Дом, в котором...

      Я не очень хорошо разбираюсь в вопросах морали, доблести, чести и прочем, наоборот, стараюсь защитить сперва себя, а остальные когда-нибудь потом. Если это потом вообще наступит. Поэтому, когда из Сфинкса впервые при мне вылезло чудовище, выкинувшее Лорда из коляски, я просто испугалась. За себя. Ведь всего несколько дней назад это же чудовище разрешило мне остаться. И первые мои мысли были не о том, какого же Лорду ползать в грязи на глазах у всего Дома, уворачиваясь от пинков в тяжёлых ботинках, а о том, что это чудовище обратит свой взор на меня. И передумает. Или решит причинить боль, а боли я боюсь почти также сильно, как возвращения в Белый дом. Но чудовище словно ослепло для всех, кроме Лорда, продолжая своё грязное дело. Оно вытряхивало его из коляски будто тряпичную куклу, будто настоящими сильными руками, пинало, топтало, выплёвывало ехидное «давай поползаем, принцесса», не зная ни жалости, ни сострадания, становясь таким невыносимым и противным, что даже Толстый притихал, пугался и прятал глаза в крючковатых пальцах.       А ночью просыпалось совсем другое чудовище. Пока ещё слабое, неповоротливое, но не менее жестокое и более злое. Его я распознала не сразу. Сперва всеобщий страх терялся в моих собственных кошмарах, пока я не поняла, что душный спёртый воздух заворачивается коконом не только вокруг меня, но расползается по всей спальне, заставляя покрываться липким потом и замирать, прислушиваясь к каждому шороху. Все не дышали, слабо прикрывали глаза и были готовы в любой момент вскочить и не дать случиться страшному, непоправимому и до ужаса логичному.       Но даже бессонные ночи не прекращали того, что происходило днём. Чудовище ненадолго притаилось лишь однажды, когда Лорд схватил в столовой нож и под Крысиный визг и песнопения Табаки попытался отрубить ему голову. Горбач и Чёрный вовремя среагировали. Я же замерла и вцепилась в стол, до скрежета стиснув зубы. Всего лишь сторонний наблюдатель. Это не моя проблема. Но когда чудовище с абсолютно непроницаемым лицом подняло на меня глаза — поняла, что в этой истории я на стороне Лорда. Нельзя уничтожать человека будто это такой эксперимент. Нельзя быть чудовищем и сохранять в своих глазах холодный рассудок учёного. Также как нельзя принять сторону конфликта и ничего при этом не делать.       Но страх был сильнее меня и моих шатких принципов. Пока Лорд падал — я шла рядом и смотрела. Кусала губы, сжимала кулаки и по крупицам собирала решимость вступиться, надеялась, что может хотя бы сегодня я не буду обычной собой, я не буду трусихой. Один и тот же сценарий, одни и те же мысли, спиралью заворачивались в голове, приводили всегда к одному и тому же ничего, пока в один день поток самобичевания, трусости, жалости и пустой бравады не прервался:       — Кот, будь другом, довези коляску до столовой.              В руках появляются холодные ручки чужой коляски.       — Чего?       Но чудовище не отвечает, слишком увлечённое страданиями другого. Никого из состайников рядом не было, только цветастый Табаки громыхнул где-то вдалеке. Коридор растянулся и опустел, исписанными стенами сталкивая нас троих, оглушая тишиной и изоляцией. Коляска из моих рук летит под ноги Сфинксу.       — Нет. — по коже пробегают мурашки от звука собственного голоса. — Я не буду этого делать. И ты тоже.       Сфинкс смотрит на меня. После такого взгляда полагается умирать долго и мучительно, но я встречаюсь с ним глазами, стараясь добавить своим побольше металла.       — А ты кто вообще такой, чтобы мне указывать?       — Никто. — честно отвечаю я. И удивлённо понимаю, что меня даже не трясёт. Только спине немного холодно.       — Бери коляску. — Сфинкс отворачивается к Лорду, нога с размаху утыкается в чужой бок.       Иногда лучше все же сначала подумать, а уже потом делать. С другой стороны, над этой ситуацией я думала слишком долго, а сейчас я просто злая. Толкаю Сфинкса. Прежде, чем успеваю продумать свои дальнейшие действия, его колено вышибает из меня весь воздух и отбрасывает к стене. Дышать трудно, больно, но уже не страшно. Встаю. Сфинкс оценивающе смотрит.       — Поблажек, — спокойно объясняет он, — не будет.       Понимаю, на что он намекает. Но вместо страха новой порции боли чувствую удивительное хладнокровие. Прыгаю на Сфинкса и заряжаю по носу, он кидается на стену, прижимая меня. Вцепляется зубами мне в плечо. Я визжу и царапаю его лицо и лысую голову, под ногтями быстро становится грязно, руки липнут. Наконец оттолкнувшись от стены, валю его на землю, размахивая кулаками. С удовольствием отмечаю, что его лицо разрисовано красными полосами, а из носа течет кровь. Но Сфинкс переворачивается и впечатывает меня в пол своим телом. Голова кружится, кровь заливает глаза, так что я плохо вижу, что происходит, тяжесть его тела мешает мне дышать. Сфинкс встает, я, пользуясь короткой передышкой, вытираю глаза рукавом, чтобы увидеть летящий на меня ботинок. Еле успеваю закрыть лицо руками, как чувствую невыносимую боль в руках, выполняющих роль щита. Пытаюсь встать, но меня пинают в спину. Зажмуриваюсь, хватая ртом воздух. Я проиграла. Это было очевидно и до начала драки, но Сфинкс обещал без поблажек. Поэтому сворачиваюсь в комочек, чувствуя, как его ботинки ломают мой позвоночник.       — Какого черта ты делаешь?! — все закончилось так же быстро, как и началось. Я не видела того, кто это сказал. Даже не смогла точно определить, кому адресована была реплика. Меня подхватили и поволокли в спальню. Это был Слепой.       Он буквально зашвырнул меня в комнату. Спина пульсировала и не сгибалась, из носа текла кровь, заливая руки и свитер, кружилась голова и тошнило. Меня схватили за шкирку и приблизили к оскалившейся пасти. Я видела Слепого преимущественно в спокойном состоянии, а потому мне всегда казалось, что сидящее в нем «нечто» никогда не высовывается наружу. Но я ошибалась. То, что стояло надо мной было монстром. Вместо мутных зрачков на меня отчетливо смотрели два ярко-зеленых глаза, могу поклясться, что они светились. Верхняя губа изогнулась, обнажая острые клыки.       — Какого. Черта. — рычало «нечто», — Ты. Делаешь?!       Окончание фразы он прокричал, казалось, так громко, что у меня зазвенело в ушах. В сердце впивались иголки с каждым ударом, дыхание перехватило, но взгляд я не отвела. Если отведу глаза — меня убьют. Но страх — мое привычное состояние. Чтобы сломить меня, надо что-то сильно крепче, чем простое запугивание. Звучит пафосно, но сейчас я наслаждаюсь своей ничтожной победой.       — Слепой оставь ее, она же девушка. — это говорит Волк. Меня отбрасывают на пол как мусор. Хлопает дверь, что-то неустойчивое падает. В Четвертой остаемся я и Седой Рыцарь.       Он молчит, пока обрабатывает мои «боевые увечья». На плече останутся два полукруглых шрамика. Что же, одним больше, одним меньше. В комнате странно пусто и тесно, словно уменьшилась она раз в десять. Парадокс. И сегодняшняя драка — еще один парадокс. После резкого выброса адреналина в голове удивительно проясняется и появляется много вопросов, которые, по-хорошему, должны были возникнуть гораздо раньше. Они вертятся, щекочут язык, но я молчу. Волк либо сам все разъяснит, либо я буду выуживать информацию по крупинкам из стайных разговоров. Если меня после такого не выживут. Или не закопают в горшке с кактусом, который я, к слову, все никак не зайду забрать. Как бы Стервятник не обиделся. Стараюсь сосредоточить мысли на теме вожака Птиц и подаренного кактуса, обдумываю, что сказать в своё оправдание и почему меня не было так долго, не позволяя себе размышлять о чём-то кроме.       Волк заканчивает меня латать и теперь просто смотрит. Я заметила это не сразу, а теперь чувствую стыд. Тоже хочу посмотреть ему в глаза, но дальше белой майки с желтым пятном на вороте не поднимаюсь.       — Ну и зачем? — вопросы у Волка, однако, не из легких.       — Ну… — мужественно начинаю я, — честь, долг, мораль, подними упавшего, не бей лежачего и так далее, и тому подобное…       — А тебе не приходило в голову, что это не твои проблемы?       Действительно. Спасибо, Капитан Очевидность. Приходило и не раз. И лучше бы он спросил, почему всё же вмешалась. Может, потому что когда-то я сама была тем самым лежачим. Или потому, что всем было пофиг. Каждый занимался своим делом. Как будто поведение Сфинкса не было чудовищным.       Волк прав, это не моя проблема. Отношения Сфинкса и Лорда должны были остаться между ними. Но дело во мне. Я дралась не со Сфинксом и не за Лорда, я дралась с чудовищем — за себя-прошлую, которую когда-то обидели, а она не смогла дать сдачи. Становится до слез обидно, потому что, получается, «отомстить» у меня в итоге не получилось. Вздыхаю. Теперь мне хочется извиниться и перед Лордом, и перед Сфинксом, а это отчего-то унизительно, даже практически пошло.       — А это давно они так? — набираюсь смелости и спрашиваю, хотя вопрос очень некорректный. Но Волк все же отвечает.              — До твоего прихода Сфинкс подвешивал его на перекладины у верхних кроватей и заставлял висеть. Это началось после того, как Лорд в ванной порезался.       Внезапно вспоминаются слова Рыжего: собирать по кусочкам. Теперь хотя бы это понятно. Бедный и несчастный Лорд потерял тягу к бренной жизни, а сердобольный Сфинкс возвращает ее, пользуясь весьма экстремальными способами. А я им просто помешала. Откидываюсь на кровать и закрываю глаза. Голова гудит, ссадины и укус болят, но это все ничего, это пройдет. Что делать, если меня из стаи выпрут? Возьму и попрошусь к Птицам. Умирать так с песней и в красивом месте.       — Никто тебя выпирать не собирается.       Ну вот, кажется, я снова говорю вслух. Что-то я совсем расслабилась. Если буду каждую свою мысль озвучивать — до старости не доживу, даже до двадцати одного. Мотаю головой и запихиваю саднящее чувство неловкости за драку со Сфинксом поглубже, обещая вернуться к этой теме однажды потом. Вместо хладнокровных зрачков Сфинкса вспоминаются совсем другие — и я уже сомневаюсь, а того ли я окрестила чудовищем.       — Слепой выглядел… — запинаюсь, подбирая слова, — он выглядел очень злым.       — Он выглядел настоящим. Опасным и жестоким. Ты же посягнула на его любимую игрушку. — Меня прошибает током. Зря. Зря я подняла эту тему, тем более с Волком. Он говорит плохие слова. Что-то скрывается за ними, но мне очень не хочется узнавать, что именно. Мне с головой хватает Сфинксово-Лордовской дилеммы.       — Посягнул. Это раз. И Сфинкс не игрушка.       — Сфинкс, может, и не игрушка. Слепому только объясни это.       — Хватит. — смотрю в желтые глаза Волка. Он злой, раздраженный, но не я причина, что тогда? Или, кто? Слепой и Волк. А связывает их Сфинкс. Одна дружба на двоих, одна стая на два вожака. Подскакиваю и трясу головой. Я не хочу продолжать думать об этом, слишком дурно пахнет.       — Ты ведь догадалась, да? — умоляюще смотрю на Волка, но он, словно не замечая, продолжает затягивать меня в болото зависти и чего-то совсем темного, — Слепой играет нами. Мы для него просто шахматные фигуры разной степени важности, но никогда не люди. Разве таким должен быть Вожак всего Дома? Ты ведь замечаешь это, Кот.       — Волк, прошу. Прекрати.       — Кот, нет. Ты не должна закрывать на это глаза. Ты ведь уже была марионеткой, так зачем снова становится послушной куклой в чужих руках? Двое — это не один!       — Заткнись. — я не кричу, но говорю твердо, желая поставить точку раз и навсегда. — Я не марионетка. И ты тоже. Просто завидуешь. Но меня сюда не впутывай. И прекрати обращаться ко мне в женском роде.       Встаю и запираюсь в ванной. Зеркальная я выглядит отвратительно. Синий вспухший нос и две торчащие ватки с подсохшей кровью. Правый глаз подбит и тоже посинел, левая половина лица стерта, видимо, о стену. Закатываю футболку и осматриваю спину. Здоровое фиолетовое пятно выглядит устрашающе. Надеюсь, ребра целы.       То, о чём просит Волк очевидно. Вот только есть нюанс — мало просто свергнуть вожака, тем более такого, как Слепой, его надо устранить. И развивать эту мысль не хочется. Где-то на подкорке появляется противное тянущее чувство, будто меня вплетают в чужую паутину взаимоотношений. Забавно, я только что дралась с чудовищем за человека, который расквасил мне нос, а о мольбе друга даже подумать боюсь. Зазеркальная я скривилась и влепила самой себе пощечину. Я отвратительна. Труслива, лжива, тупа. Сюда можно добавить целый список негативных качеств, но, боюсь, слова закончатся раньше. Проблема в том, что даже если я захочу помочь Волку — у нас ничего не выйдет. Сфинкс этого не забудет. Сможет ли Волк жить без того, ради которого готов на самое страшное? Становится до боли жаль Седого Рыцаря, навсегда отодвинутого на второй план.       Выхожу из ванной с твердым намерением поговорить с Волком. Застаю его лежащим на кровати. Надо быть мертвым, чтобы не заметить ауру зла и грусти, исходящую от него. Аккуратно сажусь рядом, совершенно не представляя, что буду говорить. Некоторое время сидим и молчим, слушая дыхание друг друга. Вот-вот все вернутся из столовой и в спальне снова станет шумно и многолюдно. Вдруг Волк поднимается, закидывает гитару на плечо и, бросив короткое пойдем, выходит в коридор.       Идем мы быстро, я еле поспеваю за его широким шагом, и в неизвестном направлении. Куда-то поднимаемся, сворачиваем, словно блуждая в лабиринте, пока не оказываемся на чердаке. Тесное и очень пыльное пространство, из приоткрытого люка, ведущего на крышу, сочится прозрачный свет. Волк плюхается на пол, поднимая облако пыли, и вручает мне гитару.       — Спой мне что-нибудь, пожалуйста.       Его просьба ставит меня в тупик. Я не слишком хорошо тренькаю, а уж про свои вокальные способности вообще предпочитаю не думать. О чем ему и сообщаю. Но Волк непреклонен.       — Пожалуйста, — просит он, — совсем немного. Я никому не расскажу и смеяться, тем более, не буду.       Я не люблю петь, тем более при ком-то. Словами надо уметь пользоваться, в противном случае они легко могут опошлить самые невинные чувства. Но Волк умоляюще смотрит своими большими желтыми глазами, подталкивая к чему-то. Я сдаюсь и беру гитару в руки. Задумчиво перебираю струны, силясь вспомнить хоть какую-нибудь песню, желательно, спокойную. Обстановка слишком хрупкая, чтобы разбивать ее грубым гитарным боем.       Начинаю я неуверенно, тихо, почти шепотом. Я вскричал, недослушав, что бормотала луна…       Струны превращаются в капли росы на колокольчиках и нежно звенят, стоит до них дотронутся. Осторожно перебираю их пальцами, извлекая хрустальную мелодию. Нет, не от ветра увяли листья в лесу, От снов моих, от снов моих, которые я рассказал       Немного увлекаюсь и не замечаю, как голос мой звучит звонче и смелее. Мы с гитарой сливаемся в одно целое. Теперь мне кажется, что мы с ней — река, тихо бегущая вперед, меж толстых деревьев, задевая течением прибрежные цветы. У нас на дне звенит жемчуг и поют рыбы. Волны шелестят, сливаясь с шумящей кроной Леса. От снов моих, от снов моих, которые я рассказал…       Аккуратно поддеваю подушечками пальцев три последние струны, заканчивая песню. Вокруг абсолютная тишина, словно весь мир замолк, решив послушать песню. Волк осторожно кладет голову мне на плечо. Перед глазами его седая челка, пыльный пол с нашими следами и солнечный луч, в котором пылинки играют в салки.       — Ты очень красиво поешь, — еле слышно шепчет Седой Рыцарь. Щеки начинают полыхать. Кажется, Волк чувствует их жар и, улыбаясь, говорит — и ты красивая девушка, Кот. Даже притворяясь мальчиком, этого не скроешь.       Я замираю, вслушиваясь в его слова. Сердце невыносимо сжимается, впитывая в себя это признание. Словно никогда больше не услышит его. Закрываю глаза и стараюсь не дышать. Мне хорошо.       В спальне царит наигранное спокойствие. Лорд и Сфинкс сидят по разным углам, читают, курят, пьют кофе, делают вид, что меня нет. Я, немного разомлевшая после разговора с Волком, подбираюсь и сливаюсь с окружающими, стараясь не фонить. Остальные заполняют собой пространство, пытаются расслабить струны напряжения, но чем ближе вечер, тем тяжелее находиться в одном пространстве, но и уйти невозможно, мы все будто вросли в стены, пол и потолок. Беспокойные светлячки, запертые в душной банке, мельтешим, тыкаемся в стеклянные стены, понимаем, что от этого только хуже, но ничего поделать не можем.       А ночью всё взрывается.       Сначала в темноте не слышно ничего. Струны общих нервов натянулись так туго, что даже ударь по ним — не извлечёшь ни звука. Даже дышим в унисон. А затем внизу что-то пискнуло, как резиновая игрушка. И разом произошло сразу несколько вещей — Горбач, Волк и Чёрный метнулись вниз, я услышала нечленораздельный вой Табаки, что-то громко упало на пол, и я сама совершенно неожиданно оказалась внизу. Скорее всего, я спрыгнула прямо со второго яруса, потому что очнулась, стоя на четвереньках и задыхаясь от резкой боли в рёбрах. На полу валялись до страшного тихие Сфинкс и Лорд, точнее, валялся Сфинкс, а Лорд его душил, отбиваясь от Чёрного, Горбача и Волка разом. Когда все трое спасителей были отброшены, а лицо Сфинкса начало краснеть, я решила, что даже из чувства солидарности к ненависти своего состайника, убийству состояться не позволю. Я протаранила Лорда, сбивая скорее эффектом неожиданности, чем действительно силой, но даже не успеваю удивиться своему везению, как меня отбрасывают на пол. Мне опять больно, особенно в рёбрах, поэтому спешу отползти подальше, тем более что Лорда наконец поймали в три пары рук, а Сфинкс дышит. В ушах звенит, и вдруг осознаю, что всё это время в спальне стоял страшный шум из криков состайников, плача Толстого и песнопений Шакала. Не уверена, но кажется я отчётливо слышала строчку об ужасающе фатальном поединке между двумя полубогами Гераклом и Антеем. А теперь мы снова дышим в унисон в звенящей тишине, как будто спим. С верхней полки раздаётся храп.       — Нет, ну это уже верх неуважения к вопросам благосостояния межсостайничных взаимоотношений! — разражается Табаки, — Здесь, можно сказать, состоялось почти убийство, да и не кого-то, а матери Терезы всея Дома, поддержки и опоры для многих ущемлённых и ущемляющихся ей самой, почти бой двух гладиаторов, да и не когда-нибудь, а накануне полнолуния, а ведь известно, что чем ближе к полной луне, тем чаще случаются самые важные и весомые вещи, пропуская которые можно и на себя самого навлечь беду, не сказать, проклятие, поплюйте все, слушающие и внимающие, через левое плечо три раза, ведь кто, если не мы, общим желанием мира во всём мире, всё же убережём безмозглого, невнимательного, беспечного, надеюсь, нескоротечного, ветренного на голову Лэри! — раскрасневшийся от нехватки кислорода Шакал останавливается, чтобы набрать в грудь побольше воздуха, но его перебивают.       — Уймись, Табаки, пожалуйста. — Горбач выглядит усталым и ещё более потрёпанным, чем обычно. Шакал, конечно, не унимается, но теперь разглагольствует на тему свободы слова, хотя и немного тише.       Лорд и Сфинкс смотрят друг на друга. Первый всё ещё сквозь пелену ненависти, второй — как-то рассеянно.       — А знаешь, что. Пожалуй, я действительно уйду спать в класс. А то у тебя уже слишком хорошо получается.       И разом что-то схлынуло. Словно душили не только Сфинкса — и вот сейчас мы все наконец-то сбросили удавки, вдохнув полной грудью. Лорд выглядит ошарашенным. Сидит на полу и таращится в одну точку, будто его огрели чем-то.       — Давайте спать, поздно уже. — это Горбач не оставляет попыток навести порядок, укачивает Толстого, даже пихает Лорда, чтобы тот очнулся. И у него почти получается: несостоявшийся Геракл взбирается-таки на кровать, но садится и снова замирает, не реагирует даже на копошения и ворчание Табаки. Чёрный окидывает всё это мракобесие взглядом, машет рукой и поднимается наверх. Лэри продолжает спать, и я ему завидую. Рёбра болят, да и сон теперь придёт ко мне не скоро. Сфинкс и Волк сидят за столом и курят. Набираюсь смелости и сажусь к ним.       Сперва мы молчим. Но не от неловкости, а скорее из-за перенасыщения происходящим. Волк держит две сигареты — одну себе, вторую чуть поодаль, для Сфинкса. Который совсем не выглядит как человек, которого только что чуть не придушили, разве что на горле краснеет неровный ободок, да в глазах вселенская печаль. И мне становится немного совестно своих мыслей о солидарности с чувствами Лорда, но только немного, потому что одна почти-удачная попытка удушения не сравнится с регулярными избиениями. Сфинкс, будто чувствуя ход моих мыслей, устремляет свои честные глаза на меня.       — Спасибо. Я уж думал, что перестарался, и Лорд действительно меня убьёт. Его голос тихий и хриплый, но твёрдый, совсем не сочетающийся с праведным выражением лица, отчего на меня снова накатывает злость.       — Это ты называешь перестарался?! Тогда не стоит благодарностей, я уже начинаю жалеть!       Волк смотрит осуждающе. Сфинкс смотрит никак. Точнее, будто он другого ответа не ждал. И меня вдруг прошибает холодным потом от осознания: не одного Лорда он пытался учить. Руки сжимают стол, царапая пыльное дерево.       — Скажи, Кот, ты боишься меня?       Я долго вглядываюсь в его лицо, но прочитать не могу, а оттого не имею ни малейшего представления, какой ответ от меня ждут. Волк не помогает, выполняя функцию подставки для сигареты. Борюсь с желанием нагрубить и ответить что-нибудь резкое, бессмысленное и пафосное, но вместо этого решаю быть просто честной.       — В данный момент времени или вообще? Это философский вопрос. Я не знаю. Нет. И да. Может, я вижу в тебе свои страхи и боюсь их. Или я боюсь того, что реши ты сломать меня — это получилось бы слишком легко.       Сфинкс кивает. Затягивается от руки Волка, встаёт и уходит. Ложится на кровать, игнорируя зависшего Лорда и мой пристальный взгляд.       Вновь смотрю на Волка — он улыбается и подмигивает. Наверное, вопреки пророчествам Табаки, никакого проклятия не случилось и благосостоянию межстостайничных взаимоотношений ничего не угрожает.       Наутро Лэри ужасно обиделся на всех нас, что его никто не разбудил. Ушёл дуться в коридоры. Или распространять новую сплетню, разумеется, умалчивая о своей сонливости. Собственно, кроме Лэри нормально выспаться не получилось ни у кого, а потому ещё задолго до завтрака все были на ногах и маялись, слонялись по комнате и всячески коротали время до момента, когда можно будет наполнить желудок и сытыми лечь досыпать положенные часы. Только Толстый умудряется уснуть у себя в манежике, убаюканный общим ожиданием и моросью за окном. Атмосферы добавляет беспокойный Табаки, необычно молчаливый, но суетящийся: он неустанно потрошит комоды и ящики, выуживает оттуда странного вида браслеты и подвески, фасует на кучки, даже мастерит несколько новых.       Я сижу на подоконнике с чашкой кофе и почти сплю, как вдруг ко мне подъезжает Лорд, швыряет доску с шахматами и, испепеляя взглядом, цедит:       — Кот. Сыграем?       Наверное, я всё-таки кивнула, потому что шахматы расставляются по доске, но мыслями я застряла на моменте, где Лорд, кажется впервые, произносит мою кличку. И пока я делала вид, что исход партии не предопределён, Нанетта спикировала мне на плечо и, удобно устроившись, нахохлилась и задремала. Все. Дальше я просто улыбаюсь, наверное, даже свечусь, по крайней мере я буквально чувствую, как радость лучами выходит из меня. Звенит звонок на завтрак. Какой звонок? Какой завтрак? Я перестала быть пустым местом для Лорда и на плече сидит Нанетта.       — Смотри-ка, осваиваешься. — бросает Лорд. Нарочито небрежно, но за напускной флегматичностью я чувствую тепло. Он прав, я осваиваюсь, привыкаю, а они постепенно привыкают ко мне. От улыбки даже скулы сводит, но я продолжаю сидеть с лицом идиота. Тем временем Лорд торжественно объявляет, что мне поставлен мат. Киваю как умалишенная и аккуратно собираю шахматы, стараясь не потревожить птичку.       Проснувшийся Толстый громко гукает, требуя немедленно покормить себя. Табаки нетерпеливо и весьма громко продолжает суетиться и разъезжать по комнате. Цепочки и непонятные фигурки, навешанные на его мустанг, звенят, добавляя к нему шума.       — Очень скоро особая ночь. Особая. — с выпученными глазами шепчет наш предсказатель, — Скоро полнолуние. Покойники восстанут и придут за нашими несчастными душами. Надо срочно запастись амулетами! — уже визжит он, — Это дело не требует отлагательств!       — Что, даже завтрак пропустишь? — усмехается Сфинкс.       — Ну нет! — поспешно заверяет его Шакал, –Амулеты и обереги надо делать исключительно на сытый желудок! Это весьма энергозатратное занятие, а если у того, кто делает эти самые амулеты и обереги недостаточно сил, то мало того, что ничего не получится, так плохо сделанный оберег может обернуться страшной ловушкой. Озвереет и сгрызет своего создателя. Много, много несчастных погибло только от того, что так увлекались созданием амулетов, что совершенно забывали пополнять свои жизненные ресурсы. Их тела так и находили: окуклившиеся, окруженные бесчисленным множеством бесполезных побрякушек.       На завтрак собираемся, слушая историю незадачливого торговца лампами, который возомнил себя всесильным и решил побить все рекорды по изготовлению амулетов и оберегов поймать и запереть огонь, но потом что-то пошло не так, — здесь я не очень внимательно слушала, так как отвлеклась на вихрем ворвавшегося в спальню Лэри, — и он стал узником собственных амулетов и почему-то был обязан вечно следить за их сохранностью и раздавать просящим людям, так как амулеты и обереги должны кому-то принадлежать. Не самая странная и интересная история Табаки. Я слушала и более абсурдные, и они, честно сказать, нравились мне больше. Но сейчас меня заботил бешенный вид Лога. Лэри узнал что-то по-настоящему сенсационное и ему не терпелось рассказать об этом.       — Говори, Лэри, а то лопнешь ведь, — это сжалился Сфинкс.       — Или опять уснёшь, ведь как показали последние события — ничто так не усыпляет прирождённого Лога, как хорошенькая свежая сплетня! — встревает Табаки. Лэри, набравший в грудь побольше воздуха, давится им, зеленеет, краснеет и задыхается одновременно. Выглядит это страшно, а потому я решаю попытаться спасти ситуацию.       — Да ладно тебе, Табаки, человек устал, всякое может случиться…       — Ну хоть кто-то здесь ценит мою работу и проявляет понимание! — тут же перебивает Лэри, –И кто! Зелёный молодняк! Ни черта не смыслящий в укладе нашего общества, в то время как самые близкие люди готовы вонзить нож в спину! А между прочим мы, Логи, эти самые спины и оберегаем, ИНФОРМАЦИЕЙ, разведываем, докладываем, держим оборону!       — Вчера надо было держать оборону, — злорадствует Шакал, — а сегодня все чудовища попрятались.       — А вот и не все! — Лэри переходит на ультразвук, — Некоторые только вылезают! Псы!!! Разбегаются!!!       И резко замолчал. И еще смотрит такими глазами, как будто мы все прямо сейчас должны упасть в обморок и забиться в истерике с истошными криками о Судном Дне, призывая Господа Бога. Но я замечаю, что какой-то эффект слова Лэри всё же произвели, потому что в спальне стало подозрительно тихо. Нанетта, шурша крыльями, пролетела над нашими головами и уселась в волосы Горбача.       — А подробней? — напряженный голос Черного гремит на всю спальню. Кажется, я одна не понимаю, что происходит и что такого ужасного сказал Лэри.       — А подробней, — в комнату, прихрамывая, заходит Слепой. Выглядит он так, словно умер, его закопали, а потом он неожиданно воскрес, голыми руками разломал гроб и сам себя откопал, — Помпей их достал, и они решили свалить в другие группы. По официальной версии.       — А по неофициальной? — добивается Сфинкс.       — А неофициальных версий много.       Все. Думайте и решайте сами. Самостоятельно я могу нарешать много, потому планирую присесть на уши Табаки, но он словно по волшебству исчезает из комнаты. А затем возвращается весь мокрый, с выпученными глазами и едет прямиком к Сфинксу, о чём-то долго и эмоционально перешёптываясь с ним. Решаю поболтать с Лэри, и, оказывается, он отвечает на любой вопрос так же охотно, как и Табаки, только без вплетения в историю мифологии. За пару минут общения с ним узнаю, что Помпей, вожак псов, «наглый и оборзевший кретин, никого в расчет не ставящий, на законы Дома плюющий» и так далее, и тому подобное. Из стаи уходят его любимчики: Соломон, Фитиль и Дон, но с чего вдруг — никому не ясно, вроде как подрались.       — Но это же любому барану понятно, что дело нечисто! Они просятся в разные группы, исключая Фазанов, конечно, но тут и так все ясно! Вот к кому, ты думаешь, их переведут? К нам! — с бешенным видом орет Лэри, — Помпей уже давно метит на место Слепого, но прямо так! В открытую! Это самая настоящая война, точно тебе говорю! Разобьемся на два лагеря и, как в прошлый раз, перережем друг другу глотки!       — Лэри, заткнись, — просит Сфинкс, — иначе глотку перережу я тебе.       Лог ошалелыми глазами смотрит на Сфинкса, потом на меня, мгновенно затихает и улепетывает в коридор. Но сталкивается в дверях с Акулой. Директор в Домовских коридорах — нонсенс, шок, психологическая травма. А директор в спальне — явление более ужасное. Все притихают и сжимаются, как пружины, готовые выстрелить в любой момент. За спиной Акулы топчется тощий парнишка, лицо завешено русыми с рыжиной волосами, выглядывающий нос весь в веснушках, они есть даже на ладонях и немного на искусанных в кровь пальцах. Пока Акула долго и длинно говорит, мы все рассматриваем новичка, а он рассматривает свои заштопанные серые кеды. Но вот директор закончил не заканчиваемое и скрылся в коридоре. А новенький так и остался стоять в проходе, удивительно спокойный. Я не была такой. Придя сюда в первый раз мне было страшно, ужасно страшно, что меня раскроют, вышвырнут, поэтому старалась побольше со всеми общаться, отвлекая от разглядывания меня. А он стоял с отрешенным видом, как раскаявшийся грешник, пришедший на суд Божий. Но это не пугало, не отталкивало, а наоборот, скорее располагало. Сразу сам становишься каким-то спокойным. Его присутствие очищало.       — Эпилептик, — проворчал Лорд. — Только этого нам не хватало для полного счастья. Чтобы кто-то тут бился в припадках.       Противный. И ведь наверняка он почувствовал абсолютно тоже самое, что и я, да и все остальные. Лорд не такой толстокожий, каким хочет казаться, просто не захотел показывать, что кто-то может его взволновать. Но сам себя сдал.       — Не утрируй, — усмехнулся Волк, — Вспомни себя в первый день. Куда там трем эпилептикам. — Мысленно аплодирую ему.       — Спокойный ребенок, — отметил Горбач. — Даже, можно сказать, симпатичный. Я бы взял.       Я кривлюсь. Все это обсуждение странное и неправильное. Меня не обсуждали. Просто осторожно пропустили на их территорию, принюхиваясь и присматриваясь. Были такими молчаливыми, что я даже подумала, что мне бойкот объявлен. Зачем этот спектакль? Что они пытаются спровоцировать?       Упираюсь взглядом в парня. Окружающие предметы размазываются, остаемся только мы вдвоем. На нем коричневая вельветовая курточка, сидит как вторая кожа, хотя по рукавам видно, что на два-три размера меньше, чем надо. Пальцы изгрызены до мяса, ногтей почти нет, но так только кажется. Они растут очень быстро, загибаясь в острые как бритва когти. Он ловит мой взгляд. В его крапчатых глазах шевелятся искорки, разгораясь обжигающим огнем. Я быстро моргаю, разрушая видение. Смотрю на стаю, но они ничего не замечают. Только Табаки странно тихий. Значит, он тоже что-то почуял. И наверняка успел рассказать Сфинксу. Перевожу на него взгляд и вслушиваюсь в слова.       — Получишь кличку и станешь одним из нас. Но только если мы этого захотим.       Замираю. Звучит как угроза, но на самом деле это приглашение.       — Тогда захоти, пожалуйста. И я останусь. Я очень устал. Правда, очень устал.       Что-то кольнуло в груди. Наверное, я понимаю, о чем он.       — Хорошо, — ответил Сфинкс. — Мы примем тебя. Только поклянись, что не будешь взрывать аппаратуру, вызывать грозу, летать на метле и превращаться в зверей.       Со сторон послышались смешки, но было очевидно, что Сфинкс не шутил. По позвоночнику пробежал холодок. Шакал тоже нахмурился.       — Я ничего из этого не умею, — серьезно сказал новичок. — Но я понял тебя, и если так надо, то я клянусь.       Пошли смешки уже громче. Но новенький не обратил на них никакого внимания. Он тихо прошел в спальню, затаскивая свои вещи. Я поймала себя на мысли, что очень удивлена наличию у него сумки. Он выглядел так, словно жил здесь всегда, просто это мы только что заметили его.

Табаки назвал его почему-то Македонский, какое-то время спустя вся стая подхватила. Он вставал раньше всех и ложился позже. Убирал за всеми, кормил Толстого, варил кофе на электроплитке, подметал, вытирал, помогал одеваться. Раковины в ванной стали чище, исчезла плесень из душевой кабинки, а на полу больше не валялись крошки и комки пыли. Сначала это было странно, непривычно, многие шутили над его тягой убираться. А мне казалось, что таким образом он спасается. Я не знаю от чего, возможно, от того испепеляющего огня, заключенного в его хрупкое тело, возможно, от воспоминаний. Монотонное постоянное дело лечит. Уж я-то знаю. Поэтому не смеялась. Жутко смущалась, когда он подносил, именно «подносил», как какой-то раб, кружку кофе, но говорила спасибо. И в одно это слово я старалась вложить все свои мысли и чувства к этому хрупкому носителю огня.