Раскол

Виктор устало шел по длинному коридору, проходящему через множество комнат. Стены их были увешаны дорогими картинами, изображающими близких друзей Александра Всероссийского. В помещениях и не пахло скромно молчащей бедностью, в каждой комнатке было расположено огромное количество различной мебели: от декоративных диванчиков, на которых могла разместиться лишь одна тучная дама в пышном платье, до небольших, но очень дорого украшенных кофейных столиков. Стены были оклеены французскими обоями, на которых виднелся утонченный узор с огромным количеством деталей, а также украшены множеством пестрых композиций из золота. Потолки были высокими, как и все дверные проемы в этом доме. Под потолками висели хрустальные люстры, отбрасывающие бесконечное количество бликов на стены и пол комнат из-за яркого утреннего солнца, лучи которого попадали в помещения через высокие светлые окна. Крупные слезинки капали с щек на красно-белые пестрые ковры, мальчик крепко сжимал толстую книгу в руках и тихо всхлипывал. Но плакал он не от боли. Виктор шел в свою комнату после очередного занятия с отцом: в этот раз РИ разбил о стену его скрипку, потому что мальчик нечаянно запнулся, пока играл очередную сложную симфонию. «Неделю питаешься водой и хлебом!» — повторял в голове властный громкий голос. Виктор давно привык к такому отношению к себе. РИ всегда недолюбливал его за некую детскую некрасивость, кудрявые волосы и смуглую кожу, унаследованную от матери-крестьянки. Среди бледных как мел гостей с уложенными сахарной водой волосами мальчик всегда выделялся. Часто за спиной, с легким звенящим смехом, шепотом люди обменивались шутками про гадкого утенка. Дело в том, что у Виктор у РИ был первым и единственным наследником, потому что чаще всего дети Империи рождались либо мертвыми, либо с явными уродствами, и по этой причине жили недолго. Поэтому у него и появилась страсть к науке: проще говоря, он пытался выяснить, что с ним не так. Дойдя до лестницы, мальчик коснулся рукой украшенных золотыми узорами перил и шагнул на первую бело-мраморную ступеньку. Силы постепенно покидали его. Виктор сам не понял, как дошел по закрученной лестнице и длинным темным коридорам до своей комнаты. Тяжелой рукой он повернул дверную ручку. Небольшая скромная спальня представляла собой помещение с почти голыми светлыми стенами и окном, у которого стояла одноместная кровать с железным каркасом. Письменный стол был исцарапан канцелярским ножом, а также на деревянной поверхности виднелись въевшиеся в нее капли чернил. В голове, как и прежде, звучали голос отца: брань, крик и, наконец, нервный шепот. Виктор был не то чтобы совсем глупым, нет. Только в два с половиной года он произнес первое слово, но затем быстро начал говорить длинными развернутыми (конечно, по меркам ребенка) предложениями. У него никогда не получалась математика, часто он не мог решить даже самые простые примеры, что очень огорчало Российскую Империю. Виктор сложил книгу и тетради в ящик, оставляя его открытым и падая на кровать. Она тихо скрипнула с некой грустью своими стальными прутьями. В комнате повисла тишина. После занятий ему было разрешено прогуляться по саду, который на самом деле представлял собой скорее большой темный лес, огороженный стеной, где РИ часто охотился на ворон и прочих птиц. Сам особняк находился недалеко от Города N, куда РИ каждую неделю ездил на ненавистные им собрания. Виктор перевернулся на спину, закатывая рукав рубашки и смотря на красный след от удара плети. Он аккуратно прикоснулся к нему, затем тихо шипя и одергивая руку. Красные полосы были по всему его телу, Александр часто бил его по рукам и лицу. После некоторых их занятий мальчик даже лежал в больничном крыле здания. Русоволосый тихо всхлипнул и вытер стекающие по его щеке слезы. Застегнув пуговицу на рукаве простой белой рубашки, Виктор встал с кровати и подошел к двери комнаты, медленно поворачивая ручку и открывая дверь. Мальчик успел увидеть только высокие черные сапоги и белую ткань штанов, пока не поднял голову: за дверью находилась высокая фигура Российской Империи. Он стоял, широко раскрыв желтые глаза с пышными ресницами, на его лице виднелась легкая нервная улыбка. Виктор застыл на несколько мгновений, затем отшатываясь назад и смотря вверх на отца. — Ты что, опять тут ноешь? — смеялся Всероссийский, чуть нагибаясь и заглядывая в комнату — рост не позволял ему проходить в обычные дверные проемы. — Н-нет… — только и успел произнести младший шепотом. — Уверен? Я слышал… — не успел договорить он. — Я не плакал. — со страхом в голосе процедил Виктор, сжимая ладони в кулаки. — Хорошо. — РИ выпрямился, ухмыляясь и показывая себя в полный рост, что составлял 2,2 метра. — Сегодня я тебя осматриваю, не забыл? Через час быть там. Затем ужин. — Александр вышел из комнаты, громко хлопая дверью. Виктор сглотнул. Ему никогда не нравились подобные «осмотры», в те моменты он чувствовал себя простой подопытной свинкой. Казалось странным то, что РИ сам предупредил его о планах на сегодня, как бы чуть опускаясь перед простым выродком. Его ждало что-то особенное? Спустя минуту, принц неуверенно выглянул в коридор, осматриваясь по сторонам и аккуратно выходя из комнаты. Идя на носочках, он постарался тихо прикрыть дверь, но в то же мгновение она резко проскрипела, от чего в груди Виктора все съежилось и сжалось. Он облегченно выдохнул, обнаружив, что отца здесь нет. Спустившись по закрученной мраморной лестнице с золотыми узорчатыми перилами, Всероссийский прошел через несколько пестреньких комнат, минуя огромные полотна на стенах с изображением Российской Империей и большие декоративные камины. В интерьере этого особняка часто использовались разные виды мрамора: от простого черно-белого до красного с темного цвета разводами. В просторной столовой с высокими потолками, на которых виднелись воздушные фрески с различными религиозными сюжетами, находился идеально гладкий, вытянутый стол из темного дерева с блестящей поверхностью. На двух его концах стояло два обитых бордовой бархатной тканью стула, которые предназначались для Виктора и его отца. Часто первая половина этого стола была щедро накрыта позолоченными тарелками, на которых, будто свалившись огромной массой, лежала всевозможная еда: начиная от запеченного поросенка с сахарным яблоком во рту, заканчивая заморскими рыбными блюдами. На второй половине Виктор почти всегда видел только стакан, наполненный мутновато-странной водой, и кусок черного хлеба на, смешащей своими аккуратными и утонченными узорами, тарелке. В зале эхом слышались удары небольших каблучков о деревянный пол. К саду вело множество выходов, один из них — парадная дверь бального зала. Виктор подошел к ней и повернул ручку с резными узорами на ней. На улице было достаточно жарко. Причудливые цветы клумбами росли рядом с верандой, где располагался кофейный столик с небольшим диванчиком и утонченными креслами. Российская Империя очень любил белые лилии, и они часто встречались в цветочных композициях этого сада. Виктор спустился по небольшой лестнице, прыгая с последних ступенек. Мальчик тихо рассмеялся. Закуривая сигарету, высокий мужчина в бордово-черной форме стоял рядом с лестницей, оперевшись о стену. Он затянулся, через несколько мгновений выдыхая дым с едким запахом жженой резины — дешевый табак, который часто покупали персоны невысокого достатка в Городе N. —  Извините, но вам курить нельзя. — скромно произнес Виктор, скрещивая руки на животе и чуть сутулясь. — У Российской Империи астма. — он немного шепелявил и не выговаривал некоторые звуки, его речь казалась по-детски нелепой. Охранник нахмурился и затушил сигарету о стену, оставляя на поверхности темное прожженное пятно и недовольно смотря на парня. — А. Да, спасибо. — неловко произнес Виктор с некой благодарностью, быстрым шагом направляясь в огромный летний сад по небольшой дорожке. Сад представлял собой огромный лабиринт из ровно постриженных кустов, украшенный множеством небольших фонтанов и утонченных цветочных композиций. Виктор медленно шел, смотря по сторонам и удивляясь его чрезмерной аккуратности. Через красочный благородный сад можно было, пройдя чуть дальше, попасть к окраине странным образом манящего к себе леса: он выглядел неестественно, тихо, холодно. Неуверенно мальчик шагнул вперед. Некоторое время спустя Виктор лениво плелся по давно вытоптанной тропинке, смотря на голые грубые ветви темных деревьев и зевая. Он точно не знал, где сейчас находится, но был уверен, что найдет путь к поместью. Ужасной казалась идея опоздать к осмотру отца: он уже представлял, как тот будет злиться. В тишине раздался тихий писк, исходивший из зарослей шиповника: на его ветвях виднелись спелые красные ягоды и пугающе тонкие цепкие шипы. Виктор испугался, вздрагивая и отходя чуть назад. Рядом с кустами лежало небольшое мертвое тело вороны, трава рядом с ним была испачкана кровью и усыпана мелкими черными перьями. Стиснув дрожащие руки в кулак, мальчик стал медленно подходить. Уже стоя над телом, он догадался: в зарослях шиповника находиться упавшее с дерева гнездо. Отец опять стрелял в ворон. По румяной щеке мальчика скатилась слеза, блестящая на лучах еще не зашедшего за горизонт солнца, лучи которого с трудом пробивались через кроны деревьев. Он стал продирать руками путь к гнезду, плача и шипя от боли. Небольшие шипы глубоко царапали кожу, отрывая от нее мелкие кусочки. Скоро по рукам начали стекать тонкие струйки крови, но Виктор наконец увидел собранную вместе кучу веточек с голубой скорлупой в ней. Он придавил ветки шиповника ногой, чуть наклоняясь и аккуратно беря оттуда гнездо с птенцами. Один из них громко кричал, другие тихо лежали в ожидании скорой смерти. Виктор наконец улыбнулся. — Я вас спасу! — он аккуратно приподнял гнездо на уровень своего лица, вытирая слезы рукавом и принимаясь бежать в сторону поместья. Мальчик уже не обращал внимания на боль. Он бежал, смотря только на четырех птенцов, один из которых громко кричал, зовя маму. Виктор не думал ни о чем кроме их спасения, как нужно будет сунуть в карман кусочек хлеба со стола, чтобы накормить их позже. Ощущая себя главным героем толстых книжек, которые его заставляли читать строгие учителя, он бежал, улыбаясь и чувствуя гордость за самого себя, бежал спасать совсем беззащитных и маленьких птенцов. Вдруг он упал, споткнувшись о большой корень дерева. Виктор сначала не понял, что произошло, но вдруг услышал тихий хруст хрупкой скорлупы. Он с ужасом поднял светящиеся в темноте глаза, обнаруживая, что гнездо находилось высоко над его головой. Мальчик выпрямил руки, не давая ему упасть на землю. С облегчением выдохнув, он наконец почувствовал боль. Аккуратно положив гнездо на землю, мальчик прикоснулся к своему разбитому в хлам носу. На лбу и подбородке были огромные ссадины, на руках — мелкие ранки от шипов. Стиснув зубы, он встал, поднял гнездо с земли и снова принялся бежать, на этот раз смотря под ноги и тихо плача. Струя крови стекала из его носа по губам и подбородку. Он сам не понял, как попал в цветочный сад с запутанными лабиринтами из ровно постриженных прямоугольных кустов, к крыльцу огромного дворца, и, наконец, в свою комнату. Виктор положил гнездо на стол и захлопнул дверь. Вытирая кровь с лица и пытаясь отдышаться, он оперся о дверцу шкафа. — Все хорошо… спасу… я вас обязательно спасу! — твердил тот себе под нос, плача и громко всхлипывая. Он глубоко и часто дышал, наконец немного успокаиваясь и снимая окровавленную рубашку. — Вы же замерзли, а? — он подошел к столу, беря оттуда свечу и ставя на пол рядом с кроватью. Он достал спички из кармана, зажигая ее и складывая рядом свою испачканную одежду. Виктор трепетно перенес гнездо на рубашку, чуть заворачивая его в белую ткань. Замечая, что самый громкий птенец все еще кричит, он подвинул свечу ближе к нему. — Скоро ужин, я принесу вам хлеба. Но не корочку! Корочку я сам съем. — оставалось только надеяться, что отец не захочет проверить его комнату. — Просыпайтесь скорее! Виктор распахнул шкаф, хватая сменную белую рубашку и накидывая ее на плечи. Вся его одежда была грязной, ему уже было не избежать наказания. Он кинулся к двери, открывая ее и начиная бежать в сторону входа в лабораторию его отца. Виктор быстро спустился по лестнице, прыгая с последних ступенек и чуть не падая. Он почти плакал, представляя реакцию отца на то, что он опоздал на целых десять минут. Мальчик бежал через чудесно украшенные залы, спешно пытаясь стряхнуть грязь со штанов и застегнуть пуговицы рубашки. Подбежав к двери подвала, он застыл: она располагалась в самом темном холодном углу этого поместья. Солнце давно село и коридор освещал только слабый лунный свет исходивший из окна. Виктор потянул ручку, открывая дверь и шагая на первую ступень лестницы. Тонкая нежная музыка просачивалась через шероховатые серые стены подвала, звонко отдаваясь эхом. Виктор стал спускаться по лестнице, чуть опираясь о стену, на которых в красивых рамках висели картины, изображающие религиозные сюжеты… Его руки заметно дрожали. Шагнув на деревянный пол, он пошатнулся: Всероссийский не ожидал, что бесконечная серая лестница кончится так скоро. Музыка стала слышна еще четче. Заглянув за угол, Виктор увидел бесконечное количество полок, уставленных банками и различными колбочками. Он спешно прошел дальше, крепко зажмуривая глаза: ему всегда было жутко ходить мимо подобных полок с «трофеями» Российской Империи. Он на секунду открыл глаза, сразу видя перед собой плавающего в формалиновом растворе младенца с небольшими золотыми крыльями за спиной: он словно спал, застыв в позе эмбриона и прикрыв глаза. От шеи до середины живота у него виднелся шов, сшитый черными нитками. Младенец казался пустым внутри. Виктор сразу отшатнулся назад от испуга, закрывая рот рукой и чуть задевая одну из железных полок. Две небольшие колбы упали с нее, звонко разбиваясь о пол. Музыка на момент прекратилась. Боязно прислушиваясь к каждому звуку, мальчик притих и старался вовсе не дышать. Когда музыка с тем же темпом продолжила играть, Всероссийский-младший прошел дальше, минуя все больше полок с жуткими экспонатами. Вдруг он застыл на месте, смотря на длинную фигуру РИ, стоящую посреди зала и повернутую к нему спиной: огромные крылья с, казалось, тяжелым оперением почти касались пола. Мужчина играл на скрипке, приподняв голову и плавно двигая смычком по струнам. Он всегда выглядел ужасающе: величественный образ даже отталкивал, а пустые круглые глаза с пышными ресницами пугали. Виктор боялся позвать его, просто застыв с неким страхом на лице и сложив руки на груди. — Отец, я вернулся, извините за… — только и осмелился тихо прошипеть он, замявшись и смотря в пол. РИ резко прекратил играть, широко открывая глаза и поворачивая голову к Виктору. — Да, проходи. — радостный голос поверг Виктора в ужас: это значило, что Александр опять обнаружил что-то важное, и это что-то он явно намеревался использовать на Викторе. — Что будет сегодня? — тихо произнес мальчик, подходя к письменному столу отца и смотря в пол. — Ничего такого. Хочу взять у тебя кровь и кое-что проверить. — Виктор обрадовался: это было почти не больно, но было страшно смотреть на то, как РИ делает узкий надрез на его руке или вставляет иглу шприца под кожу. Александр поставил скрипку в сторону, наконец поднимая взгляд на сына. — Виктор, ты по каким помойкам шлялся?! — повысил голос тот, от чего мальчик еще больше покраснел и спрятал глаза. РИ вздохнул. — Ладно уж, садись. У меня слишком хорошее настроение, не хочу его сейчас портить. — Я упал в саду… — Виктор сел на стул рядом со столом отца, расстегивая пуговицу на рукаве рубашки и кладя ее на небольшую ткань на столе. Он все еще боялся поднять взгляд. — Ты опять бегал по лесу. В саду все дорожки практически стерильны. — он поднял рукав рубашки сына и протер кожу на руке влажным полотенцем, а затем капая на запястье Виктора спирт и растирая его кусочком ваты. РИ заметил небольшие царапинки на руках мальчика, но не придал им большого значения. — Ты знаешь, когда человек ломает руку каким-то тяжелым предметом, его кость может быть раздроблена, и тогда вся плоть и кожа вокруг будет сильно воспалена. Рука сильно раздуется и покраснеет, проще говоря, если ее вовремя не ампутировать, это может привести к смерти. — Империя достал небольшой шприц, кладя его на стол и надевая белые перчатки. — Недавно я обнаружил в своей крови специальные…как объяснить… Специальное… вещество, которое способно достаточно быстро затягивать любые раны и предотвращает воспаление. — радостно говорил РИ, вводя под кожу Виктора иглу и начиная набирать в шприц плазму. Мальчик вмиг побледнел и отвернулся. Постепенно наполняя шприц, он продолжал: — Понимаешь, у разных людей может быть разная кровь, и я думаю, что видов крови не так много, и… у Стран кровь точно не такая, как у людей. Как же еще объяснить наше долголетие и вечную молодость? Так вот, как ты думаешь, что будет, если вколоть обычному человеку кровь Страны? — Всероссийский посмотрел на бледное лицо сына, доставая из-под кожи холодную иглу шприца и прикладывая к слабо кровоточащему месту небольшой кусочек ваты. — Боже мой, ты как собираешься править страной, если на кровь смотреть не можешь?! — он вздохнул, голос РИ был совсем не радостным. — Так вот, недавно… слуга, не помню как его зовут, сломал руку. Я думаю попробовать вколоть ему твою кровь. Представь, если я окажусь прав… — Почему именно мою? — скромно уточнил Виктор, ненарочно перебивая отца. РИ нажал на поршень шприца, выдавливая на небольшое стеклышко на столе немного крови и слегка распределяя ее кончиком иглы. Затем он аккуратно перенес стеклышко на предметный столик микроскопа, направляя большую лампу с позолотой так, чтобы она точно светила в небольшое блестящее зеркальце. Окончательно настроив его, РИ наконец взглянул на образец крови и набрал в пипетку немного прозрачной жидкости из одной пробирки, стоящей среди прочих на столе, осторожно капая жидкость на кровь и даже слегка одергивая руку. В такие моменты Александр казался очень увлеченным и разговаривал мягче обычного. Смотря в микроскоп уже минуту, Александр нахмурился и чуть закусил губу. Он стучал длинными паучьими пальцами по деревянной поверхности стола, вдруг выдыхая и отстраняясь от микроскопа. Он встал со стула, беря шприц с кровью и небольшие бинты в руки и проходя к серенькой ширме из плотной ткани. — Ну, думаю, сейчас самое время. — Российская Империя распахнул ткань руками, звонко смеясь: за ширмой находился операционный стол, на котором лежал мужчина средних лет, прикрытый только белой больничной тканью. Его правая рука была ярко-красного цвета, а также сильно опухла, да так, что, казалось, она может лопнуть от любого случайного прикосновения. Он тихо стонал от боли, а на лбу его лежала смоченное водой полотенце. РИ подошел к койке, чуть стуча кончиками пальцев по шприцу. — Ну, была не была. — спокойно улыбнулся он. Виктор широко распахнул глаза, закрывая рот двумя руками и боясь издать лишний звук.

***

Кудрявый мальчик зашел в просторную столовую, по которому до сих пор спешно бегали служанки, накрывая стол множеством узорчатых тарелок со всевозможной едой. После того, что произошло тем мужчиной и, возможно, даже с самим Виктором, он чувствовал себя очень странно: все вокруг казалось нереальным, звенящим, будто замедленным и неестественным. Сразу почуяв сладковато-пряный запах, мальчик подошел ближе к столу и заметил, что он был щедро накрыт ровно до середины, а на второй половине стояла только узорчатая тарелка с куском ржаного хлеба и стакан воды. Это не было чем-то удивительным, каждый раз ужин проходил именно так: часто Виктор и хлеба не съедал, а от этого был достаточно худым и слабым. Роскошь огромного зала и изобилие разнообразной еды шла бок о бок с жестокостью и жадностью Российской Империи. Большую часть еды, которая предназначалась для Всероссийского, скорее всего ели голодающие слуги, а остатки скармливали свиньям… К большей части блюд РИ даже не притрагивался.  Всероссийский даже переоделся: теперь он был одет не в простую белую рубашку, штаны и кожаные ботинки (какую одежду часто носили Приемники до возраста поступления в Совет Стран), а пиджак, вышитый золотой нитью и темного цвета шорты с гольфами. У них было принято переодеваться к ужину, чтобы выглядеть более презентабельно и чисто. К слову, Виктора не наказали за испачканную домашнюю одежду — РИ был в слишком хорошем настроении после сегодняшней операции. Не дожидаясь отца, он сел за стол и постелил на колени тканевую салфетку со старательно вышитыми на ней цветочными узорами. Чувство некой пустоты до сих пор не покидало его, он смотрел на кусок черствого хлеба на тарелке. В животе предательски заурчало, но Виктору было запрещено притрагиваться к еде до прихода отца. Он не понял сколько времени прошло до того момента, как парадная дверь распахнулась и высокая длинная фигура Российской Империи вошла в обеденный зал. Вальяжно пройдя к столу, РИ опустился в кресло, обитое темно-голубой тканью, и начал свой нескончаемый монолог, который в голове Виктора звучал заглушенным в дали мягким шумом без углов. Мальчик следил за выражением его лица и движением рук, пытаясь уловить момент, когда тот отвернется и он сможет сунуть в карман кусочек хлеба. Александр закинул в рот печенье o'rangerisu с подноса со сладким, облизывая кончики пальцев и смотря в тарелку. Виктор отпил горьковатую воду из стакана и быстрым движением оторвал от хлеба половину, засовывая ее глубоко в карман штанов. Лицо РИ вмиг приняло выражение презрения и злости, шум в голове стал громче. Мальчик прижал руки к ушам, сильно зажмуриваясь и почти плача. Все было как в тумане, он и не понял, как ужин для него, кажестя, закончился, а его самого выставили за дверь. В коридоре было на удивление темно и тихо: старенькие настенные часы звонко тикали, а само помещение находилось в полумраке. Тяжело выдохнув, Виктор медленно направился в свою комнату, чувствуя тянущую усталость во всем теле. Нащупав в своем кармане кусок хлеба, он мягко улыбнулся и даже рассмеялся. Улыбка все не пропадала, а Виктор, наконец дойдя до своей комнаты, потянул позолоченную дверную ручку. — Я вернулся! — достаточно громко сказал он, широко улыбаясь и прикрывая дверь. Птенцы сразу хором закричали — видимо, за время, пока Виктор отсутствовал, они успели хорошо отогреться. — Принес вам еды, сейчас… — он сел на пол перед гнездом и вытащил из кармана кусок ржаного хлеба, отрывая от него мелкие кусочки. Птенцы широко открыли рот и мелко дрожали, пытаясь подняться чуть выше остальных. Виктор дал каждому по кусочку, легко улыбаясь и зевая. Со временем они успокоились, наконец замолкая. — Спокойной ночи. — он задул свечу.

***

Лежа в кровати, Виктор смотрел в потолок. Все вокруг казалось синим и будто звенящим, неизвестность глубоких темных углов пугала, бездна будто смотрела на него огромными красными глазами. Навязчивым писком в холодных стенах комнаты раздавались истошные крики четырех полумертвых птенцов: в голове мальчика мелькали изображения их худощавых красных тел, таких хрупких и мерзких одновременно. Иконы смотрели на него. Пустые глаза, всегда смотрящие прямо. Лица никогда не улыбались, не плакали: только ровное, пугающее до жути спокойствие. На одной из икон у Иисуса, плачущего кровью, косил глаз: от этого его лицо с идеально правильными чертами казалось еще более мертвым. Надоедливый писк четырех птенцов постепенно стихал. Неестественное изображение человека пугало его до ужаса, но РИ всегда был помешан на религии, и поэтому, несмотря на просьбы Виктора, Иконы все еще висели на серых стенах его тесной комнаты. Эти Иконы были бесполезной уродливой роскошью, Виктор не видел в них ничего святого. Но изображенным на них людям нужно было молиться, целовать пыльные золотые рамы в церквях: все это вызывало у него отвращение. Бесполезная уродливая роскошь, в которой нет и никогда не было ничего святого. Надоедливый писк трех птенцов постепенно стихал. Мальчик был в ужасе от той мысли, что все эти пустые лица смотрят на него: он не мог отвести от них взгляд, боясь, что Бог его накажет. А ведь он ослушался отца. А ведь он украл со стола хлеб. А ведь он заплакал. Надоедливый писк двух птенцов постепенно стихал. Два полуживых тела все еще с трудом выдавливали из себя истошный крик. В темноте желтые глаза ярко сияли шумным мягким светом, он робко отражался от множества золотых узоров на Иконах. Виктор хотел встать с кровати и заглянуть к птенцам, чтобы помочь им, но успокаивал себя мыслью, что, устав, они просто заснули. Надоедливый писк птенца постепенно стихал. Полуживое тело все еще с трудом выдавливал из себя истошный крик. Лишние звуки не давали Виктору уснуть уже второй час, но птенец все не умолкал. Это начинало раздражать. Виктор широко распахнул глаза, мертво смотря в потолок и сжимая белое одеяло в руках: «почти все». Он испугался, предполагая, что произошло кое-что совсем неприятное. Очень-очень неприятное. Что-то, что происходило и с теми детьми в лаборатории отца, с воронами, со служанками, лицо которых Российская Империя опускал в кипящее масло за случайно опрокинутую на его костюм чашку кофе. Это «что-то» почти никогда не касалось Стран: они слишком хорошо переносили тяжелые ранения, их было сложно отравить ядом на смерть, да и у многих к нему был некий иммунитет. К Виктору пришло осознание. Уже не боясь Икон, он вскочил с кровати, быстро хватая подсвечник и спички. — Боже, Боже! Простите меня! — шептал он в темноте, садясь на колени перед кроватью и беря в руки гнездо с птенцами. — Я вам сейчас помогу, пожалуйста, только не… — хриплый крик последнего птенца почти не был слышен. Виктор спешно зажег свечу, приближая ее к гнезду… Он закрыл рот руками, чуть царапая кожу щек и широко раскрывая глаза. Четыре красных тощих тельца птенцов лежало, чуть выгнув спину, расставив в стороны худощавые крылья без оперения и широко раскрыв плотные темные клювики. У самого живучего из них шла белая пена из открытого рта, он до сих пор пытался громко кричать, но издавал только тихие хлюпающие звуки. Виктор молчал, нависая над птенцами и чувствуя озноб во всем теле. — Нет! Вы не можете! Вы не можете! — он почти срывался на крик, ногтями царапая дубовый пол и рыдая. Крупные горячие слезинки скатывались с его щек, падая на холодные трупики птенцов. Виктор схватился за голову, чуть не вырывая кудрявые волосы и впиваясь пальцами в кожу. Мальчик плакал, понимая, что в их смерти виноват только он и больше никто. Когда Всероссийский поднял голову, внутри у него все мгновенно похолодело: в проходе стоял сам Российская Империя, широко раскрыв ярко светящиеся в темноте желтые глаза. Виктор закрыл рот руками, испуганно отползая назад. — Извините, отец! Я- — РИ широкими шагами направился к Виктору и гнезду с уже мертвыми птенцами. Александр поднял ногу над гнездом, кажется, собираясь наступить на него… Виктор только успел подставить руки, чтобы хоть как-то уберечь птенцов от опасности. Российская Империя наступил на них кожаным ботинком с острым каблуком, прижимая руки мальчика к полу и как бы давя ими птенцов. Послышался приглушенный хруст. РИ чуть сильнее надавил на руки мальчика, сохраняя спокойное выражение лица и затем приподнимая ногу. Виктор приблизил к лицу окровавленные руки с кусочками плоти и костей птенцов — некоторые пальцы на них были сломаны и вывернуты. Затем он посмотрел на место, где, казалось, мгновение назад лежали птенчики вороны — вместо гнезда перед ним находилось простое кровавое пятно, усыпанное сухими ветками крыжовника. РИ схватил сына за шею, высоко поднимая, ударяя его спиной о стену и плотно сжимая тонкими пальцами горло. Виктор пытался сопротивляться, хватая отца за руки и вырываясь. — Сколько раз я говорил тебе не таскать в дом мусор, скот?