Раскол

Зима 1968 года. Проводились дебаты. Уже никто не помнит, о чем спорили СССР с Рейхом, но явно о чем-то невероятно важном и очень серьезном. Пока Союз доказывал свою точку зрения, Рейх с интересом за ним наблюдал.       Следил за тем, как руками — как обычно, в ссадинах и царапинах — поправляет свои жесткие, как солома, русые волосы, как он увлеченно и уверенно приводит аргументы против позиции немца. Дитрих даже не слушал — гораздо интереснее было наблюдать за Союзом: его жестами, манерой речи, мимикой.       Сердце Рейха застучало сильнее, щеки покраснели, а левая рука сжала ткань брюк. Он наконец отвел взгляд и начал слушать, что же говорил коммунист. Немец оглядел аудиторию: никого в ней не было, а единственный человек, который слушал как две стороны в довольно грубой форме доказывают неправоту своего оппонента, давно потерявший интерес, только что вышел из просторного зала. — Кхм, ну, я, кажется, все. — Союз обратился к Дитриху, повернувшись к нему, и потянулся к трости. В этот момент Рейху хотелось еще раз услышать его голос. Он у Вити, по мнению Дитриха, был очень красивый, иногда грубый, хрипловатый, а иногда очень… бархатный. — Вы будете отвечать или мы уже наконец уйдем? Поздно уже. — Эээ… — Рейх засмущался, ибо не слушал СССР все это время и боялся ответить невпопад. — Да, Вы пожалуй правы, Союз. — наконец произнес он с диким акцентом. — Прав на счет того, что не правы Вы, или на счет того, что уже надо идти домой? — с усмешкой спросил Виктор, вставая из-за стола и направился к двери, опираясь на трость.        Рейх поспешил за ним.

***

Прошло 15 минут. Лютая метель. Вокруг темно, и лишь тусклый белый фонарь освещал лавку, на которой сидели Дитрих с Союзом. Рейх укутался в шарф и съежился от холода, он весь дрожал. Союз пнул ногой камень и наконец произнес: — Электрички уже не ходят. Придется идти пешком. Дитрих выругался на немецком и плюнул в сторону. — Да ладно?! Это же ебаный центр города! — сказал тот, вставая с лавочки и разведя руками перед Витей.— Неужели сейчас не ходят... какие-нибудь… — Блять, если Вам, Рейх, что-то не нравится, Вы можете сидеть и ждать своей электрички. И заодно сдохнете от холода, — Союз встал с лавки и достал пачку советских сигарет из кармана шинели. — Вы ведь так этого хотите, псина сутулая. Рейх слышал от СССР очень много оскорблений в свой адрес, но каждый раз когда он произносил какое-нибудь матерное слово, например, классическое «псина сутулая», его словно током ударяло. — И вообще, посмотрите на время! — указал пальцем на большие часы, висевшие на башне главной площади. — Сейчас уже половина одиннадцати, а мы тут «гуляем». Пойдёмте, тут всего-то полчаса пути. — с некой насмешкой, отчеканивая каждое слово, произнес тот.       Союз закурил, направляясь к площади, и тянул немца за рукав. Рейх попытался отстраниться от него, но Витя не был намерен его отпускать. Сердце забилось сильнее, Дит смущенно отвел взгляд. Наконец, СССР ослабил хватку, а затем и вовсе отпустил руку немца. Рейх сглотнул. Нужно было о чем-нибудь пообщаться, это он знал точно. Если даже не сблизиться, то хотя бы узнать его получше. На ум ничего не приходило, голова была абсолютно пустой. Политика? Нет, хватает и дебат. Семья? Черт, нет конечно же, ведь начнутся разговоры о сравнении Германа или Рихарда с Россией, Украиной, Казахстаном! Все равно ничем хорошим это не заканчивается. Дитрих смотрел на Союза совсем не равнодушным взглядом, разглядывая его. Рейх вновь подметил его чертовски высокий рост: около 195 см. Вите нужна была трость для ходьбы, вроде бы после ранения в правую ногу, произошедшего в сорок четвертом. Повязка на глазу от осколка гранаты, который попал ему в веко. На СССР сейчас была поношенная шинель и шапка-ушанка, впрочем, как обычно. Дитриху очень нравился цвет глаз Вити: янтарный, переливающийся блестящим золотистым, легкая щетина на лице.       И опять сердце забилось как бешеное, но на этот раз появилось очень неприятное жжение в груди. Может быть, это были фантомные боли из-за шрама в виде серпа и молота, а может быть это жжение вызвали чувства к Виктору. Это странное ощущение медленно расползалось по всей груди.