Airways

i couldn't stop at the red light

Кто бы сказал, что всё так закончится — я бы ни за что не поверила, до того нелепым каламбуром могло показаться такое предположение. Если нас и ожидало нечто подобное, то оно должно было произойти совсем наоборот, с абсолютно противоположным результатом. Говоря начистоту, вообще ничего не должно было происходить. Я не всегда способна была это выразить, но всей душой любила нашу размеренную спокойную жизнь, полную гармонии и безграничной любви. Её смеха, её улыбок, её влюблённого шёпота — он был первым, что я слышала по утрам, и под него же я засыпала. Я любила нашу жизнь, наполненную ею. Её саму — больше собственной жизни. Она — и это было видно невооруженным глазом даже первому встречному — тоже. Мы усыновили двоих мальчишек с самыми грустными глазами во вселенной, мальчишек, которые вскоре стали улыбаться её улыбкой. Подали документы еще на двоих. И ещё она мечтала когда-нибудь родить ребёнка. Просто для меня. Не то, чтобы это было сокровенным желанием, просто она была бы рада это сделать, если бы я согласилась. Я не соглашалась лишь из любви к ней. И ещё знала о её планах следующего ребёнка взять ещё в младенческом возрасте. И она шутила о том, что хотя бы один точно вырастет полностью привязанным к ней одной и заранее просила не ревновать. Я обожала её. Она боялась пауков до оцепенения и крупной дрожи, боялась и в страхе прихлопывала их всем, что попадалось под руку. Я обещала ей, даже вопреки тому, что не разделяла этой фобии, скорее наоборот, не выращивать их. Но и она же принесла в дом, бледнее мела, аквариум с маленьким лохматым птицеедом, просто больше не заходила в одну из комнат. Паука, правда, пришлось отдать, когда появились дети, но это уже была совершенно другая история. Ещё она боялась темноты и порой, засыпая, крепко вцеплялась в мою руку. Гораздо чаще прижималась со спины, стремясь спрятать лицо меж острых краёв лопаток, зарываясь носом в волосы и несколько минут вслух размышляя о том, как они пахнут. Боялась темноты и первой же поднималась с постели, услышав подозрительный звук. И ещё она очень боялась потерь. Мы так ни разу и не поговорили обо всех подробностях её предыдущих взаимоотношений с людьми, уж не знаю, что там происходило, она ограничивалась лишь словами о том, что всегда оставалась одна. И что, видимо, просто была недостаточно хороша и значила недостаточно много. Я была для неё всем. И она мне — тоже. Лёгкими, почти невесомыми поцелуями она непременно осыпала моё лицо. Перецеловывала костяшки и подушечки пальцев. Прижималась губами к раскрытой ладони. Иногда, когда думала, что я уже сплю, позволяла себе подолгу расцеловывать плечи и припадать к надключичным ямкам. И очень любила целовать в макушку, словно пытаясь таким до нелепого милым образом подчеркнуть, что она выше. Просто чтобы я ожидаемо злилась, а она бы могла держать меня в кольце своих рук и щекотать ресницами скулы. До встречи с ней я и сама не знала, что так люблю проделывать всё то же самое. У неё для меня не было никаких запретов, и, объятая пламенем своей всепоглощающей вселенской любви, она и хотела бы иногда торопить меня, и готова была бесконечно долго ждать. Когда я первой стала будить её по утрам с обязательным чмоком в ушко, её улыбкой, казалось, можно осветить весь мир. И ещё она, даже идеально разобравшись в теории, жутко боялась садиться за руль. Всегда боялась, что всё испортит, всегда нуждалась в поддержке. Я сжимала её пальцы в своих и жестом приглашала на водительское место. Мы обе любили ехать, когда я держала свою левую ладонь поверх её правой. Потом, когда она стала увереннее и опытнее, любили ездить, просто изредка обмениваясь взглядами. Она водила немного порывисто, время от времени путаясь в передачах, но вместе с тем плавно входила в повороты, мягко тормозила на светофорах и непременно подпевала всему, что слышала по радио. Мы обе ещё любили поздним вечером после этого заезжать на фуд-корты. Что удивительно, мы обе также очень любили, когда вела я: бешено рассекая воздух, утопив педаль газа в пол, до безобразия быстро и резко. Мальчиков однажды стошнило, когда мы ехали в кино. Она тогда долго смеялась и сама уже вела до самой мойки, а в кино мы в тот день так и не попали. Потому я не поверила бы. Никогда. Только верой или неверием уже разве что-то изменишь? Я была там. Ждала её. И не смогла отвернуться. Не могла отвернуться. Не хотела отворачиваться. И вместе с тем не хотела видеть. И осколки стекла блестели в свете фонарей и фар. И её разбитое милое лицо с самыми мягкими на свете щёчками — я нестерпимо хотела его поцеловать, словно это как-то поможет, но всё же набирала экстренные службы. Прошло не так много времени. Наши старшие мальчики, они уже достаточно взрослые, а я всё никак не могу объяснить им, что случилось. Они знают, что такое смерть, но твоя? Я бы не хотела, чтобы кому-нибудь ещё довелось это познать. Достаточно нас обеих. И ещё я сплю с детьми. Они улыбаются твоей улыбкой и утыкаются мне в грудь, пока я сминаю в кулаках край подушки. Меня преследуют записи в новостных лентах, преследуют сообщения от общих и не очень знакомых. Ещё сильнее преследует твоё лицо. И как ты смотрела на меня. Так, словно хотела попросить прощения. И ты снишься мне и просишь. Только тебя прощать не за что.