Раскол

Спать хотелось жутко. После нескольких монотонных часов работы СССР заснул на столе, сложив руки и голову на только что подписанные черными чернилами бумаги и совсем не обращая внимания на время на часах, стоящих рядом с изумрудно-зеленой настольной лампой. Кабинет его представлял собой большое светлое помещение, в котором все стены были увешены пестрыми советскими плакатами, позади его стола на стене был схематично изображен Серп и Молот на фоне вырезанных в стене квадратов, прямоугольников, кругов, линий, — справа и слева от этого два огромных окна, которые почти упирались в высокий белый потолок. Яркие лучи зимнего холодного солнца освещали почти всю комнату, но только не самого коммуниста — даже они не смели мешать ему высыпаться. Союз особенно любил уже устаревшие революционные плакаты, выполненные в стиле авангарда. Искусство, отображающее великие, переломные моменты в истории и жизни социума через простые формы и контрастные цвета всегда интересовало его. Оно было совершенно новым, как и сами идеалы Октябрьского, оно несло в общество неповторимые идеи и отказ от примитивного подражания реальности и образцам искусства прошлого. В гостях у Китайской Империи было тепло и уютно — его жена готовила ужин, а девочка с короткими черно-синими волосами бежала в сторону входной двери. Улыбаясь, Виктор уже снял осеннее пальто и повернулся в сторону маленькой Ронг — та, зажмурив черные сверкающие глазки с красными ресницами, улыбалась ему во весь рот. Пара фраз — во сне они казались Виктору неслышными, далекими, все звуки будто доносились глубоко из-под воды, — смех, девочка ударяла его по ноге маленькими слабыми кулачками. Коммунист поднял ее на руки — она обидчиво надулась и отвела взгляд, но не удержалась и посмотрела в оба сияющих желтым глаза Союза. Мужчина расплылся в грустной улыбке. Громкий, настойчивый стук в дверь разбудил коммуниста. Он резко вскочил со стола и стал притворяться, что занят невероятно важным делом. — Войдите. — послышался серьезный, громкий, достаточно низкий голос с хрипотцой. Дверь со скрипом отворилась и яркий, белый, словно больничный свет ударил в глаза и осветил Союза — в проходе стояла она, Китайская Народная Республика собственной персоной. Волосы ее отливали синевой, красное, достаточно облегающее и открытое ханьфу подчеркивало фигуру, а в руках женщина держала стопку документов. СССР сразу захотелось высказать ей все — ненавистные речи о ее недавних поступках, прочитать все любовные стихи, сочиненные за эти годы и посвященные именно ей, какой она была в детстве — милой и непослушной, как он дорожил ее письмами после войны, как она спасла его. Прохладным летом 1945 года вишневый сад возле разрушенного бомбой здания Совета Стран цвел особенно красиво. Нежные розовые лепестки опадали с темных грубых ветвей на серую плитку, словно расстилая мягкую дорожку для двух фигур, гуляющих по парку. Девушка с темным каре о чем то увлеченно болтала, попивая зеленый чай, аромат которого напоминал запах розы, а мужчина с костылями шел рядом с ней, пусто смотря себе под ноги и иногда тяжко вздыхая от усталости. Одна половина его лица была перевязана уже испачкавшимися в крови бинтами — недавно он потерял левый глаз. Одна нога уже полгода была в гипсе — тяжелое ранение, которое выбило Виктора из колеи, но не заставило сдаться. Под открытым глазом из-за стресса, недосыпа и ужаса появилась морщина, которая начиналась под нижним веком ближе к носу и заканчивалась почти на половине щеки. Русые волосы были растрепаны, губы искусаны. На большом пальце правой руки была частично содрана кожа — голод был слишком силен. Девушка выглядела намного моложе коммуниста — Линдао, казалось, была на 10 лет младше Союза. На плечах ее была набита новая татуировка — змея на фоне красного орнамента, образованного из графичных линий и иероглифов, означающих «Ветер Перемен». Губы девушки были накрашены выразительной, вызывающей алой помадой, которая отлично подходила по цвету к ее ресницам и платью. На красном ханьфу с короткими рукавами, которое почти касалось земли и казалось тяжелым и каменным, хоть и было сделано из шелка, виднелись узоры в виде золотых цветов лотоса и ветвей цветущей вишни. Азиатка завершила свою долгую речь, топнув ногой и раскинув руки в стороны, затем садясь на скамейку под деревом. Виктор устало опустился на лавочку, роняя костыли и закрывая лицо руками. Посмотрев на мужчину, Китай произнесла низким женским голосом: — Тебе бы отдыхать побольше… — темноволосая откинулась на спину и сложила руки за голову, вытягивая ноги вперед. — Высыпаться… — Мне не нужен отдых. — Виктор старался говорить твердо, но голос дрожал, будто коммунист сейчас резко сорвется и расплачется. — Дурак. — рассмеялась она, отпивая из глиняного стакана в полоску чай. — Отдых нужен всем, а ты очень много работал и мучался в последнее время — сейчас тебе он больше всего необходим. — Мне нужно работать. Тяжелое время в стране. — Тебе нужно лежать в кроватке и давать своему глазу и ноге заживать. Ты уже работаешь на износ. Ну нельзя же так. — Мне. Не. Нужен. Отдых. — повторил Союз дрожащим голосом, в котором слышалась горечь. Отпив еще чая и поставив чашку без ручки на край скамейки, Китай чуть наклонилась вперед, поворачивая голову к Виктору. Тот продолжал смотреть себе под ноги, иногда всхлипывая и пытаясь сдержать слезы. Розовые лепестки падали на его волосы, костыли, нелепую изумрудно-желтую клетчатую рубашку. Придвинувшись поближе, Линдао резко притянула его за шею и поцеловала. Поначалу резко, грубо, затем, кусая обветренные, покрытые ранами, губы Виктора, девушка почувствовала вкус крови и перестала, стараясь быть нежной, чтобы не спугнуть его. Коммунист не попротивлялся, иногда даже подаваясь вперед и пытаясь «вести» в этом поцелуе. Отстранившись, СССР широко раскрыл единственный глаз, тяжело дыша и прикасаясь двумя пальцами к губам, уже испачканным в алой помаде и крови. Октябрьский был напуган — безусловно, у него были чувства к Китай, но так внезапно и бестактно поцеловать его… Виктор посмотрел на пальцы: испачканные в красной жидкости и помаде. Отпив зеленого чая и молча усмехнувшись, Линдао Айминь встала и направилась к выходу из сада, так ничего и не сказав. «Синеволосая бестия. — среди оборванных запутанных мыслей появились две, идеально характеризующие Линдао. — Красный треугольник.» Союз рассмеялся, запрокидывая голову на спинку скамейки и смотря на чистое небо, за которое он воевал четыре года. Смеялся первый раз за долгое время, очень долгое время. — Синеволосая бестия… — нежный розовый лепесток упал на окровавленные бинты, закрывающие пустую глазницу мужчины. — Британия сказал напомнить вам о выступлении. — КНР решительными и резкими шагами прошла дальше в кабинет, не смотря на Октябрьского. Швырнув бумаги на стол коммуниста, женщина прошла дальше в кабинет, заглянула в окно и присела на подоконник. — Мне нужно проводить вас до Зала Собраний, там речь надо произнести. О разделении Монголии. — ее голос был громким и слегка агрессивным. — Этот дурень думает, что я тебе что-то вроде секретарши… — процедила Китай, закатывая глаза. — Они уже не поймут. — удрученно сказал русоволосый, осматривая документы, принесенные китаянкой. Китай несколько минут сидела и смотрела в окно — вдалеке выднелась «октябрьская высотка» — в подобных постройках сочеталось несколько архитектурных стилей, строение окон определял советский модернизм, но сам силуэт зданий напоминал о сталинских высотках. Также их отличительной деталью были две высоких скульптуры по бокам от главного входа — фигуры чаще всего изображали женщину с колосьями и серпом в руках и сильного мужчину с молотом, но довольно часто их роли менялись. «Октябрьки» строили в основном в центре Города N, а также в Москве и Санкт-Петербурге. Недалеко от площади Совета Стран, нейтральной территории, располагалась одна еще недостроенная высотка в около 30 этажей, в которой и жил Виктор. Линдао спрыгнула с подоконника и медленными, но настойчивыми шагами начала приближаться к Октябрьскому. — Вы заработались, не так ли? — ее наигранно ласковый голос отзывался в помещении небольшим эхом. Заметив, что азиатка начала подходить все ближе, Союз слегка запаниковал и опустил взгляд с ее лица на красные туфли без каблуков. — Вам стоит отдохнуть. КНР оперлась руками на стол, наклоняясь к Виктору, он вздрогнул и вжался в спинку кресла. — Была бы я вашим начальником… Союзу был неприятен такой тесный контанк с ней — они близко не общались около пяти лет. Она вдруг резко приблизилась к Виктору, наклоняясь над его ухом. — Я бы обязательно дала вам выходной. Отстранившись, Ронг отвернулась и схватила из принесенной ранее стопки бумаг документ, тряся им возле лица мужчины и еще больше его зля. — Вам стоит это подписать. Просто совет. — китаянка передала ему листок. «Вы» — такое сухое обращение раздражало его не первый год, больнее было от того, кто это говорил. Звук шагов, дверь захлопнулась. Сидя на диване и пусто смотря в стену, Октябрьский слушал монотонное тиканье старых настенных часов и, казалось, совсем слабое, мертвое биение своего сердца. На словно выжженных, местами оклеенных обоях вырисовывался узор со странными цветами: их листья на стеблях были закручены, а лепестки были круглыми и, казалось, мягкими. СССР услышал в тишине холодной квартиры громкий звук поворота ключей, но продолжил смотреть в одну точку. — Вечер добрый, товарищ Вика. — дверь медленно открывалась, слабо скрипя. — Я принесла лапшу с курицей и хинкали, будешь? — СССР отвечал многозначительным молчанием. — Мм? Эй, ты уснул? — разложив бумажные тарелки с едой на столе, Китай села рядом с Виктором, смотря на него. — Эээй? — она помахала рукой перед его лицом, затем закатив глаза. — Я не голоден. — Ты пиздецки тощий, Вика. Ешь. Коммунисту было лучше после поцелуя с Линдао, но не долго — спустя время он начал чувствовать себя подавленным и пустая глазница не переставала болеть. Также его тошнило от еды, Октябрьский слишком привык к вкусу подошвы солдатских сапогов и грязной воды из огромных серых луж. — Я не буду есть, я не… я не могу. — азиатка взяла со стола тарелку с небольшими пельменями и протянула виктора один гладкими палочками. — Ешь. Мужчина аккуратно взял кусочек еды, стараясь не задеть бинты, которыми была обвязана одна половина худого лица. С беспокойством он прожевал и проглотил — ничего, пока что очень даже вкусно, но он понимал, что не сможет съесть больше. Русоволосый прикрыл рот рукой, сильно жмурясь. — Вкусно. — сглотнул он, отворачиваясь. — Вкусная еда. Спасибо. — напряженно говорил тот. — Аарх, ну хватит уже быть таким зажатым. — КНР отставила глубокую тарелку в сторону и приблизилась к Виктору, кладя обе руки ему на плечи. — Извини. — коммунист широко раскрыл глаза, смотря в сторону синеволосой. Китай схватила его за рубашку, сминая ее кулаками, грубо притягивая и целуя. Повалив его на спину и прижав к кровати обеими руками, Китай накрыла его губы своими. Виктор влился в поцелуй, чувствуя как земля постепенно уходит у него из-под ног, а реальность, затухая, исчезает. Всё, что было далее он помнил смутно, как в бреду. Виктор помнил только яркие оголённые ощущения на окончаниях воспалённых чувств. Он также помнил отдельные моменты, очертания её тела, которое открылось ему впервые, он помнил звуки и её звонкий смех, он помнил тепло, разлившееся по телу, служившее противодействием внутреннему льду. Она покрывала его шею поцелуями, оставляя яркие следы от вызывающей помады. Дрожащими руками, тяжело дыша, он, не веря в происходящее, трогал её, осторожно поглаживал, прижимал к себе. Через пару минут Виктор очнулся. Сразу первая мысль - сон, но увидев Китай, курящую на краю кровати спиной к нему и закинув ногу на ногу, он убедился в реальности этих событий, что никак не могло уложиться у него в голове. Вскочив с кресла, СССР подбежал к двери и резким движением открыл ее, спотыкаясь и чуть не падая на пол. КНР стояла в коридоре, разговаривая с людьми в форме Совета Стран. Обратив внимание на Октябрьского, она взглянула на него холодными черными глазами, заставляя сердце СССР в который раз съежиться. Красный треугольник быстро приобретал глубоко-черный цвет и стал настолько огромным и острым, что канаты, сдерживающие его все это время, оборвались, и он свалился на Виктора, разбивая его как фарфорувую вазу с журавлями в гостинной Российской Империи.