Болоту и Пускающими Кровь Всякому Неосторожному Прохожему, а учитывая разговоры Волка и Табаки — все шансы имелись.       Шакал, как я поняла, был главным сказочником всего Дома. Любой вопрос он воспринимал как вызов его таланту сказителя, поэтому его ответы очень походили на пророчества индейцев. Однако мне он понравился. Табаки всегда отвечал на мои вопросы и первые дни был незаменимым экскурсоводом, проводником, советником и еще кучей людей в одном флаконе. Ему единственному я не боялась задавать самые нелепые вопросы, потому что после сокрушительного Детка, да откуда же ты пришел к нам, вот молодежь пошла, всему учить надо, на пальцах разъяснять — он всегда давал ответ. Даже сверх того, что я спрашивала изначально.       Волк — еще один любитель фантастических рассказов. Только его игра в рыцарей и чудовищ действительно выглядела игрой. В первый же день мы умудрились поссориться, из-за того, что я как-то неправильно учила его играть на гитаре. Хотя я и сама играю «по наитию», все же решила яростно отстаивать свое умение перебирать пальцами струны. В итоге мы сошлись на том, что я просто не умею учить. Шакал разразился пятиминутной речью о том, как сложно быть учителем, какой талант и способности нужно для этого иметь, вот взять меня, например… И так далее. Зато после из нас получилось чудесное трио: Табаки гремел гармошкой, Волк горланил песни о каких-то Темных Временах, очевидно подразумевая Средневековье, а я пыталась подстроится под них, тренькая на гитаре. Не понравилось, по-моему, только Лорду, демонстративно уехавшему из спальни, не забыв громко хлопнуть дверью.       С ним, кажется, единственным я не успела перекинуться даже парой слов. Зато успела получить по носу за то, что совершенно случайно решила выпить кофе из его чашки. Кофе. Бодрящий напиток шоколадного цвета и с горьким вкусом. Когда все в четвертой дружно сделали глоток, занимаясь каждый своим делом, я смотрела на мутную ароматную жидкость у себя в чашке и не верила своему счастью. Не то что бы целью моей жизни было попробовать кофе, но я слишком хорошо помнила сладковатый запах жареных орехов. Именно так пах кофе в термосе у папы. Странно, никого из них я не помню, а металлический термос с синей резинкой посередине — помню. Я поднесла к губам чашку и сделала глоток. Тепло пронеслось по моей груди и укрепилось внизу живота. Я снова глотнула этот опьяняющий напиток, на этот раз подержав его во рту чуть дольше, запоминая и смакуя. Как раз в тот момент, когда я с наслаждением цедила кофе, Лорд и застал меня. Эту секунду, за которую он, в буквальном смысле долетел до меня, я запомню на всю оставшуюся жизнь. Лорд только заехал в спальню, безупречный, как всегда, волосы вьются, глаза блестят. И в мгновение его лицо искажается зверской гримасой, а я больно ударяюсь головой об пол, нос вдавливается куда-то вглубь черепа. Скорчиваюсь в луже кофе, зажимая кровоточащий дыру вместо носа. Так мне, по крайней мере, кажется. Черный заботливо поднял меня и помог обработать увечье, любезно просветляя, из-за чего, собственно, весь сыр-бор.       А в остальном мое пребывание в Доме казалось чем-то невообразимо прекрасным. Здесь не было никаких правил и белого цвета, никаких обязательных процедур, и совершенно никто не следил, как проходит твой досуг. Запах сигарет, горячая вода через раз, дымящийся кофе и свобода мысли. И никто не лезет в голову, вскрывая череп, читая и переиначивая мысли. Дом казался раем.       Неуютно было в компании Сфинкса и Слепого. Они оба что-то чувствовали, хотя совсем в наглую и не внюхивались в каждое мое движение. Мне так казалось. Но было совершенно очевидно, что рано или поздно мне придется рассказать сначала им, а потом, возможно, и всей стае. Тогда мое дальнейшее пребывание в Доме будет зависеть не от меня. От таких мыслей сердце холодело и резко сокращало количество ударов в минуту, а виски наливались тупой болью. В любом случае, туда, откуда еле вырвалась, я никогда не вернусь. Лучше стащить бритву у Крыс и порезаться ночью на перекрестке.       Я как раз представляла, как бритва плавно входит в шею в место, где предположительно находится сонная артерия, когда моего плеча коснулась ледяная рука. Я вздрогнула и резко обернулась. За моей спиной сидел на подоконнике Слепой.       — Не передашь сигареты?       Вопрос был самый обычный, но я на несколько секунд впала в ступор, растекаясь в его мутных зрачках. Пару раз моргнув, возвращая способность двигать конечностями, я отложила книгу и взяла со стола белую коробочку, передавая ее в руки Слепому, который бы мог не только самостоятельно ее найти, но и наверняка безошибочно определить кто ее брал в руки пару часов назад. Слепой был жуткий. Жуткий именно тем, что его способности слишком явно выходили за рамки обычного человека, хотя вел он себя так, словно это в порядке вещей.       Я сумасшедшая, псих, но людей вижу и их внутренности тоже. То, что скрывалось за черными сальными волосами и тощей грудной клеткой не было просто человеком. Даже не сильным человеком и не сверхсильным сверхчеловеком. Но думать о таком слишком долго нельзя. Когда-то я не знала этого и думала обо всем и много. Но теперь понимаю, что есть грань, зайдя за которую рухнешь вниз. Если повезет, переломаешь кости и рассудок. В наихудшем варианте — сдохнешь. Поэтому поспешно отворачиваюсь, утыкаясь в книгу. Страницы поют о рыцарях и чуме. Очень старый учебник по истории, но интересный. Скорее всего это Волк его взял из библиотеки, подкрепляя свои фантазии достоверными фактами.       Но читать не получается. Глаза упорно разворачиваются на сто восемьдесят градусов и утыкаются в Слепого. Вожак четвертой. Единственный, перед кем я могла бы ходить голышом и с волосами до пола, но отчего-то делать такого не хочется. Он выдыхает серый дым. Дым обращается в туман и ползет по комнате, заволакивая свет, энергично качающего головой Лэри в наушниках и широкие ноги Черного. Отделяет меня от всех, захлопываясь над головой, словно ловушка.       Резко встаю и вылетаю в коридор. Я параноик. Скорее всего, ничего из того, что мне показалось — не было. Хочется верить. В коридоре шумно и многолюдно. Отключаю способность мыслить, наполняя голову посторонними криками и разговорами.       Коридоры в Доме — странное явление. Иногда кажется, будто народу в них всегда больше, чем должно быть на самом деле. Я даже специально считала людей в столовой, прикидывая, равняется ли их количество количеству людей в коридорах. Но равенства не получалось. Возможно, дело было в надписях, которые сами по себе казались отдельными людьми: что-то кричали, спорили, сталкивались и налезали друг на друга.       Сжатую толпой, меня неожиданно вынесло к Сфинксу. Я столкнулась с ним, поэтому успела раз десять извиниться, надеясь, что вторым Лордом он не окажется, прежде чем заметила, что он не один. Высокий длинноволосый вожак Птиц, облаченный в вечный траур с тенью, про которую в Доме ходили легенды, а в столовой для нее ставили отдельный стул. Если верить сплетням Лэри, Тень — мертвый брат вожака. Хочу поздороваться, но слова застревают в горле, потому что неожиданно понимаю, что забыла, как зовут спутника Сфинкса. Мысленно хлопаю себя по лбу и все же говорю, надеясь, что кличка вспомнится потом:       — Здравствуйте.       Сфинкс сокрушенно вздыхает:       — Про тебя пора писать отдельные книги. Великий и ужасный Папа Птица! Кто заглянет ему в глаза, у того сгниет и отвалится язык.       Папа Птица смеется.       — Это ваш новенький? Убица Крыс?       Мои щеки начинают полыхать, а руки чешутся, мечтая придушить Шакала за словесное недержание.       — Просто Кот, — бормочу я, все еще силясь вспомнить имя вожака Птиц. И от этого щеки, разумеется, загораются еще ярче. Не звать же его Папой. Не те отношения пока. Вожак опять посмеивается:       — Вряд ли Рыжему бы понравилась такая кличка. Не много ли котов у вас собралось? — И теперь они смеются со Сфинксом вместе, — Не хочешь ли прогуляться в гости к Старому Папе? Мои Птички приготовили отменный ликер.       Смотрю на Сфинкса, ожидая какого-то знака, мол «свали отсюда» или «не смей отказывать вожаку», но он просто смотрит. В его взгляде я вижу непринужденную расслабленность, словно он позволяет решить все самой. Но это только кажется. Сфинкс чего-то ждет от меня. Может, какой-нибудь ошибки, просчета… Молчание затягивается. Надо решить. В моем случае — решиться. Что ж, если опять верить сплетням все того же Лэри, то Птичье Гнездо — весьма занимательное место, где покойников хоронят в горшках, а их черепа висят под потолком вместо лампочек. Так что я соглашаюсь, надеясь, что кличка вспомнится как-нибудь сама, а хваленый ликер не окажется отравой. Потому что один раз я видела, как Шакал что-то старательно переливал из бутылки в бутылку, при этом насвистывая странный мотив, напоминающий песню за упокой. Когда он закончил шаманить, гордо объявил, что создал новый рецепт приготовления Хвойного. Что это и можно ли это держать в одном помещении с людьми я не поняла, но, судя по восторженным возгласам Волка и одобрительному посвистыванию Слепого можно сделать вывод, что случилось что-то хорошее. Если не брать в рассчет визгливое «кошмар» Лэри и странный обречённый вздох Черного.       Дальше мы идем втроем, и это разительно отличается от одиночных прогулок. Во-первых, когда я одна, то скорее подчиняюсь всеобщему течению, чем иду куда-то конкретно. А сейчас мы идем против течения, которое уважительно расступается перед вожаком и Сфинксом, «выше которого только Слепой, выше которого только крыша Дома и ласточки». И тут я полностью доверяю мнению Лэри.       Комната третьей и вправду оказалась мрачной. Вся зеленая, на подоконниках, полках и вообще на любой поверхности стоят горшки с растениями. Пахнет сырой землей, дождевыми червями и немного грибами. Я глубоко вдыхаю в себя зеленый воздух, чувствуя, как грибные споры и пыльца растений проникает в мои легкие и расцветает там. Приятное щекочущее ощущение. Я не удержалась и три раза подряд чихнула. Сразу же ко мне потянулось две руки с носовыми платками. Удивленно разглядываю двух тощих парней, услужливо протягивающих не первой свежести тряпочки. Папа Птица шикнул, и их словно ветром сдуло.       — Иногда их услужливость граничит с неприятной навязчивостью, — сокрушенно произносит вожак, — пугают новеньких, а потом к нам никто в гости не заходит. И мы покрываемся плесенью в одиночестве.       — Ты бы предпочел, чтобы плесенью покрылся весь Дом? — фыркает Сфинкс, но Папа лишь опускает глаза и садится на пол. В руки к нему тут же приземляется горшочек с кактусом и стопка карт, рядом водружается мутно-зеленая бутылка и три ржавые кружки. Мы со Сфинксом устраиваемся рядом. Он — привычно и легко, я — стараясь не задеть никакие горшочки. Почему-то вдруг ощущаю себя неуклюжим толстым медведем. Протягиваю руку, принимая кружку с, видимо, ликером, хотя по запаху это напоминает очень сладкий сироп, залитый приличной дозой медицинского спирта. А, может, так и должен пахнуть ликер. Я никогда его не видела и уж тем более не пробовала. Чокаемся «за встречу», и я делаю маленький глоточек.       Вообще-то, напиваться мне нельзя. Во-первых, я никогда этого не делала и даже представить не могу, как буду вести себя. Из первой причины вытекает вторая: если я вдруг начну болтать о себе в женском роде — появятся вопросы. Однако даже после маленького глоточка глаза вываливаются из орбит, а в груди разгорается пожар. Очень похоже на ощущение, когда об тебя тушат сигареты, только площадь ожога больше и внутри. Прихожу в себя от того, что Стервятник (вот я и вспомнила кличку) обеспокоенно трясет за плечо. Поднимаю руку и качаю головой, мол, все в порядке, хотя это совсем не так. Перед носом появляется протез Сфинкса с сигаретой.       — Закури, — сочувственно советует он и продолжает, пока я отчаянно давлюсь дымом (курила я столько же, сколько и пила, то есть — нисколько), — не стоит принимать из рук Стервятника все подряд. Иногда лучше просто отказаться.       Он в чем-то прав. Однако, жить вообще вредно, а Стервятник вряд ли отравил бы меня. По крайней мере, специально — точно нет. Пока я медленно прихожу в себя, откашливая остатки дыма, они раскладывают карты. Играем в покер. В который я совершенно не умею играть. Подозрительно многое я не умею делать. Пить, курить, в покер играть. И на что были потрачены мои лучшие годы? Но уже спустя час я начинаю входить в азарт, смеяться и даже пытаюсь выработать какую-то тактику. Новичкам, как говорится, везет, так что выигрываю у Стервятника кактус и старую монету на цепочке, которая, по его словам, «дымится от проклятий». И тут же несколько раз сама проигрываю. Дать Стервятнику мне нечего, но он не в обиде. Просит ремень от моих штанов, утверждая, что это «покроет все мои долги». Я с каким-то щенячьим восторгом стягиваю с себя ремень и продолжаю играть. Мне необъяснимо весело. Хочется постоянно смеяться и всех расцеловать. Первое я не сдерживаю, со вторым неосуществленным желанием приходится мириться.       — Смотри-ка, Стервятник, от твоих настоек крышу сносит. Может, ты зря его позвал? — это, разумеется, Сфинкс возникает. Я протестующе мычу и залпом выпиваю полную чашку ликера. К желанию смеяться и целоваться прибавляются веселые огоньки по всей комнате. Преимущественно они собрались на лицах моих собеседников. На Стервятнике они желто-синие, на Сфинксе красно-зеленые. Желто-синие огонечки зашевелились:       — Отчего же, очень милый мальчик, быстро всему учится.       Лицо расплывается в довольной улыбке, она ползет и ползет, касаясь кончиками ушей. Теперь у меня нет лица — одна сплошная улыбка. Чтобы показать, насколько я согласна с Папой энергично киваю. От этого огоньки перемешиваются и трясутся. В кружку кто-то незаметный доливает сладкое пойло. Желая произвести еще большее впечатление, снова вливаю все содержимое чашки в себя. Цветастый вихрь из огоньков стремительно кружится вокруг меня, за спиной Стервятника вырастает его собственная ухмыляющаяся тень.       Не помню, как точно все закончилось, но, когда мы со Сфинксом ввалились в комнату, встретили нас не очень радушно. Сфинкс утверждает, никому не позволено оскорблять семейство кошачьих, то есть меня и его, а любой, кто осмелится на нас хоть пальцем ткнуть, будет проклят моей волшебной монетой. И мы валимся на кровать. Точнее, валится он, а мне еще предстоит проделать путь наверх. Я не уверена, что проделала его самостоятельно, но точно помню, что назвала Черного хмурой тучкой и забрала его одеяло. В засыпающем сознании мелькает мысль, что я забыла свой выигранный кактус у Стервятника.       На следующий день я подскакиваю на кровати и панически озираюсь по сторонам. В голове парад всех возможных барабанов, глаза болят и щиплются. Мне страшно, потому что я не уверена, что абсолютно точно говорила о себе в мужском лице, но еще мне безумно радостно. Голова и глаза пройдут, но я в первый раз напилась. Это подразумевала Фея, когда говорила про нормальную жизнь? Покер, странный ликер и абсурдные разговоры? Если да, то я, наверное, сопьюсь до чертиков и проиграю все свое несуществующее состояние. В макушку ударило током и я, шипя, повалилась на кровать. С другой стороны, помру от беспробудной пьянки гораздо раньше, чем от нищеты.       Повалявшись еще на кровати, я все-таки решилась спуститься. Никто особо не обратил на меня внимания, только Шакал радостно поинтересовался, умираю ли я или уже разлагаюсь, а потом предложил «верное средство» от похмелья. При мысли, что мне опять придется что-то вливать в себя, тошнит и я еле успеваю добежать до туалета. Меня выворачивает наизнанку до тех пор, пока не начинаю плевать собственные кишки. Тогда удовлетворенный пыткой организм расслабляется. Даже голова затихает.       — Здорово тебя тряхнуло.       Я в ужасе оборачиваюсь и вижу Сфинкса. Он выглядит как обычно, свеженький и брутальный. Ощущаю укол зависти. Он же явно выпил больше меня. Тут закрадывается подозрение, с чего это он вдруг решил полюбоваться на меня, самозабвенно целующуюся с унитазом. Сердце падает в старый и ледяной колодец, а живот скручивает новый приступ тошноты. Смотрю в его зеленые глаза, а он смотрит в мои цвета паники. Ничего не происходит. Он не говорит никаких фраз из серии «вот ты и попалась» или «птичка загнана в клетку», просто смотрит, но уж лучше что-нибудь сказал. Он догадывается, но я не уверенна или мне хочется быть неуверенной, жить в иллюзии того, что все идет так, как надо. Не знаю, сколько времени мы гипнотизировали друг друга. Зеленые глаза Сфинкса заполняют все пространство, вытесняя пожелтевший кафель и грязные раковины. Я иду по зеленой чаще, путаясь в траве, пока не сталкиваюсь со свои отражением.       Отшатываюсь и часто-часто моргаю. То, какое мое отражение в его глазах говорит о многом.       — Чего ты ищешь, Сфинкс? — стараюсь спрашивать как можно непринуждённей, но голос ужасно сиплый, горло саднит из-за рвоты. Интересно, что он ответит? Но Сфинкс молчит. Смотрит. Как-то отрешенно, гуляя мыслями совсем в других местах. Наконец вздыхает, пожимает плечами и уходит.       Старательно отскребаю тело от пола и встаю под ледяной душ, хотя некоторое время этого не замечаю, пока большие пальцы на ногах не начинают болеть, а зубы не стучат, угрожая осыпаться. Но даже под горячей водой меня продолжает трясти. Не уверена, что он специально поджидал меня в коридоре, но напоил меня точно не случайно. Пытаюсь вспомнить, действительно ли он пил, но в голове летают карты, ползают болотные черви и льется ликер из мутно-зеленой бутылки. Может, Стервятник и не был с ним в сговоре, но идти забирать выигранный кактус желания нет. Почему-то становится обидно, хотя требовать честности от тех, кому сама врешь не очень правильно. Мне ни капли не стыдно за свою ложь. Я просто хочу самую обычную жизнь со смехом, пьянками и друзьями, хочу, чтобы они любили меня и верили мне. Могли положиться на меня, а я на них. Стекаю на грязный кафель, смешиваясь со слезами и горячей водой.