Till the Devil looks into your eyes

Она встречает её в клубе ещё раз. Впечатывается ртом в рот, размазывая красную помаду по губам, пока Канарейка ведёт под бедра к стенке, припечатывает её, тонкую, жилистую, худую, плавящуюся под прикосновениями её пальцев, заползающих меж расставленных пригласительно ног. Черт, да она в хлам. Точно в хлам. Потому что не ровен час, что босс узнает о проступке своей пташки, и тогда им обеим с Харли точно не поздоровится. И Дина знает об этом, ощущает шестым чувством, гремящим вместе с музыкой в затылке, словно дырой от взгляда глаз Сайониса. Однако Дина, расслабленная от алкоголя, посылает голос разума, наконец выпуская всю накопившуюся страсть, всё напряжение в толчке пальцев, от которых голова Харли с силой впечатывается в стенку, словно у клоуна на пружинке из детской коробки. Она облизывает губы хитро, юрко, щурит по-лисьи голубые безумные глаза и подаётся бедрами вперед. Её покорность только зрительна, ведь Дина ощущает, как проворные ладони Квинн забираются под сборки её платья, дёргают его требовательно вверх и тянут за тонкие ремешки черных трусиков на себя. У Харли кислотные губы при поцелуе; Дина кусает её, толкается языком меж приоткрытых губ и с тихим стоном насаживается на пальцы. Её голова плывёт от количества выпитого алкоголя, и если бы не стенка — тонкая бетонная картонка, бюджет точно разворовали при строительстве, сволочи — она бы вдавила Квинн в неё с треском, прижимаясь всем телом. — Ох, птичка… — её прикрытые глаза и закушенная губа служат лучшим доказательством, что Дина всё же в этом плане хороша; хотя она никогда до этого момента не спала с женщинами. Но с Харли это не казалось чем-то странным — она притягивала к себе внимание, как большой магнит по привлечению проблем. И то, что Дина станет в один момент для неё проблемой, она уверена на сто процентов. А ведь Дина пришла тогда просто выпить. И всё, не более того. Предполагалось вернуться домой к двенадцати, чтобы с более-менее трезвой головой поехать в девять часов к боссу в клуб. Однако вот она здесь, в кармане между сценой и женским туалетом, заполненная ромом и виски, сминает накрашенные губы девушки, которую знает всего два дня и четыре часа, и ощущает, что что-то в её жизни сильно идёт не так. А на часах горит красным два ровно. Разговор, начинавшийся с танца и предложения выпустить пар, перетек от обсуждения «тупых мужиков» к руке на бедре, поцелуям в шею и сбившемуся кислому дыханию от синего коктейля, который Харли кокетливо посасывала, стреляя исподлобья глазками в её сторону. До абсурдности смешно, но это был первый вечер за последние несколько месяцев работы у Романа, который она смогла провести относительно спокойно. Харли, похоже, тоже. Хотя с ней вечера никогда не бывали спокойными. Она никогда не думала, что они так похожи. Избитые, выпотрошенные и пустые; только одна старается восстать из пепла взорванного химзавода, а вторая уходит всё глубже в омут, грозясь вот-вот задохнуться. Дина отстраняется и прижимается спиной к стенке. Харли, лишенная неожиданно опоры и долгожданного удовольствия, непонимающе на неё смотрит. У Лэнс кружится голова и сводит желудок. Твою мать, знала же, что нельзя было смешивать. — Дина? Птичка, ты в норме? — она даже не удосуживается обратно надеть штаны, только перебирает ногами и подходит близко, кладя ладонь на разгоряченную смуглую щеку и похлопывая по ней. Смешная такая, домашняя и простая в некоторых моментах. — Это неправильно. Чёрт, тебе из-за меня прилетит много проблем. — Лэнс не может поднять на неё взгляд, только смотрит себе под ноги и вспоминает, как к ним подплывала лужа густой тёмной крови. И из её отражения на неё с гадской ублюдочной улыбкой взирал Виктор. Желудок Дины сводит и её вырывает. Харли с тихим «опачки» отступает назад, смотрит растерянно, а потом догадывается убрать волосы Канарейки назад, подальше от её лица. — Уф, ну ничего, и такое бывает… Знаешь, я когда смешала однажды самбуку и съела кучу просроченного лайма, мне было даже хуже. Джокер меня так таблетками пичкал, будто боялся, что я помру на месте. Харли смеется, а Дине хочется её поддеть, но она не находит ничего лучше, кроме как извиниться. — Иногда я не умею нормально пить. — и сплевывает к общей куче, в которой можно заметить проглядывающие кусочки огуречного напитка, подаваемого всегда Роману на завтрак. Вспоминая его вкус, Дина снова прикрывает рот и, покачиваясь, прижимается обратно к стенке. — Ничего, дорогая, у меня дома всё есть. Пойдём. — Харли, достаточно пьяная, чтобы пригласить незнакомку в дом, но и достаточно трезвая, чтобы дотащить её туда, буквально взваливает Дину на себя, перекинув её руку через своё плечо. Дорогу до её квартирки она помнит очень размыто. Но на лестничном пролете — он, кажется, был один — и вправду пахло, как в среднестатистическом китайском ресторанчике. Когда её укладывают на диван, Дина напоминает себе, что нужно просто дышать. И не дать из ниоткуда взявшейся панике захлестнуть себя волной, как произошло при Квинн в клубе. Вдох-выдох, вдох-выдох… — Ты первая, кого вырвало со мной на свидании, котик, но мы это сейчас исправим. Придётся немного проблеваться. А Джеку я размажу нос за то, что он дал нам такое дешевое пойло. — Харли чем-то гремит в холодильнике, и это отзывается неприятной пульсацией у Дины в висках. Всё, что сейчас происходило, было в корне неверно. Неправильно. Глупо. И эгоистично. Она должна сейчас встать и уйти, пока есть ещё возможность. Надо только приложить одно усилие… Харли опускается рядом, подкладывает под её голову подушку и к губам прижимает что-то теплое, соленое, вливая это в горло. И Дина, на плечи которой ложится снова чья-то ладонь, сначала дёргается, а потом покорно укладывается обратно. — Ничего-ничего, мы тебя подлатаем. — повторяет Харли, и Дина с тяжелым вздохом закрывает глаза. Дина отключается после третьего раза, когда её вывернуло в принесённый Харлин таз. На следующее утро Лэнс просыпается не в своей кровати. Её голова не болит, взгляд ясно видит, что квартира не её. А под боком лежит кто-то тёплый, с растрепанными хвостиками, щекочущими её щёку при каждом вздохе. Она пытается ощупать рукой спящее тело, и оно издаёт знакомое хихиканье. Высокое. Озорное. И перед глазами пролетают все события той ночи, от которых к смуглым щекам подступают красные пятна стыда. Дина прикладывает ладони к лицу и издаёт тихий стон. Ей остаётся только молиться, что всё это останется между ней и сумасшедшей арлекиншей, свернувшейся у неё под рукой, словно котенок. Глядя на неё, Дина почему-то ощущает странное необъяснимое тепло в груди, но списывает это на последствия похмелья. Это не столько мысль, сколько порыв — она заправляет крашенную прядь волос за её ухо, гладит по щеке и целует в неё с тихим: «Спасибо…» Она впервые просыпается с чистой головой, не требующей заправки из джина, спрятанного под кроватью. Покидая квартиру девушки, Дина кидает быстрый взгляд на часы. Полдевятого. Ей стоило поспешить, если она не хочет вызвать лишние подозрения в свою сторону. Хотя глаза, расставленные Сайонисом по всему городу, уже, возможно, всё ему давно сообщили. Когда Харли просыпается, она сонно ощупывает пустое смятое пространство рядом с собой. Натыкается на бумажку. И подносит её к своим глазам, часто моргая. — «Старайся долго не бродить одна, особенно по темноте. Береги себя и свои разноцветные стринги, Квинн». «Птичка»