Airways

your hand my knife your heart my life there's no wrong or right when nothing's fair in love and war

Всегда стреляй первой. Таково правило этого нового мира. Не так давно оно было мягче: стреляй, если незнакомец, но наивность губительна. И чрезмерное доверие. Нож в спину, пуля в затылок, укус в плечо, стрела в бок — и ты уже в любой ситуации предпочитаешь сначала выстрелить, а потом изучить жертву. Одно дело, когда движение спереди, опытным глазом уже можно различить и зараженного, и солдата, но если подходят со спины — всегда стреляй первой. Иначе здесь никак невозможно выжить. Увы, когда привыкаешь спасать жизни, так хладнокровно их отбирать становится трудно. Ещё так некстати слабый прицел. И вот, пожалуйста, вылазка до ближайшего не до конца разграбленного склада оборачивается крахом. Не выстрелила первой, услышав едва различимый шорох за спиной, так теперь прямо напротив переносицы чернеет дуло винтовки. Суховатый смешок, до боли быстрое движение и удар прикладом наотмашь, так, чтобы упасть на грязный каменный пол. Во рту привкус крови, щека горит огнём. И не открывать бы глаза. Винтовка чёрная и блестящая, таких у простых людей нет. Приходя в себя, она никак не может открыть глаза. Вода. Вода, кто-то держит её лицо в холодной, слишком холодной воде, она открывает рот в растерянности, и зубы сводит от холода, и судорожно сжимается горло. Она так резко, как только может, рывком подаётся вверх, переборов давление чужой руки на затылок. Воздух после ледяной воды тоже обжигает. Рука, которая мгновенно грубо хватает за волосы, тоже обжигает, обдав кожу головы волной болезненного покалывания. Управляемая этой рукой, она поднимается с колен и, едва хватка на миг ослабляется, поворачивает голову. Половина лица скрыта за чёрным респиратором, но глаза знакомые. Те же глаза смотрели на неё совсем недавно поверх дула. Те же глаза смотрели на неё несколько месяцев назад, прежде чем она забылась беспокойным сном. Всегда нужно стрелять первой. Чёрт с ним, что она в очередной раз оплошала, но та, что вновь крепко сжимает в руках каштаново-медную копну волос и под своим респиратором наверняка кривит губы в самодовольной ухмылке — почему не выстрелила она? — Узнала, да? — голос из-под маски глухой и обманчиво вкрадчивый. Стрелять первой. Не доверять никому. Вот и правила нового мира. Первое она нарушила уже дважды, а второе — между этим. Когда впустила подозрительную странницу в лагерь, когда сказала, что она здесь врач и временно лидер, когда уступила свою постель и в итоге спала на плече незнакомки. Высшая степень доверия в новом мире, в котором доверять нельзя. — Ты нужна мне. Хочется что-нибудь сделать. Руки за спиной связаны, саму её держат на расстоянии вытянутой руки. Кричать нет смысла, плевать в лицо — за что? С этим человеком она уже трижды нарушила правила, вот и расплата. — Как же, — наконец выдыхает она сквозь зубы и смело смотрит в глаза напротив. Холодные капли катятся по спинке носа и капают с подбородка на грудь. — Нечего скалиться, — ей запрокидывают голову одним властным движением, — Мне необходим опытный медик, а ты так кстати подвернулась. *** Бежать изначально было бессмысленно — здесь оцепление по периметру. Сопротивляться тоже бесполезно — слишком властно её всякий раз хватают за шею, за подбородок, за волосы, слишком отчаянно хлещут по щекам. После первого неподчинения и вовсе едва не утопили в той же непозволительно холодной воде. Демонстрация силы в чистом виде. Ни тени той лукавой мягкости, что была при первой встрече. Да здесь и удивляться нечему, ведь не ради красного словца каждому живому в голову вдалбливают два простых правила. А она доверилась. И предала всех оставшихся в лагере, потому что они доверяли ей. Прошло всего три ночи, но, смежив веки, она видит их. Некому проследить, чтобы всем досталась порция, некому осмотреть детей. Все тяжелобольные уже, должно быть, мертвы. После сегодняшнего утра, когда её вновь швырнули на пол, прямо к ногам здешней владычицы, а потом не менее резко и всё так же за волосы вздёрнули вверх, она и себя не ощущает такой уж живой. Надо было стрелять. Неважно уже, в первый или во второй раз, но хоть единожды это было необходимо. А медик здесь не нужен. Солдаты так и пышут здоровьем, властительница тоже болезной не выглядит, особенно учитывая, сколько силищи кроется в её худых руках. — Вы все здоровы, так к чему держать меня здесь? — выплевывает она наконец, утирая рукавом кровь с разбитой губы. В ответ хриплый смех. Точно так же смеялась, когда несколько месяцев назад они засыпали под одним одеялом. Лучше бы не с чем было сравнивать. — По секрету тебе скажу, сладкая, — склоняется к её лицу и даже стаскивает респиратор на подбородок, опаляя и щекоча дыханием, — Здесь жутко фонит. И она наконец обращает внимание на пол, с которым так часто встречалась в последние дни. Гранитная, черти бы её сожрали, мозаика. Та, другая, удовлетворенно кивает и добавляет: — Броня у бойцов тоже фонит, аж счётчики уже с ума сошли, я приказала все снять, — слишком близко, сухие растрескавшиеся губы на миг почти неуловимо касаются щеки. Не вспоминай, не вспоминай, не вспоминай, не думай. *** Согласившись, она знает, что пути назад нет. Во всём лагере лишь она одна не стреляла первой. Бежать уже глупо. Она отворачивается, почти ткнувшись лбом в гранитную стену. За спиной шорох одежды и глухо бряцает винтовка. Она поворачивается и, избегая смотреть в глаза, проводит осмотр. Едва оттягивает складку кожи вниз, чужая рука тянет за подбородок. Чужие глаза смотрят с предостережением. Она мягко погружает пальцы под рёбра, с каждым неровным выдохом всё дальше и глубже. И потом то же самое, попросив повернуться на правый бок. Она отворачивается, почти ткнувшись лбом в гранитную стену. Кровать прогибается под весом второго человека. За спиной шорох одежды и расправляемого одеяла. За спиной горячее дыхание. Едва чужая рука касается её плеча, она резко переворачивается на другой бок и загоняет пальцы под рёберную дугу, срывая с чужих губ болезненный стон. Когда вскоре в ладонь толкается податливый нижний край печени, она слабо улыбается и тут же получает пощёчину. Откидывается на простынь и откатывается, уперевшись спиной в стену, в попытке избежать поцелуя. Только бежать некуда. И вот так, когда эти колючие малахитовые глаза смотрят всё так же обманчиво ласково, бежать вовсе не хочется.