Airways

Чёрный рынок у чародеев чем только не полнится, а в первую очередь всё же спекулянтами, готовыми за самый базовый артефакт содрать тройную плату. И прикрыть бы его, всего единожды провести тотальную зачистку — и дело с концом, да невыгодно. В первую очередь даже самому правительству. Ну, судите сами, выйдет ли дешевле содержать регулярную армию, заботиться о казармах, питании, обмундировании, льготах, а при войне тщательно разрабатывать тактику, чем взять да нанять чародея с тёмной стороны? Там уж простор для фантазии безграничен, кто-то предпочитает наслать мор, кто-то созывает армию нежити, кто-то за ночь дотла сжигает вражескую столицу. Так что чёрный рынок процветает вместе с легальным. И процветают мошенники с поддельными текстами редких заклинаний и заметок о запрещённых практиках, ровно до момента, когда их настигнет месть. А вот кто уже давно ушёл в тень, так это торговцы нежитью. Светлые для своих учеников сами ловят, отступники тоже предпочитают охотиться, кто половчее — сам способен позвать, подчинить, даже поднять. Лишь изредка встретишь теперь аукцион, и то только ежели встретилась кому диковинка. Эклу вот встретилась, а, может, не такая уж и диковинка, просто горстка нежити с Пустоши ему оказалась не по зубам. Да и куда бы молодому желторотому птенцу тягаться с иными? Те, вроде как, высшая нежить, хоть и встречались в последнее время необычайно редко. Может, и впрямь их уже почти истребили. Госпожа в темно-оливковых одеждах иными ранее интересовалась, но сегодня её привела сюда необходимость запастись кое-какими компонентами. Грязное, мерзкое место, да только когда держишь в доме свиту из навок и призраков, выбирать не приходится. Напитанные силой свитки от светлых идеалистов никуда не годятся для таких целей, а единственный подходящий материал для свитков самодельных встречается только здесь. Встречался, если сказать вернее, потому что в этот день всё лавки неожиданно свернулись, а внимание посетителей было приковано к расчищенной и усыпанной пеплом площадке. Не шептались, но в воздухе так и повисло — аукцион. Базовая ставка — сотня стандартных талисманов. Хорошая, общепринятая валюта. Этот талисман легко превратить и в щит, и в усилитель, и в базу для заклинания телепорта, да и вообще — на что ума хватит. За обычного покорного зомби, помнится, на заре таких торгов сотня была крайне высокой ценой. Похотливые старики нередко отдавали по полторы-две за соблазнительных навок. Призраки могли сойти с молотка и за пятьсот, будучи достаточно сильными. Иных не продавали никогда, да и никому прежде не удавалось их поймать, перевезти и выставить на всеобщее обозрение, не распростившись с жизнью на каком-то из этапов. Иные обычно таких откровенно ленивых чародеев, как Эклу, щелкали словно семечки. — Пятьсот! — Пятьсот тридцать! — Пятьсот семьдесят! Она остановилась, внимательно присмотревшись к товару. Бледная, с чуть голубоватым отливом кожа под изящным цветочным платьем, коему уже лет сто, не меньше. Чем старше иные, тем человечнее, бытует такое мнение, хоть никто и не смог его ни подтвердить, ни опровергнуть. Задуматься об этом покрепче чародейка не успевает: нежить смотрит на неё в упор, нескособная в своей послежизни опустить веки, смотрит бездонными чёрными провалами глаз. И — всего миг, чтобы торопливо моргнуть — в эти провалы, словно из полости черепа, выкатываются обрамленные флуоресцентно-зеленой радужкой зрачки. Светлые говорят, это именно тот взгляд, что может преследовать каждую ночь. Светлые говорят, когда-то неудачливые магики так и сходили с ума, прежде чем решиться на жестокое истребление иных. Только нет никакой угрозы. Нет никакой просьбы. Ни ненависти, ни боли. Она просто смотрит, пока толпа сразу за очерченной пеплом линией продолжает повышать ставки. Пошла уже восьмая сотня. Даже интересно, у кого столько ненужных талисманов? И ради чего? Кто-то здесь действительно собирается изучать такую диковинку? Вон тот, что сейчас презрительно кривится, но добавляет к предыдущему предложению ещё десяток — у него целый гарем из живых и умерших. Та, что, сцепив зубы, не желает ему уступать — она всю нежить раскладывает по мельчайшим кусочкам, а потом собирает заново. Кого нормально собрать не удалось — в порошок. Благодать прямо, что теперь собирать расходные материалы можно бесплатно, а то и один, и другая уже давным-давно бы разорились с такими торгами. Иная смотрит. Госпожа в темно-оливковом кителе отвечает тем же. — Тысяча. Они ещё, едва не скрипя зубами от досады, пытаются побить и без того непомерно высокую ставку. Чародейка, известная как Хирург, с выражением лица, словно от сердца отрывает, готова предложить полторы. Ловеласу крыть нечем. — Две. Двух тысяч талисманов у неё нет, да и на кой кому-то носить при себе такое огромное количество, даже учитывая непрекращающуюся войну? Она выписывает чек, обязуясь в течении недели выплатить всю сумму. Связанная напитанными силой путами, источающая холод иная идёт следом за ней, вперив нерушимый мёртвый взгляд в затылок. *** Высшая нечисть и близко не похожа на своих более слабых собратьев, разве только привычно холодная и смотрит двумя чёрными дырами. Жница, едва проснувшись, поворачивает голову и убеждается — смотрит, только в чёрных дырах горит этот ядовитый болотный огонь. И чего только, спрашивается, каждую ночь сидеть у её постели? Охраняет или убить хочет? А чего тогда держится? С неё путы в первый же день сняли, остальная свита шарахалась поначалу, а теперь, признав высшее существо, едва не стелется под ноги. С госпожой-то такой трюк не проходит, та давно приучила не лезть без надобности, коей, ясное дело, у ручной нежити быть не может. Жница встаёт, сонно потягивается. Нет, всё же высшая нечисть особенная какая-то. Держится гордо и взгляд никак не отводит. А ещё — пьёт. За десятки лет отшельничества в компании призраков и гулей найти кого-нибудь, кто молча разделит с тобой вино, конечно, не было её сокровенным желанием, но как-то стало реальностью. Иная смотрит. Уголки губ в крови испачканы, а кого она могла съесть среди ночи, если всё время сидит тут на полу, держа локти прямо над краем кровати, словно боясь прикоснуться? Себя она ест, кусает, словно остервенев, пока никто не видит. — Иди, — взмахом руки — попытка отослать прочь. Холод никуда не исчезает, только горящий зелёными искрами в бездонной тьме взгляд с лица госпожи мечется к пальцам. — Иди, — повторяет она, — Не хочу с тобой так спать. — А как — хочешь? Жница владеет собой даже лучше Хирурга и, даже если бы был ясный день, на её уставшем лице не проступил бы румянец. Только в душе замешательство. Первые слова иной за месяц её пребывания здесь, но какие! Холод захлёстывает, чародейка едва сдерживается, чтобы не обнять себя, а всего лишь складывает пальцы в знак, стремительно согреваясь и окружая себя аурой света. Она это существо, в отличие от всей своей свиты, не поднимала. И уж точно нигде не смогла бы найти информацию, как его подчинить. Правда, последнего и не хотелось, ведь, говорят, у высшей нежити есть воля, да и этой лет сто уже есть, как узнать, насколько она человечна? Сидит на месте, смотрит снизу вверх. Болотные огоньки застыли неподвижно. — Иди, — нетерпеливо повторяет Жница. И иная, медленно поднявшись, склоняет голову: — Госпожа. И бесшумной тенью выскальзывает за дверь, напоследок обернувшись и ещё раз заглянув на самое дно зрачков. *** А никто и не говорил, что жить с высшей нечистью просто, особенно если она тебя знала ещё до послежизни. Потому и выцепила взглядом из толпы. Потому бдит каждую ночь у постели. И признала чародейку госпожой без любых усилий со стороны последней. Только не рассказывает об этом. Обо всём. Что лицо это, с залёгшими под глазами впечатляющими тенями, с высокими скулами, бледное уставшее лицо, она видела в последний день. Всего несколько секунд, прогуливаясь со служанкой. Что, даже будучи обещанной завидному жениху, не сомневалась в любви с первого взгляда и тот взгляд нашла. Что правду говорят об этих мертвецах, будто человеческие порывы им не чужды с течением времени. И что, подобно призракам, высшая нежить способна сохранять в себе то, с чем умирала. Никто не говорил, что иные поют по утрам и дарят цветы. Что могут кривить губы в улыбке, стоя под вихрем шелковых вишнёвых лепестков. Что они любят. И что их любить хочется. И что спать с нежитью в одной постели странно — мог бы рассказать Султан, если бы с ним хотелось общаться. И что нежить себе все губы искусает едва не в состояние фарша, прежде чем к ним прикоснёшься. И что собственные в тот момент будут ничуть не лучше. И как приятно ощущать эти холодные неживые губы на разгоряченной коже, и как особенно сладка кровь в послежизни, и как дрожат обтянутые мраморной кожей пальцы, скользя по рёбрам. Как хочется прижиматься всем телом, очерчивая грубые шрамы на шее нежити — никто бы не сказал, да и стал бы кто слушать?