Дом, в котором...

      Мне часто снятся сны: красочные, захватывающие, полные запахов, чувств и вкуса. Иногда сны не заканчиваются, а липкими щупальцами протискиваются в реальность — тогда вся Четвёртая зеленеет, по стенам тянутся побеги плюща, под ногами стелется влажная трава, у Лорда вырастают и заостряются уши, Македонский покрывается дымящейся чешуёй, Табаки скрючивается и обрастает седой бородой, протезы Сфинкса становятся куда сложнее и массивнее, на спине Горбача шевелятся костлявые крылья, долговязый Лэри становится в разы ниже и покрывается шерстью, будто он хорёк или белка, и только Толстый и Слепой практически не меняются. И кажется, что только они и замечают, как я неестественно осторожно хожу по комнате, стараясь поскорее забиться в угол, замереть и дождаться, когда же наконец-то остатки сна спадут, стекут, и мир вернёт свои привычные очертания.       Я знаю, что схожу с ума. Я чувствую, что такое уже было. Я подозреваю, что именно из-за подобного и оказалась в Белом Доме, но воспоминаний о периоде «до» у меня практически нет. Лишь неразборчивые обрывки, которые легко можно принять за плод разыгравшегося воображения. И я бы с радостью не тревожила прошлое, забыла бы и счастливую первую жизнь, и кошмары после, жила бы здесь и сейчас, но сон всё чаще проникал в реальность и всё дольше задерживался в ней. Я всё реже покидала комнату Четвёртой, пропускала завтраки, полдня сидела, имитируя статую, обрастая мхом и молясь, чтобы мой больной мозг прекратил эту пытку. Но всё повторялось, снова и снова. Каждое утро я открывала глаза и боялась увидеть постаревшее лицо Табаки и странные слишком технологичные руки Сфинкса[ОК1], а если сон всё же решал остаться сном, то весь день проходил в ожидании повторения приступа, в страхе, что стоит прикрыть глаза — и мир изменится до неузнаваемости. Однако какая-то часть меня была удивительно спокойной. Как будто подобные дыры в реальности — моя норма. И потому я всё чаще ползала по закоулкам своего сознания, выуживая осколки воспоминаний, рассматривала их под лупой, при свете солнца, ворочая в руках так и сяк, неосторожно режась об острые края. Мне было важно вспомнить и понять, что со мной не так. Как будто в этом крылся главный ответ и решение.       Сегодняшнее утро было зелёным. Проснулась я от громких криков Лорда и того, что в меня со всей силы кинули чашку. Вообще-то я не была целью, и бедная посудинка и невезучая я столкнулись случайно — Лорд просто кидался всем, что попадалось под руку и в разные стороны. Спросонья я не сразу заметила влажной травы под ладонями, однако проигнорировать ещё более красивого Лорда с длинными эльфийскими ушами было невозможно.       — Бедный Котичек, и тебе досталось, а ведь ты едва проснулся! — запричитал рядом живенький старческий голос, и я даже не оборачиваясь могла представить глаза-бусинки постаревшего Табаки, его маленький рот скрытый бородой и ряд острых подгнивающих зубов. — Наш Лорд в последнее время стал очень нервный, совсем никуда не годится, а ведь ему бы поспокойнее быть, повежливее, глядишь, так и половина проблем исчезнет.       Отвечать не стала, тем более, Табаки обращался не лично ко мне, а причитал скорее из чувства долга. Потёрла ушибленное плечо, водрузила чашку на поросший мхом комод и поспешила, насколько было возможно, в ванную. С внезапно зеленеющей реальностью я если не свыклась, то постепенно привыкла, стараясь вести себя так, будто даже под толстыми носками не чувствуется мягкая сырая почва, а на зеркале моё отражение загораживает стебель плюща. Иногда умывание помогало. Стоило несколько раз ополоснуть лицо ледяной водой, как мир тут же возвращал привычные формы, будто и не было этого лесного мракобесия. Но иногда сон затягивался, как и сегодня. Я несколько раз плеснула холодной водой в лицо, сжимая зубы от практически болезненных ощущений, но в зеркале всё также стояла тощая и бритая я, окружённая растительностью. И всё, что оставалось делать в такие дни — это ждать. Выйти за пределы комнаты и узреть, как поменялся весь остальной Дом и его жители, было выше моих сил. Отчего-то становилось панически страшно увидеть витиеватые коридоры, в которых и в обычные дни творилась неразбериха с количеством людей, дверей и поворотов.       Сажусь с первой попавшейся книгой за стол, рядом дымится кофе, перебивая лесные запахи. Взглядом я бегаю по строчкам истории, намеренно игнорируя окружающий мир. Не знаю, как долго это продлится, но я смиренно делаю вид, что книжка меня увлекает, а время значения не имеет. Кофе не дарит чувство бодрости, но временно наполняет желудок. Всего лишь надо протянуть до обеда, или, если морок спадёт раньше, наведаться в Кофейник. Последним вариантом старалась не злоупотреблять, так как Псы стали подозрительно часто маячить на периферии зрения, но порой голод отдавался резью в желудке такой сильной, что на глупые переживания не оставалось сил. Отдалённо я понимала, что вечно так продолжаться не может. Ни мои галлюцинации, ни отсутствие нормального питания, даже пассивная агрессия со стороны Псов и его приспешников. Однажды что-то из этого доконает меня, изничтожит, сотрет в порошок. И судя по скрутившимся кишкам — это будет именно голод. Но я упорно продолжаю водить глазами по строчкам в книге и практически насильно вливаю уже остывший кофейный напиток. На расплывающиеся буквы не обращаю внимания, входя в некое подобие транса. Здесь и сейчас мне плохо, но в Белом Доме хуже в тысячу раз. Поэтому единственное, что остаётся — это сцепить зубы и делать вид, что всё нормально и в порядке вещей. Что я не сошла с ума окончательно.       Боль в животе становится невыносимой, желчь подступает к горлу, и я едва успеваю закрыться в туалете. Подобное случается даже чаще, чем я ем. Тошнота, чувство голода, страх — всё это неотрывно преследует меня. Как и чёртов Лес. Даже сейчас реальность всё ещё не пришла в норму. Впервые жалею, что в Четвёртой нет часов, мне кажется, сегодня самый долгий приступ. А ведь даже завтрак ещё не закончился. Я снова и снова умываюсь ледяной водой, пока не осознаю, что вместе с водой из крана льется тина. Почти не пугаюсь, только сердце неприятно кольнуло в груди. Выключаю воду и наблюдаю, как из слива в раковине вырастает бледно-розовый цветок. Растительность вокруг разрастается ещё больше, я уже явственно слышу шум листвы, крики птиц и пение цикад. Из зеркала на меня смотрит Зазеркальная Я, она широко улыбается и прикладывает ладонь к прохладной поверхности стекла, я смотрю себе в глаза и вижу, как мой поплывший зрачок дрожит и растекается, за ним течёт и здоровый на другом глазу, чернота заполняет радужки, растекается по склерам, пока оба моих глаза не становятся кромешно чёрными. Как у животного.       Зазеркальная Я ломает границу из стекла, сплетает наши пальцы, гул птиц, животных, насекомых, ветра смешивается, нарастает, оглушает и всё исчезает в яркой вспышке.

***

      В ванной меня нашёл Лэри. По рассказам Табаки он завизжал так, будто я была уже разложившимся трупом, «хотя дорогуша, Котик, ты и в сознании не далеко ушёл, зачем же так гробить себя, не ешь, на улицы не выходишь, с нами не разговариваешь, совсем, бедняга, потерялся» — и прочие причитания подоного рода, пока Горбач и Македонский обеспокоенно прикладывали холодные компрессы на лоб, лицо, зачем-то руки, а Лорд с виноватым видом отпаивал чаем из той самой чашки, которой не посчастливилось полетать утром. В отдалении на подоконнике сидел и нервно курил Лэри, видимо, уже успевший меня похоронить, и более спокойный Сфинкс. Но только внешне. Он с подозрительным прищуром разглядывал меня, нарочито долго, буквально ощупывая каждый сантиметр, намекая. Я криво усмехнулась. Пожалуй, со стороны я действительно могла напоминать смертника. Тем не менее, во всей моей безусловно страшной истории было одно «но» — я хотела жить. Всегда. Скорее всего, это единственная причина, по которой эта самая жизнь у меня всё ещё есть. А может быть, я была самой обыкновенной трусихой.       Мир вернулся в нормальное состояние, вместе с чаем удалось урвать пару булочек и сытой удобно устроиться в углу кровати. Утренние воспоминания утихли, словно это не я несколько мгновений назад тряслась от ужаса. Мне кажется, я постепенно привыкаю к галлюцинациям. И возможно, даже отважусь однажды выйти из комнаты Четвёртой в длинные коридора Дома и наконец узнать, куда ведут его дороги.       Время до обеда пролетело незаметно, хотя проголодалась я сильно. По пути в столовую Лэри снова вел себя возбужденно и радостно. Словно не его ловили убегающим из туалета в припаднической истерике и с криками «Порезался!». Но Лог в принципе всегда становился живее, стоило звонку просигналить о времени идти в столовую. По разным причинам. И то, что сегодня дело не в скором приеме пищи — я поняла только тогда, когда он с воинственным кличем «Смерть пернатым» перевернул впереди едущего Фазана. Тот что-то сипло заверещал, замахал руками, видимо, надеясь найти опору, однако Лэри тут же убил и эту надежду пинком в живот. Остальные Фазаны запаниковали, попытались быстрее уехать, но толпа жаждущих крови Логов окружила несчастных непроходимым кольцом. На несколько секунд коридор потерял очертания, превращаясь в кашу из разноцветных волос Логов, белых рубашек и лязга железа. Взгляд выцепил особенно воинственное лицо, и я даже не сразу поняла, что оно принадлежит Фазану: черноволосый парень хоть и оказался выбит из своей коляски, однако умудрился ухватиться за ногу Лога в тяжёлом ботинке и вцепиться зубами в ляжку, судя по крикам — довольно болезненно. Вид сражающегося, а не смиренно принимающего свою участь Фазана словно загипнотизировал меня — настолько необычно и в какой-то степени даже неправильно смотрелось это перекошенное отчаяньем лицо в белой Фазаньей рубашке.       Тем временем толпа выталкивала меня вперед, а я в противоход старательно протискивалась назад, ведь Логи в порыве драки нередко били своих же. Вдруг что-то врезалось мне в живот, выбивая воздух, я согнулась, и меня швырнуло вперед. На голову приземлилась чья-то коляска. В толпе на долю секунды мелькнуло напудренное лицо Помпея с кривой улыбкой. Ярость огнём вспыхнула в груди, я ринулась в толпу, сама с трудом понимая, чего хочу и что буду делать, даже если догоню этого самодовольного кретина, но врезалась в плечистую мужскую фигуру. Ей оказался один из Ящиков. Он грубо схватил меня за шкирку и оттолкнул, поспешив разнимать более проблемных подростков.       На крики Ящиков Логи отреагировали быстрее, чем мухи на мухобойку и поспешили ретироваться в столовую, мол они там всегда и были. Я же со злостью откинула коляску в стену, кажется, задев какого-то Фазана. Рывком поднимаюсь и почти убегаю с поля сражения. По лбу стекает что-то прохладное. Вытираю рукавом свитера.       То, что толкнул меня кто-то из Псов — очевидно. И также очевидно, что таким образом Помпей претворяет в жизнь свои угрозы. Я стараюсь не зацикливаться на этом, игнорирую бешенный стук сердца и дрожь в теле. В конце концов, делать ему больше нечего, как меня караулить под каждым углом и пытаться если не убить — то покалечить. Как-то запоздало понимаю, что делать действительно нечего, особенно Помпею.       Голова болит противной пульсирующей болью, на душе гадко, а рядом Лэри деланно удивляется и сочувствует:       — Боже мой, Кот, неужели и тебе досталось?! Как это вышло?       И смотрит так выжидающе… Даже не пытается скрыть плотоядный интерес к возможным конфликтам и интересным новостям. Стылая гречка застревает в горле, мой взгляд падает на тарелку Табаки, с которой стекает жирная подливка. Кап-кап. Прямо на стол. Но Шакал не замечает, влезает в серую жижу ребром ладони, одновременно удивляется и радуется, демонстративно слизывает это со своей руки… Я резко отодвигаю тарелку и ухожу. Пока Псы заняты обедом, я могу спокойно дойти до первого этажа, силой воли заставляя себя не оглядываться по сторонам и поворачивать за углы уверенно и спокойно. Не получается от слова совсем.       Выдыхаю только возле бассейна. Сажусь на самый краешек, свешиваю ноги и болтаю ими, представляя, что хожу по плотной темноте. В этом месте всегда темно. И это не может не успокаивать. Старый кафель холодит кожу, мрак укрывает от посторонних. Пальцы сами собой нащупывают зажигалку в кармане джинс и сжимают ее, словно какой-то талисман. Губы, словно и не мои, нашептывают мотив какой-то песни. Внутри, где должно биться сердце, шевелится дыра.       В голове необычайно пусто, но не от удара. Кажется, словно сегодня я перешагнула какую-то крайность, черту, после которой вся внутренняя система перегрузилась и взорвалась, а тело погрузилось в состояние стазиса. Перед глазами мелькают воспоминания сегодняшнего дня вперемешку с более давними обрывками памяти, как будто и не моей вовсе. Я очень любила голосить песни, пока ходила по лесу, собирать цветы и выплетать из них браслеты и венки, любила бегать среди деревьев и пугать лесных обитателей, просто потому что могла. Я любила есть ягоды. Любила охоту и риск.       Вот только всё это в прошлом.       Вспоминается Шакал, довольно чавкающий за обедом. Он любит мясную подливку. Любит жирные бутерброды, любит дождь, любит смешивать настойки, порой, даже больше, чем их пить. У Шакала тысяча увлечений и столько же умений. А что могу я? Что я люблю? Не когда-то, а сейчас. Есть же какие-нибудь вещи, которые мне необходимы и доставляют радость?       Пусто.       Я сама это «пусто».       Потому что меня как будто нет.       К горлу подкатывает ком, на ресницах собирается влага. Я заставляю себя проглотить тугой узел, но от усилий только больше начинаю дрожать и слезы рассыпаются по щекам. Меня не должно быть здесь. В этом затхлом Доме, где каждая тень — пыльный призрак прошлого, где бетонные стены живее людей, где пахнет сигаретами и мусором, где ночью можно потеряться навечно, а утром не увидишь даже девушек, хотя живут они всего на этаж выше. Персональная темница для каждого, но томлюсь в ней я одна.       Из воспоминаний — только белые стены и кровь. Здесь не хуже, но определенно не лучше. Просто не для меня. Мой Дом где-то в другом месте.       Ты забыла…       По телу проходит дрожь. Это всего лишь моя поломанная голова, в которой поломанные мысли бьются друг о друга, отзываясь эхом.       Холодно, да и обед наверняка закончился. Но если вернусь в четвертую — там будет подозрительный Сфинкс, любопытный Лэри, вездесущий Слепой, Македонский, в конце концов. Он, конечно же, сделает кофе, а я не смогу отказаться, потому что кофе я и вправду хочу, но не так и не от поверженного Полководца. Если бы я сейчас могла оказаться где-нибудь далеко. И поесть. Не ту серую подливу с ошметками мяса, а настоящую дичь, чтобы кровь сочилась, чтобы плоть была мягкой и податливой. Слюна собирается во рту, стекает по уголкам губ. Отчего-то я подробно могу вспомнить вкус свежего розового мяса, хотя едва ли ела его во всех трех жизнях.       От первобытного желания поохотиться меня буквально выворачивает, суставы крутит и ломает, руки и ноги беспокойно шарят по холодной земле, цепляя траву. Я вскакиваю и несусь сквозь ветки. В ноздри ударяет сладкий запах дичи. Я слышу трепыхания загнанного сердца и бегу туда, надеясь выгрызть его зубами. Сквозь мельтешение зелени я отчетливо вижу серую шубку зверя. МОЙ!       Я просыпаюсь на том моменте, когда проглатываю еще бьющееся сердце зверя. Я даже не знаю какого, но его мясо было мягким и сытным. Потягиваюсь на холодном полу, чувствуя, как тело приятно отзывается. Есть не хочется, даже выпить кофе, потому что тогда он перебьет остатки вкуса на языке. Облизываюсь и выхожу за дверь. Дом такой же серый и немного душный от выкуренных сигарет, но мне так хорошо, что я даже внимания не обращаю. Просто иду по коридору, на краткие мгновения представляя его бесконечной дорогой с перекати полем и засохшими кустами.       В Четвертой на удивление малолюдно. На меня не обращают внимания ни Горбач на втором этаже, ни увлечённый игрушками и Македонским Толстый. Только Сфинкс всё также подозрительно щурится, но мне нечего ответить. Достаю шахматы и расставляю на доске. Перед глазами всё ещё стоит картина с размазанной кровью по ярко-зелёной траве. Мне надо успокоиться, остановить рой мыслей в голове, и игра с самой собой вполне подходящий способ, чтобы избавиться от навязчивых воспоминаний.       Кровать прогибается и садится Слепой. Сердце вздрагивает. Его в комнате я не заметила. Мутные зрачки мутнее обычного, а рот кривится в какой-то непонятной усмешке. Македонский дает мне кофе и я машинально выпиваю половину чашки, как будто из моей пасти действительно может пахнуть кровью и мясом. По телу разливается привычное кофейное тепло, во рту привычный вкус, и хотя это совсем не то, что мне надо, но почему-то рядом со Слепым думать о недавней охоте не хочется. Из чистого упрямства. Слепой лукаво смотрит на меня, как будто только что случилось то, чего он долго ждал.       Меня это не касается. Или я не хочу, чтобы касалось, без разницы, только бы никто не заметил в отражении моих глаз траву и лес, неустанно преследовавших меня. Я всегда была такой, даже в своей первой, самой счастливой, жизни — я любила мечтать, выдумывать, видеть то, что не видят другие, ходить туда, куда не ходят другие. И слишком сильно пугала окружающих. Я была маленькой, наивной и не знала, когда надо посмотреть в пол, чтобы скрыть счастливое безумие в зрачках. Но теперь всё иначе. Вокруг может происходить всё, что угодно, но окружающие никогда не поймут, что со мной что-то не так. Пока фигуры Слепого безжалостно теснили мои — по доске расползался влажный мох, конь в руках обратился холодным камнем. Я нарочито долго смотрю на доску, словно обдумываю следующий ход, но на самом деле пытаюсь успокоить бешеный стук сердца. Сегодня слишком зелёный день, слишком часто мои глаза видят то, чего не может быть. Каменная фигура тяжело опускается на почти единственную клетку, не обросшую мхом.       — Твоим ходам не хватает манёвренности, — шелестит Слепой. — Иногда лучшее, что ты можешь сделать, это пустить всё на самотёк.       В его голосе слышится усмешка. Я судорожно сжимаю в кулаках покрывало, но в ладонях сырая трава. В спину дунул промозглый ветер. Это дуновение было настолько неожиданным, что я резко обернулась, но наткнулась лишь на холодные глаза Сфинкса, внимательно следившими за мной.       — Тебе мат.       Также резко поворачиваюсь на голос Слепого и глупо смотрю на результат игры. На обычной шахматной доске обычные чёрные фигуры плотным кольцом окружают моего бедного короля. Слепой, не дожидаясь ответа, единым движением сгребает фигуры с доски и начинает убирать их внутрь. Я хочу помочь, но не поспеваю за ловкими руками Слепого. Куда бы я ни потянулась — его рука тут же безошибочно выхватывает фигуру, а я судорожно поджимаю пальцы, словно боясь прикоснуться.       — У тебя лоб рассечён, — неожиданно роняет за спиной Сфинкс.       Он всё также не сводит с меня взгляда, но я не чувствую угрозы, скорее настороженное любопытство.       По правде, я уже и забыла о не самом удачном начале сегодняшнего дня. Но царапина, оставленная безмозглым псом, — последнее, что меня волнует. В ответ Сфинксу просто пожимаю плечами. Интересно, мучился ли он когда-нибудь от галлюцинаций или неспособности отличить реальность от вымысла?       Вслух такое, конечно, не спросить. Но язык за зубами чешется. Ведь они что-то знают, каждый из них, не могут не знать. Мелькает глупая мысль выманить своих состайников по-одному и устроить допрос. Вспыхнувшие зелёным глаза Слепого тут же эту мысль обрывают. Его-то точно выманить никуда не получится, он сам кого захочет и выманит, и заманит, и спрячет. Шахматные фигуры тем временем собраны его заботливой вездесущей рукой, звонко захлопнулись деревянные дощечки щёлкнул замочек. И я почти уверена, что нарочитость действий Слепого — маленькое представление лично для меня.