Навечно связанные

Он помнит, когда это все началось. Слишком хорошо и четко. Слишком ярко, без смазанных пятен перед глазами, а хотелось бы выжечь к чертям все и кивать китайским болванчиком. Мол, я идиот и ни черта не знаю. Знает. Все он прекрасно знает. Лет десять назад это стало тяготить его, когда подростком в пубертате, он был готов вгрызться зубами в собственные руки, порвать чистую кожу зубами, оттяпать кусок мяса, и скалиться голодной собакой. Кровь его привлекала, собственная тем более. Тогда боль казалась настолько отрезвляюще правильной, что сердце без нее отказывалось бить единый ритм. И Денки задыхался – от наплыва чувств и эмоций. Его наизнанку выворачивало собственной тупой агрессией, колючими замечаниями, проглоченной обидой и слезами. Эмоции в его голове были единственным, что занимало все его естесство. Всегда. В те годы он напрочь забыл о любых светлых моментах своей жизни. Его память избавилась от любых упоминаний теплых чувств, окрыленных дней, когда все казалось чистым и светлым. Там не было белой полосы, и в зебру его жизнь не играла. Все было перечеркнуто черным толстым маркером так жирно, что просветов не было. Каминари не чувствовал себя хорошо никогда. Паника катилась по пальцам, тремор охватывал руки, пробирался под кожу, кипятил и без того дурную кровь. Мысли хаотично сливались в бурое месиво представлений о собственном убийстве. Все это походило больше на медленное гниение, чем на необходимую осознанность. Каминари в этом жил. Каждый день дышал этим нервным тиком доводящим его из раза в раз до точки. Мир крутился, сужаясь в его голове, и взрывался, делая месиво вместо слов и раны вместо мыслей. И единственное, что он слышал в этой какофонии звуков, это собственные жалкие попытки воззвать о помощи. Очень неумелые и бесполезные. - Подожди, дорогой, это все пройдет, - ласково говорила мама. Денки без единого намека на адекватную осмысленность кивал, ощущая себя побитой собакой, выброшенной на улицу, очень не вовремя и совершенно незаслуженно. Он хрипел в ответ что-то нечленораздельное и все так же тупо кивал. Тупой, это его занимало до ужаса. Он не видел света и был вынужден в кромешной тьме биться абсолютно один, израненный своими мыслями хуже, чем могли бы это сделать другие люди. Одиночество разъедало ему душу, втягивало в свои пагубные объятия. Шептало, как он невзрачен и убог. И Каминари верил каждому слову своего сломанного «Я», потому что верить было больше некому. *** Через призму этих лет Каминари смотрит с тянущей болью, в незаживающем сердце. Он не смог излечить его. Да, оно теперь хорошо работает, старается на его благо. Он сейчас любит эту жизнь. Умеет жить моментом, купаться в лучах собственного счастья. Может нежиться под теплым солнцем, мечтать о далеком, читать книги в полном автобусе. Часто тормозит на улице, чтоб посмотреть на небо, довольно улыбаясь чему-то своему. Он любит тишину. Просто до одури, наслаждается любым удобным моментом наедине с не пагубными мыслями и приятной компанией уютного вечера или солнечного дня. Правда, он может совсем немного издевается над собой. Паника накрывает от любой какофонии раздражающих звуков, музыка помогает заземлиться и не чувствовать дрожь во всем теле. По ночам снятся кошмары, Денки долго не может уснуть, подминая одеяло под себя, ворочается и так и эдак. У него хронический недосып. И он готов спать по 24 часа в сутки, потому что это все еще восторг и взлетай, и слишком хорошо, когда можно добраться до кровати. Он резко агрессирует на близких людей. А потом так же жестоко винит себя в собственном отношении. Он страдает по несколько дней от каких-то нелепых душевных мук, искренне думая, что желать ежесекундно сдохнуть было легче. А все потому что жить нормально просто не входит в список его возможностей. И ничего не проходит бесследно. Даже если вы уверены, что вам почти хорошо. Денки Каминари любит эту жизнь, ненавидит себя и не верит людям. Тишина придет только в гробу. И как жаль, что он туда больше не стремится.