Дом, в котором...

      Табаки запугивает окружающих страшными рассказами о Ночном Доме, но сам регулярно выбирается на вылазку к шершавым серым стенам — чаще всего, чтобы нарисовать невнятное нечто, которое уже к утру потеряется среди тысячи надписей поверх. А может быть, сбежит в ночную мглу — кошмарить неосторожных обитателей Дома. Я же, в силу абсолютного отсутствия адекватного графика сна, периодически навязываю Шакалу свою компанию. Как и этой душной ночью: сны донимали своей реалистичностью и настойчивостью, и даже усталость не помогала провалиться в чёрное забытьё.       Шакал тем временем выдавливал из тюбика белую краску, разравнивал, рисуя квадрат, а затем чёрным писал многозначительное Р1. Подобными квадратами, если присмотреться, кишел весь дом — какие-то более белые и заметные, какие-то выцвели, посерели и потускнели на фоне новых ярких объявлений. Но никогда не исчезали полностью. Р1 — это, разумеется, Р Первый, Ральф, наш воспитатель, ушедший в бессрочный отпуск, почти навсегда. Но мы, как его образцовые подопечные, просто не можем позволить ему уйти просто так, а потому периодически призываем обратно, словно заваливаем настойчивыми любовными письмами. Уголки губ невольно ползут вверх от нарисовавшейся картины: суровый Ральф сидит на облезлом прохудившемся кресле, окружённый розовыми письмами, однако под густыми чёрными бровями блестит смущенный взгляд, а на щеках румянец. Я едва сдерживаюсь, чтобы не начать смеяться, потому что в таком случае Шакал на меня разозлиться и попросит не отвлекать от «столь важного занятия, не терпящего халатного и безалаберного отношения» и будет прав. Ральф выглядел слишком «своим», чтобы просто так взять и уйти, сжигая все мосты. Вне зависимости от того, хочет он этого или нет. Последняя мысль оказалась достаточно тревожной, чтобы задавить внезапный приступ смеха, но сосредотачиваться на ней я не стала, а просто продолжила наблюдать за методичными действиями Табаки и периодически подавать то краску, то кисточку.       На самом деле, Р Первого я знаю плохо: пересекались мы нечасто, если пересекались, то я играла в молчанку, а в нашу первую встречу я была настолько испугана и изнурена долгой дорогой, что единственное, что хоть как-то задержалось в моей памяти — это обшарпанный деревянный пол в его кабинете-спальне, грубые ботинки с толстой подошвой, запах сигарет и раздражённый хриплый голос, допрашивающий Фею:       — Ну и какого чёрта я должен участвовать в вашем с Янусом спектакле? Здесь и без этого клоунства проблем хватает. А если полиция заявится? Или Акула узнает? Я не собираюсь быть крайним или, ещё лучше, соучастником.       Тогда Фея сжимала своей тонкой цепкой рукой моё плечо, словно это не мне, а ей нужна была поддержка, и говорила на удивление ровным и спокойным голосом:       — Мы были осторожны. Даже если они с ищейками пойдут по следу — то никогда не найдут.       — Ну так и пристрой её к девчонкам, их воспитательница уж точно не станет задавать вопросов.       — Ральф, у меня есть чёткие указания…       — Ну так пусть тот, кто тебе их дал, сам им и следует! — его голос тогда едва не перешёл на крик, будто за стенами не могло притаиться любопытных ушей, я дрожала, Фея впивалась в моё плечо всё сильнее и казалось, что весь наш с ней путь был зря, а мой побег — ошибкой. И конец у этой истории будет только один. От ужаса и усталости у меня звенело в ушах, а от сигаретного дыма хотелось тошнить, поэтому дальнейший диалог я не помню, только отдельные отрывки, вроде «Янус прикроет», «От этих бесполезно что-то скрывать», «Ты меня никогда не увидишь», «Как вы меня все достали» и долгожданное:       — Если будет хотя бы намёк на проблему, то я сдам каждого. Прощайтесь здесь и никогда её не навещай. До комнаты я провожу её сам.       Тогда я обняла Фею, почти не надеясь на объятия в ответ, но она всё же провела тонкой костлявой рукой по моей спине, я резко вдохнула и также резко выдохнула, не позволяя себе плакать или скучать. Фея ушла, оставляя после себя запах бензина, пота, дождевых червей, мокрого асфальта и ощущение грубой кожаной куртки на ладонях. Тогда поднять глаза на Ральфа я не осмелилась, продолжая разглядывать древесный рисунок на полу, его ботинки и крошки пепла вокруг.       Не уверена, что могу сказать, что скучаю по нашему воспитателю, но он очевидно много значил для Четвёртой и Третьей, а значит — чем-то это заслужил. Мне же в его присутствии было неловко и даже страшно, ведь он знал мой секрет. Хотя из всех знающих у него было меньше всех мотивации его раскрывать. И всё равно лёгкий, едва ощутимый страх, неудобство, неловкость, настороженность и даже почти незаметная ненависть просыпались рядом с ним, как рядом с человеком, кто мог легко распорядиться твоей судьбой. Но тем не менее, лучше было бы, если бы он вернулся.       — Дорогуша! — Табаки пощёлкал перед моим носом. — Долго ворон считать будешь? Пора выдвигаться, если не хочешь наткнуться на особо опасных неуравновешенных личностей за углом.       Я нехотя согласилась и поплелась рядом с резво едущим Шакалом, как будто не он секунду назад призывал к осторожности. Его болтающийся фонарик светил куда угодно, только не на дорогу, выцепляя кривые надписи, слова, рисунки, и из-за мельтешащего света казалось, что они двигаются, ползают по стенам словно змеи или ядовитый плющ.       Я пропустила момент, когда стены стали стволами деревьев, а правая нога хлюпнула в болоте. Я резко остановилась, моргнула — но в следующую секунду ни Табаки, ни света его фонарика, ни серых стен Дома не было. Только тёмные плотные ряды деревьев вокруг, дрожащая хлипкая почва под ногами и тишина.       — Табаки?.. — неуверенно начала я, но хриплый голос утонул в зелени.       Это не могло быть сном. И уже совсем не походило на галлюцинации. А что, если я сейчас стою посреди коридора с закатанными глазами и пускаю слюни? Как на это отреагирует Табаки? А остальные состайники? Вряд ли меня сдадут Паукам и всё же…       Резкий смех вывел меня из оцепенения. Средь деревьев мелькнул белый свет и послышался скрипучий старый голос, напевающий невнятную песню. Я было рванула вперёд — ведь и свет, и голос предательски напомнили фонарик и изменённого Табаки, — но ноги по голени провалились в липкую жижу, и я едва не улетела носом вниз, рискуя утопиться. Белый свет ещё пару раз пробился сквозь чащу и исчез, оставляя меня в абсолютной тишине.       Ноги не двигались, а попытки высвободиться из цепкой болотной хватки приводили лишь к тому, что я вязла ещё глубже. Я огляделась в надежде найти ветку или бревно, хоть что-нибудь, за что можно было бы ухватиться — но плотная стена леса была слишком далеко от меня, словно издеваясь надо мной. Глаза обожгли слёзы — это было настолько неожиданно и внезапно, что я даже удивилась. Мне не было грустно или страшно. Я была зла. Вся эта зелень, безумие, мистическая хтонь — мне осточертело всё это. Осточертело бояться собственного разума, ждать вечного подвоха от реальности. Если это была реальность вообще. В конце концов, если Слепой создал собственный Серый Дом, то почему кто-то другой не мог придумать этот Лес? Злые слёзы застилали мои глаза, я с удвоенной яростью начала двигать ногами, стараясь освободить хоть одну, тянулась к ближайшему клочку твёрдой земли, но даже сквозь пелену слёз видела — берег отдалялся. Это было не просто издевательство, а открытая насмешка, плевок прямо мне в лицо.       — Чёртово болото! — я яростно замахнулась рукой, разбрызгивая грязь. Сначала один раз, потом второй, как будто я могла себя откопать.       — Кажется, тебе нужна помощь.       Слепой стоял на берегу удивительно близко, протягивал руку и смотрел зелёными потусторонними глазами. Я, тяжело дыша, уставилась на него. Лицо было мокрым от слёз, по рукам стекала липкая холодная грязь — и мне не хотелось знать, какое жалкое зрелище я сейчас из себя представляла.       — А сюда ты меня тоже затащил? — почти выплюнула фразу. Как будто желчь могла меня защитить. В ответ Слепой только криво улыбнулся. Возможно, он пытался быть дружелюбным.       — Давай мне руку, Ходячая. Иначе тебя затащит уже болото.       Это было смешно, ведь ещё мгновение назад даже кончиками пальцев было не дотянуться до берега, а теперь я могу крепко схватить ладонь Слепого. Он, словно продолжая издёвки этого места, легко вытягивает меня на берег. Будто ноги не увязли в болоте практически по колено.       — Где я, Слепой? Ты опять что-то захотел и затащил меня непойми куда? Меня достала эта чертовщина!       Я впилась ногтями в его руку, глупо надеясь, что это могло бы помочь выбить ответы или хотя бы его удержать. Краем глаза заметила, что ногти стали неестественно длинными, чёрными и, возможно, могли действительно причинить боль. Но мне было без разницы. Я хотела ответов.       Слепой же только чуть наклонил голову, не меняя ни кривой улыбки, ни широко открытых зелёных глаз. Он больше походил на бездушную марионетку, в которую вселился злой дух и теперь испытывающе смотрел на меня из-за стеклянных глазниц.       — Почему ты боишься?       Меня передёрнуло. Я откинула от себя его холодную руку, отступая и остервенело вытирая мерзкую грязь с рук о штаны, но не в силах отвести взгляд. Его вопрос прозвучал словно вокруг меня и в моей голове одновременно, но губы Слепого не двигались.       — Я не боюсь.       Так говорят те, кто едва стоит на трясущихся ногах, с трудом выдавливая звук за стиснутыми зубами. Я сама себе не верила. Не верил и Слепой, или существо, что сидело в нём. Оно смотрело на меня как на несмышлёное маленькое дитя, готовое притвориться и немного подыграть в этом бессмысленном детском спектакле.       — И всё же, ты заблудилась. Идём, я покажу дорогу назад.       И Слепой развернулся, освобождая меня от тисков его (его ли?) взгляда. Он уверенно двигался вглубь леса, петляя между деревьями. Иногда его тощая фигура заходила за толстый ствол и мне казалось, что я снова останусь одна, но прежде, чем сердце опасно дрогнет — Слепой снова возникал передо мной. Вопреки его размеренной и плавной ходьбе мне приходилось прикладывать немало усилий, чтобы не отставать. Возможно, это была очередная шутка этого места, возможно — он сам так развлекался. Но довольно скоро я почувствовала, как моё дыхание сбилось от быстрой ходьбы, ноги сводило судорогой из-за бугристой петляющей дороги, поросшей кустами и толстыми корнями, кривые ветки деревьев постоянно лезли в лицо, мешая обзору и царапая кожу. Я почти бежала, стараясь не упустить из виду бледную фигуру, но споткнулась и разодрала колени о жёсткую древесную кору. Только сейчас, неуклюже стоя на четвереньках, я заметила, как быстро стучит моё сердце и что лёгкие буквально сжимаются от недостатка кислорода. Неужели мы шли настолько быстро? Или это моё тело стало таким слабым? Взгляд невольно упал на руки с неестественно длинными и чёрными когтями. Эти руки не выглядели руками слабого человека.       Я не услышала шаги Слепого, он будто сразу возник рядом, оплёл своими пальцами предплечье и поставил на ноги. Движение было резким и мне показалось, что он злится на меня, но лицо, даже с пылающими глазами, по-прежнему оставалось абсолютно безучастным.       — Извини… — выдавила я скорее на всякий случай, чем действительно раскаиваясь.       Вместо ответа Слепой, не выпуская меня из переплетения пальцев, потянул куда-то в сторону. Листва замельтешила перед глазами, а затем, словно по волшебству, мы оказались на просторной поляне с озером. Вода неподвижно мерцала посреди тёмной травы, и было не ясно — это сияние идёт изнутри или водная гладь отражает лучи невидимой за кроной деревьев луны. Меня потянули к воде и там, будто в самом чистом зеркале, я увидела отражение себя. Не того бритоголового запуганного существа из мутных зеркал в туалете Четвёртой. Эта я смотрела на мир абсолютно чёрными животными глазами без зрачков, на белом лице чернели тонкие губы, короткий ёршик волос, что раньше был обыкновенного мышиного цвета, красиво переливался в водном отражении, но больше всего в глаза бросались длинные тонкие уши, даже изящнее, чем у зелёного Лорда. Эта я была даже красивой, как будто даже девушкой. Только пластырь на лбу немного выбивался из образа.       — Когда-то ты была такой.       Слова Слепого выдернули меня из оцепенения. Я вдруг поняла, что уже какое-то время не дышу. Взгляд снова упал на мои руки. Они хоть и были грязными, но чёрные когти отчётливо бросались в глаза, выглядели устрашающе, но совсем не отталкивающе. Я невольно потянулась к ушам и с удивлением обнаружила, что они действительно длинные и острые, что это не злая игра этого места и не волшебство озера.       «Когда-то ты была такой». Что это значит? Когда-то — это когда? Откуда Слепому это известно? Я обернулась. Вопросов роилось немыслимое количество. Из ответов — только безучастное бледное лицо с глазами существа более древнего, чем весь мой мир.       — Можешь мне объяснить? Почему ты никогда не объясняешь?       Мой голос охрип и предательски сорвался и мне стало неловко от того, что я вот-вот опять расплачусь.       — Если бы я спросил, зачем мне дышать, ты бы стала отвечать или только посмеялась бы?       От такого сравнения я впала в ступор. А потом разозлилась. Он никогда не отвечает нормально, в какой бы ситуации я ни находилась. И даже сейчас, стоя посреди огромного сказочного Леса, он играет со мной в угадайку, как будто это поможет, как будто так и надо, это наш обычный вторник. Я скриплю зубами, уже готовая наброситься на него с обвинениями, но что-то в его светящихся глазах мелькает такое, отчего мне становится почти стыдно за свой секундный порыв. Лицо Слепого выглядит до странного грустным. Всего мгновение. Но мне хватает, чтобы разжать кулаки и выдохнуть:       — Ты хочешь сказать, что для меня быть здесь так же естественно, как дышать?       Слепой шагнул мне навстречу. Даже в этой глухой ночной тишине я не смогла разобрать звук его шагов, будто он и не шёл вовсе, а парил в миллиметрах над землёй бестелесным духом. Вот уж для кого точно было естественно находиться среди всей этой тёмной зелени: его белая прозрачная кожа источала приглушённое сияние, чёрные длинные волосы легко трепыхались от каждого движения, словно нити паутины, оплетающей мир вокруг. Он оказался рядом слишком быстро и неожиданно, чтобы я успела понять. Меня окутало запахом влажной земли, крови и совсем немного штукатурки.       — Я хочу сказать, что иногда не нужны ответы, чтобы что-то знать.       Он толкнул меня в ледяную воду, зелёный свет в его глазах потух, я зажмурилась от неожиданности, а в следующую секунду ахнула от резкой боли в пояснице. Я сидела на кафельном сыром полу, среди унитазов и ржавого накренившегося умывальника, а у стены мерцала палатка картёжников.       В Доме всё ещё царила глухая ночь, поэтому мысль выйти из относительно безопасного туалета, слабо освещённого гирляндой, показалась мне самоубийственной. До сегодняшнего дня я старалась не выходить в ночные коридоры одна, а теперь оказалось, что даже такой надёжный спутник, как Табаки, не мог гарантировать, что я не оступлюсь и не сверну совершенно случайно в другой мир. Однако вместе с дрожащими руками и промокшими грязными ботинками ещё осталось чувство странного удовлетворения. Я не сумасшедшая. Этот загадочный Лес действительно существует. Слепой точно что-то знает. И в руках появилась тоненькая ниточка, ведущая в прошлое и к ответам. Я позволила уголкам губ приподняться. Впервые за столько времени голова не раскалывалась от съезжающих набекрень мозгов, железные тиски страха отпустили меня: какая бы ни была причина происходящего — виновата не я.       В таком приподнятом настроении я подворачиваю низ грязных джинс, стягиваю убитые ботинки, втайне надеясь, что мне не придётся их отмывать и какая-нибудь лесная хтонь присвоит их себе, и бестактно вваливаюсь внутрь палатки:       — Доброй ночи всем неспящим! Позволите обогреться у вашего костра усталому путнику?       На меня уставилось три пары глаз. Состав заядлых картёжников практически всегда оставался неизменным: мрачный Стервятник, гордый Лорд и замкнутый Валет. И если двое из них были рады меня видеть, а оскал Стервятника и скривившееся лицо Лорда только так и можно было интерпретировать, то Валет заметно напрягся при виде меня, хоть и постарался спрятать свой взгляд за картами. Я невольно скользнула глазами по его ошейнику.       — Таким путникам мы всегда рады, — проскрипел Папа Птица, — как поживают твои подопечные? Мелисса и… Злючка-Колючка, кажется?       Лорд уставился на него широкими глазами:       — Ты что, серьёзно произнёс это вслух?       Я неловко засмеялась.       — Ну знаешь, своим подопечным я отдаю всё, что могу… стараюсь в общем. — По праве говоря, мои бедные растения живут не «для», а «вопреки», и, скорее всего, не без надзора бдительного Македонского. Но я действительно стараюсь. Не забываю поливать и периодически оберегаю от внезапных приступов ярости Лорда. Поэтому Стервятнику я не солгала. Просто не вдавалась в подробности.       — Рад это слышать, очень рад. Вообще-то, у меня совсем недавно зацвёл замечательный Аморфофаллус коньяк, так что буду безмерно счастлив разделить эти мгновения столь знаменательного события.       От приглашения я, разумеется, не отказываюсь. Хотя понятия не имею, что это за коньяк такой, ведь вряд ли из него можно сделать напиток, а зная пристрастия Птиц — к цветочку лучше вообще не приближаться. Но к Стервятнику я испытываю исключительно положительные эмоции, а наши совместные попытки выведения бледной поганки в ванной Третьей были весьма занимательными.       — Тоже мне, садоводы собрались, — ворчит Лорд, раздавая карты, — лучше бы ты мне слёз своих сцедил, Стервятник.       Вожак Птиц заходится в глухом каркающем смехе, а я непонимающе перевожу взгляд с одного на другого. С ответом поспевает Валет:       — Говорят, в Лунной Дороге есть слёзы Стервятника. Но достоверно, разумеется, не знает никто.       Многозначительно киваю и отбиваюсь от карточной атаки Валета. С моими картами это нелегко, но удача сегодня на моей стороне.       — Ясно. А что такое Лунная Дорога?       Удивлёнными выглядят все. Я же наступаю на Стервятника двумя шестёрками.       — А Табаки меня ещё успокаивал и просил за тебя не волноваться. — Вид у Лорда и вправду волнующийся, даже немного скорбящий, но после таких его взглядов думаешь не о собственном благополучии, а прислушиваешься, не начали ли тебя отпевать. Это он от Шакала заразился, не иначе. — Я-то думал, что ты про Лунную Дорогу первым делом узнал. И даже попробовал.       — Ну-ну, Лорд, всё-таки ваш Крысиный Убийца ещё новичок совсем. — Стервятник с хитрым прищуром переводит мою атаку на Лорда.       — Да по сравнению с вами тут все новички!       — Уж лучше тебе не знать, что это такое. — Доверительно склоняет голову Валет. — Ни знать, ни пробовать, ни уж тем более пытаться сделать.       — А что такого опасного в этой Лунной Дороге? — почему-то мне кажется, что это не булочка в столовой и не очередное креативное название для «Хвойноподобных» напитков.       — Ничего, если это не пробовать. — Ворчит Лорд, забирая карты.       Валет ходит на меня, а я перевожу на Стервятника. Папа Птица задумчиво чешет острый подбородок, и я невольно подвисаю, любуясь его длинными крючковатыми ногтями.       — Видишь ли, говорят, что Лунная Дорога способна открыть путь к затаённым уголкам мироздания. Вот только никто не говорит, что этот путь будет лёгким.       Жёлтые глаза Стервятника сверкнули и скосились на Лорда, но он только поджал губы и чуть вздёрнул нос, будто этот разговор его и не касается вовсе. Карты уходят в стопку бита.       — Ясно… — хотя ничего ясно мне точно не было. Лорд совсем не производил впечатление человека, которому требовалось открывать путь к каким бы то ни было уголкам, скорее к нему самому требовалось проложить дорогу. Бульдозером.       — Желающих испробовать сей губительный напиток находилось много, но ни один из них не был по-настоящему готов к последствиям…       На долю секунды мне показалось, что узкие глаза Стервятника разъехались в стороны, а вместо зубастого рта вырос острый клюв, из которого послышалось предупреждающее карканье. Видение исчезает с одним взмахом ресниц.       — Хватит, Стервятник, — шипит Лорд, единственный оставшийся с картами, — мы все всё поняли.       Папа Птица только ухмыляется, сокрушительно качая головой. От этого его жеста Лорд только сильнее кривится, а на щеках цветёт злой румянец. Я вдруг ловлю себя на мысли, что Лорд со всей своей эльфийской красотой выглядит здесь очень к месту: среди залатанных стен палатки, рядом с горбатым траурным Стервятником, меланхоличным и бледным Валетом и, наверное, рядом с невзрачной мной. Как будто все мы высечены на серых стенах Дома, являясь лишь частью сюжета на картине, не более. Мысль странная, но даже успокаивающая, хотя из окружающих умиротворённым выглядит только Валет, тасующий карты. А я, даже сейчас, разомлев от внезапно нахлынувшего спокойствия, чувствую, как на душе исподтишка царапают кошки, но развивать тему с Лунной Дорогой мне больше не хочется, как и думать, зачем она понадобилась Лорду. Будто не он последние несколько дней ходил сам не свой, абсолютно непредсказуемо реагируя вообще на всё, даже без загадочного напитка. Конечно, Лэри уже успел насплетничать об избитом (убитом, оставленном без головы, растерзанном насмерть) Фазане и двух полосках в личном деле Лорда, как будто Лог лично их клеил. Но связи между отчаянным положением состайника и Лунной Дорогой я не видела. Может быть, только пока.       Дальше разговор ведёт Стервятник, охотно посвящая нас в тонкости выведения мухоморов. Мы с Валетом киваем с умным видом, как будто действительно стараемся запомнить и применить полученные знания на практике. Лорд же сидит особняком, даже никак не реагирует на внезапно увеличившееся количество своих поражений. Мыслями он витает где-то далеко, и мне даже тревожно от его такого взгляда: пустого и холодного. Лорд в принципе не подпускает кого-то к себе ближе, чем на расстояние с другого берега глубокого рва за каменной стеной его замка, застёгивая все пуговицы рубашки и пряча изящные запястья за длинными рукавами. Но отчего-то сейчас его отчуждённость выглядит совсем иначе. Будто он ушёл в холодные подземелья замка, запирая все двери за собой. Неожиданно Лорд смотрит мне прямо в глаза, и я едва не роняю карты. Взгляд не злой и не раздражённый. Скорее изучающий.       Но я решаю сосредоточиться на покере и на вопросы в светлых глазах Лорда не отвечаю. Где-то на задворках сознания скребётся гадкая мысль Трусиха. В покере мне не везёт и теперь я должна поголовно и всем, вот только расплатиться я могу разве что натурой. Фея оставила мне лишь самое необходимое, а своих собственных вещей у меня нет, только те, что у кого-то когда-то также выиграла. Стервятник добродушно скалится и просит достать у Табаки специальные удобрения, мол, ему уже неловко просить об этом, а я вроде его состайник, мне не откажут. Лорд и Валет сходятся на мысли, чтобы я угостила их в Кофейнике. Мне льстит их сердечность и понимание, но я всё равно себе делаю мысленную пометку, чтобы присесть на шею Табаки и попросить научить делать если не амулеты, то хотя бы просто украшения. А Стервятнику надо будет поискать ключ.       Расходились мы в серости утра. Весь Дом в мирной тишине досыпал оставшиеся крохи сна, а потому каждое наше движение сопровождалось эхом шорохов и скрипов. Стервятник ушёл первым. Я помогала Валету убирать палатку, а Лорд нетерпеливо сидел возле выхода. Он не смотрел на меня, но всем своим видом показывал, что ждёт и ожидание ему не нравится. Прежде чем я наконец двинулась в сторону Лорда, Валет поймал меня и шепнул:       — Будь осторожен.       Я благодарно кивнула ему — единственное, что было уместным в данной ситуации. Валет рискнул, возможно, не ради меня лично, но ради своих принципов. И уже это могло дорого ему обойтись. Я вспомнила наш недавний уговор о совместном походе в Кофейник. И ведь в пылу игры и в общей дружественной атмосфере я забыла, как смешны наши планы. И как неправдоподобно смотрится картина нас троих, мирно сидящих за одним столом. Стало неловко. И за недавнее беспечное веселье, и за карточный долг, и за свою почти нищету. Хочется, как и Стервятник или Табаки — обвеситься амулетами, оберегами, украшениями, талисманами и раздавать всем нуждающимся. У меня же в кармане только зажигалка и та не моя. Даже не подарить, вряд ли Валет в действительности поймёт её ценность.       Я так и не нахожусь с ответом. Только ещё раз киваю и выхожу за дверь вместе с Лордом.       До Четвёртой было недалеко, но на Перекрёстке Лорд останавливается рядом с одним из диванов, закуривает и кидает пачку мне. Я поджигаю сигарету скорее из чувства солидарности, чем мне действительно надо и хочется курить. Обшарпанный и залитый чем-то липким диван выглядит не слишком соблазнительно, поэтому падаю на пол. От этого сидящий в коляске Лорд становится намного выше меня, даже приобретает угрожающие черты, но я знаю, что это иллюзия, что сейчас Лорд ещё более уязвимый чем когда-либо, ведь его явно что-то гложит, подтачивает, заставляет спуститься ниже в свои подземелья и ему надо поговорить. Не уверена, что именно со мной, возможно, я просто первая оказалась рядом, но даже так вижу, как трудно ему начать.       Прежде чем Лорд роняет первые слова моя сигарета успевает истлеть и испачкать пеплом и без того грязные штаны.       — Кот, ты ведь примерно столько же в этом месте, сколько и я. У меня вопрос…. Только пообещай мне, что этот разговор останется между нами…