XII. Камень и родник
18 июня 2022 г., 18:47
Я долго жил среди камней, Мой город выточен из них. Я там — в бессветной глубине, Где сердце гор согрел родник.
— Ингвар Певец
В одном из коридоров Эйнир наконец услышал голоса. Серана и Валерика склонились над большим горшком с незнакомым ему растением. Серана придерживала широкие листья, усыпанные золотистой крапинкой, а Валерика аккуратно поливала корни загадочной жидкостью из пробирки. Серана заметила его первой. Её лицо просветлело, и, тут же выпустив всё из рук, она пошла навстречу. От её улыбки Эйнир на мгновение забыл о тревоге — и по-дурацки выдал: — Привет. — Вот так ты возвращаешься с того света? Просто «привет»? — В следующий раз придумаю что-нибудь поэффектнее. — Лучше без следующего раза, — прошептала она и обняла его. Коротко, крепко, с выдохом облегчения. Затем тут же отстранилась — Валерика наблюдала. Она смотрела на него холодно, но уже не враждебно. Даже если за этим взглядом скрывались вопросы, лицо осталось непроницаемым. Эйнир кашлянул: — Благодарю вас за помощь. — Миру пока нужен Драконорождённый, — сухо отозвалась Валерика. Оставив растение, добавила: — Я займусь садом в другом крыле, Серана. Приходи, когда… освободишься. Она стремительно зашагала по коридору и скрылась за углом. Серана открыла рот, чтобы что-то сказать, но Эйнир молча приложил палец к её губам, вслушиваясь в удаляющийся стук каблуков. Шаги затихали. Валерика не подслушивала, а значит — не подозревала, что Эйнир узнал лишнее. — Эйнир, в чём дело? — насторожилась Серана. — Местный дракон рассказал мне кое-что интересное о твоей матери, — тихо сообщил он. — Дюрневир? Они ведь враги. Что он может о ней знать? — Что она ищет способ исполнить некое пророчество. Серана нахмурилась и опустила взгляд. — Пророчеств много… — пробормотала она. Эйнир вздохнул и взял её за плечи. — Знаю, об этом не хочется думать. Но если Валерика и Харкон ищут одного и того же — мы не можем закрыть на это глаза. Серана медленно убрала его руки и шагнула назад. Провела ладонью по лицу, взвешивая эту мысль, затем твёрдо сказала: — Я спрошу её прямо. — Серана, если мои подозрения верны, это только спровоцирует её. Пока её нет, мы могли бы... Она резко подняла ладонь, останавливая его: — Я не стану здесь рыскать за её спиной. Три дня в этой проклятой крепости я ходила на цыпочках, взвешивала каждое слово, старалась выжать из неё хотя бы каплю тепла, крупицу доверия. А ты хочешь, чтобы я всё это перечеркнула? Скажи честно, ты бы поступил так со своей матерью? Вопрос застал Эйнира врасплох. Он не думал о матери уже много лет. В детстве он приставал к братьям с расспросами о ней, но те могли вспомнить немного. Йорек и Бернд говорили, что она была похожа на Эринбьорна — светловолосая, с вечно прищуренными голубыми глазами. Сам Эринбьорн помнил только голос — низкий, с хрипотцой. Иногда, после очередного наказания, Эйнир мечтал, как она вернётся и сделает с дедом то же, что тот делал с ними, а затем заберёт их далеко-далеко. Но, взрослея, понял: проще не мечтать. — Я не знаю, — честно ответил он. Лицо Сераны смягчилось. Казалось, она пожалела о сказанном. — Ты имеешь право поступить по совести. Но и мне оставь право не допустить новой опрометчивости, — сказал Эйнир. — Я лишь предлагаю обсудить, что делать, если мы не найдём в этой крепости союзника. Скрепя сердце, Серана кивнула: — Ты прав. Одного родителя я уже недооценила… Но, если она враг, пускай скажет мне об этом в лицо. Она вдруг замялась и с досадой посмотрела на дверь в конце коридора. — К слову, я вовсе не так представляла нашу встречу. — А как же? — приподнял бровь Эйнир. Серана взяла его за руку и повела в комнату, которая сгодилась бы за кабинет, будь в Каирне Душ кому писать письма. Среди книжных полок стояли два стола. Один, у стены — завален книгами. Второй, в центре, ждал гостей: две свечи, и в воздухе — запах, от которого у Эйнира закружилась голова. После трёх дней беспамятства он готов был наброситься даже на чёрствый сухарь, а горячая похлёбка из оленины показалась ему сном наяву. Рядом стояла бутылка вина. Эйнир с изумлением уставился на Серану. Неужели она — древний вампир — не только подумала о такой чуждой для неё потребности, как человеческая пища, но ещё и вспомнила, что он однажды обмолвился, как любит оленину? — Как здесь оказалась… — он вспомнил слова Валерики. — Гаргульи? — Не без них, — улыбнулась Серана. Эйнир отодвинул для неё стул и разлил по кубкам вино, затем сел напротив. Насыщенный, пряный вкус похлёбки казался чем-то из совсем чужой жизни. Такой, в которой они с Сераной могли бы познакомиться на рынке, а затем пойти на танцы в трактир. Вместо замков и крепостей в ней был бы маленький деревянный дом, вместо смертельных сражений — перепалки с соседями. Простой и светлой жизни, о которой им оставалось только мечтать. — Мало тебе вытащить меня из могилы, ты решила ещё и встретить меня как принца? — пошутил Эйнир, отложив ложку. — Я решила, что мы заслужили один спокойный вечер. Он посмотрел на неё поверх кубка — как будто видел впервые. Не в бою, не в крови, а просто: за ужином при свечах. Женщину, которая помнит, как он любит оленину. С которой даже в сердце Обливиона он мог, хоть на миг, расслабиться. — Не могу сказать, что спокоен, — сказал он, встал и обошёл стол. Оперевшись ладонями о край рядом с ней, чуть наклонился: — Мне не даёт покоя то, на чём мы остановились тогда, в саду. Серана тоже слегка приблизилась, в её взгляде мелькнула знакомая искра: — Значит, в тебе говорил не жар? Эйнир не ответил сразу. Его внимание приковали тени её ресниц, дрожащие в свете свечи, и её аромат, пьянящий сильнее, чем вино. — Должно быть, я наговорил в тот день много глупостей, — тихо сказал он. — Но те слова в саду были, наверное, самыми верными в моей жизни. Эйнир протянул руку, медленно — настолько, чтобы в любой момент можно было остановить его, — и коснулся её лица. Лёгким движением убрал с него прядь. Серана подалась навстречу и почти неслышно прошептала его имя. Их дыхание не впервые становилось единым — впервые этого казалось недостаточно. Сперва поцелуй был осторожным. Его губы встретились с её — прохладными, как прикосновение ночного ветра, но мягкими, будто в них хранилась вся та ласка, которую она не выражала словами. Её рука легла ему на грудь, сначала несмело, потом чуть крепче, словно проверяя — не собирается ли он исчезнуть. Эйнир притянул её ближе так, чтобы не оставить места сомнениям. Её пальцы скользнули к его щеке — крадучись, почти изучающе. Она задержалась, касаясь кожи под скулой, там, где был выжжен её фамильный герб. Эйнир вздрогнул и прервал поцелуй — словно ожидал, что она отпрянет. — Он хотел оставить на тебе свою метку, — шепнула Серана. — Но моя будет сильнее. Она чуть наклонила голову и поцеловала клеймо. В этом не было мести или жалости. Только выбор — принять в нём даже то, что сам он считал уродством. И если она могла это сделать, быть может, с этим всё же можно было жить. Эйнир отстранился лишь на миг — чтобы приподнять Серану за бёдра. Та обвила его ногами, нашла его губы вновь, уже глубже, смелее. Стул оказался лишним — пнув его в сторону, Эйнир бросил «Fus!» через плечо, и ворох книг на соседнем столе с шелестом осыпался на пол. Серана тихо рассмеялась: — Позёр. — Ты ведь не любишь банальностей, — отозвался он, усаживая её на освободившееся место. Её пальцы уверенно освобождали его от рубашки. Он не отставал: одна за другой сдавались пуговицы на её блузке, пока ткань не скользнула на пол. Кожа Эйнира будто пылала, и в этом жаре было только одно утешение — её холодные ладони, укрощающие в нём дракона. Она, напротив, словно обжигалась о него, но это лишь подстёгивало — стискивать клыки, прижиматься крепче, пока всё вокруг не исчезнет. Он никогда не считал себя достойным судьбы Избранного — ни наёмником, ни Довакином, ни Стражем Рассвета. Но сейчас её глаза, её прикосновения говорили, что он — особенный. Единственный. Нужный. И он не мог им не поверить. От её губ Эйнир спустился вдоль шеи к ключицам, потом к краю нагрудной повязки, державшейся на узлах из шёлковых лент. Ни одно сражение не вызывало у него такого волнения, как это — медленное, терпеливое. Серана провела пальцами вдоль его позвоночника — лёгкое, почти невесомое касание, за которым волной прошли мурашки. Когда ленты наконец поддались, Эйнир коснулся россыпи родинок под её грудью и пробормотал: — Созвездие Змея? — Что-нибудь ещё, достойное внимания? — выдохнула она, не открывая глаз. Безусловно, были вещи поважнее. На них он и сосредоточился. Когда в пояснице отозвалась прежняя слабость, Эйнир осторожно уложил Серану на спину. Но стоило прохладному дереву коснуться её лопаток — всё её тело напряглось. Пальцы на его коже замерли. Не остановились — застыли камнем. Эйнир немедленно прервался, поднял голову и встретился с её взглядом. В её широко распахнутых глазах была не отрешённость, не стыд. Ужас. Как у зверя, загнанного в угол. Её будто затянуло за пределы комнаты — куда-то, где он не мог до неё дотянуться. Он отшатнулся, словно его окатили холодной водой. Ведь совсем недавно он видел своими глазами, что Нектар аэдра воскресил в её памяти. И всё равно позволил желанию ослепить себя настолько, чтобы забыть… Серана резко втянула воздух и села, подтянув колени к груди. — Прости, — выдохнула она. — Дай мне минутку… Он не сказал ничего. Только набросил ей блузку на плечи, поднял с пола стул и присел рядом, отложив любые мысли о продолжении. После долгой паузы, Серана произнесла, не глядя на него: — Я думала, что готова, но ошиблась… Эйнир потянулся за её ладонью и коротко прижал её к губам. — Просто… знай, — тихо сказал он, — для меня это ничего не меняет. Абсолютно ничего. Серана не убрала руки. Эйнир держал её долго. Тишина не давила — напротив, заполнила всё, что говорить было излишне. На смену страсти пришла тёплая, честная нежность, которая не терпит спешки. И лучше времени для неё не придумать, чем один спокойный вечер.***
Дюрневир лежал на огромной каменной плите среди зарослей стручков душ. Могло показаться, что он дремлет, но глаза его были открыты. Они мутно смотрели куда-то вдаль, где сквозь тяжёлые тучи пробивались лиловые молнии. Эйнир приближался, а Дюрневир даже не шелохнулся — будто не замечал, или не считал нужным замечать. — Zu'u lost meyz wa tinvaak, Durnehviir, — сказал Эйнир. Смежив веки, Дюрневир почти лениво ответил: — Dovahkiin… Ты положил конец vorohah своего Zoor Vukein? — О чём ты говоришь? — нахмурился тот. Дракон приоткрыл глаза и взглянул на него с лёгкой досадой. — Aanvorey Dovahkiin… Yuniik. — Мы ведь уже встречались. Моё имя Эйнир. — Зачем мне знать его? У тебя было много имён. Теперь их помнит только graad. Беседы с драконами всегда напоминали Эйниру игру в карты по чужим правилам и с плохой рукой. Только Дюрневир, казалось, играл даже не с ним, а сам с собой. — Graad los gut wahsar, — продолжал он. — Не хочешь ли ты оказаться там? Я могу подарить тебе stin. Hes drem… Что-то с ним было явно не так. Медленно обойдя плиту, Эйнир заметил среди стручков душ деревянные обломки. В носу засвербело от сладковатого запаха — он узнал его сразу: — Скума… Всё вставало на свои места: затуманенный взгляд, бессвязная речь, глухой голос. Даже в горячечном бреду Эйнир не представил бы себе дракона-наркомана — а вот он, прямо перед ним. — Валерика подсадила тебя на скуму? — поморщился он. Дюрневир с раздражением дёрнул хвостом: — Она предложила моей sil парить над grensesille, пока мой kopraan не может воспарить над taazokaan. Эйнир растерянно обошёл вокруг дракона. Он пришёл, чтобы заручиться его поддержкой, пока Серана отвлекала Валерику. Но теперь он не понимал, держит ли Валерика Дюрневира на поводке — или делит с ним чашу. — Как ты вообще оказался здесь? — спросил он. Тот приподнял голову и обвёл взглядом пустошь, словно и сам искал ответ. — Ahst diist kaask se kah. Nu kaask se aarot, — прорычал он, обдав Эйнира ледяным дыханием. — Идеальные Повелители обещали мне krantok над братьями — силу alok-dilon, что сделает меня непобедимым. Lozaan, lozaan, lozaan… Он замолчал, глаза его вновь закрылись. Эйнир терпеливо ждал, пока Дюрневир заговорит дальше: — Валерика здесь andiiv и grunzah, как и я. Мы больше не питаем ненависти друг к другу. Но она убедит тебя убить меня. Dreh ni feyz, Dovahkiin. — Я сделаю это, если ты сам пожелаешь. Не по воле Валерики, а потому что дракону не место в клетке. — Ты думаешь я приму aazrii от врага моего народа, Dovahkiin? — мрачно хмыкнул Дюрневир. — Kaask se kah, — напомнил Эйнир. Дракон посмотрел на него с внезапной ясностью и, подумав, медленно произнёс: — Мы уже заключали с тобой sent. Заключим ещё один. Ты ведь пришёл именно за этим. Эйнир не стал отрицать: — Мне предстоит сложный разговор с Валерикой. И, если он пойдёт не так, она может быть опасна для меня и моей... Правильного названия он пока не придумал. Слово «возлюбленная» звучало нелепо, «подруга» — ещё хуже. Сдавшись, он просто закончил: — ...Сераны. — Ты просишь меня нарушить dremstad и напасть на Валерику? — сверкнул зубами Дюрневир. — Я дам сигнал, только если она нападёт первой, — заверил Эйнир. — Полагаю, одного твоего появления будет достаточно, чтобы она поняла: в её же интересах уладить всё по-хорошему. Дюрневир плавно расправил крылья и сел, не сводя с него пристального взгляда. — Если krazahd, что привел тебя в grensesille, так же дорог тебе, как мне — мой stin, это справедливый sent. Эйнир выдохнул с облегчением, но не позволил гордой позе дракона отвлечь себя от того, как подрагивали его когти. Он сухо заметил: — Сперва тебе нужно протрезветь. — Надеюсь, наш sent того стоит, — холодно отозвался Дюрневир и, подняв над плитой вихрь, исчез в небе, оставив за собой только запах грозы и скумы.***
Поёживаясь от гуляющего по Храму Небесной гавани сквозняка, Эсберн капнул сургучом на очередной свиток и отложил его к остальным на край каменного стола. Глаза саднило, будто в них насыпали песка, но он ни на миг не выпускал перо из рук. Конечно, такая миссия, как возрождение ордена Клинков, влекла за собой нешуточные объёмы канцелярской работы — а в этом старик знал толк. С лестницы послышался чеканный шаг, за ним — привычный грохот доспехов. Когда морозным воздухом пахнуло уже совсем рядом, Эсберн спросил, не поднимая головы: — Шумиха в Рорикстеде улеглась? — Напротив, — на столешницу перед ним шлёпнулись два влажных листа. Эсберн дважды зажмурился, прогоняя усталость, и, наклонившись, разглядел в первом слегка расплывшемся портрете Драконорождённого, а во втором — его вампиршу. Машинально разглаживая пальцами заломы на бумаге, он вопросительно взглянул на Дельфину. — Это развешано по всему Пределу. А может, и по всему Скайриму, — угрюмо пояснила она. — Стража Рассвета обвиняет его в измене, сговоре с вампирами и четырёх убийствах. Если в Вайтране услышат об этом — о поддержке Балгруфа можно забыть. С досадой сдёрнув доспехи, Дельфина уселась на край стола и прорычала: — Клянусь, этот ублюдок стал последним Драконорожденным только потому, что мы больше не вынесли бы этого… Эсберн устало пригладил бороду и вздохнул. Всю жизнь он задавался вопросом, кто избирает Драконорожденных — но впервые искренне пожелал этому высшему разуму зла, и притом в самой осязаемой форме. — Репутация важна, — медленно проговорил он, — но она мало что значит для мёртвого Довакина. А если он перешёл дорогу и вампирам, и Страже Рассвета — именно так всё скоро и закончится. — Думаешь, я этого не понимаю? — огрызнулась Дельфина. — Но нас лишь двое. Мы не можем ни контролировать его, ни защищать. — Ты права: вдвоём — не справиться, — спокойно согласился Эсберн и с многозначительным видом обвёл пальцем печать Стражи Рассвета под портретом. Лоб Дельфины разгладился, но она покачала головой: — Раскрыть его ордену — значит раскрыть всему Скайриму. Ты знаешь, что начнётся — политика, интриги, покушения. Пути назад не будет. Ни для него, ни для нас… — она встала, собрала доспех в охапку и шагнула в полумрак оружейной. Задержав взгляд на шлеме Клинков, что не видел неба со времён Великой войны, она провела ладонью по позолоченной резьбе, как по лбу старого друга, и добавила: — В одном он прав: мы не готовы к крупной игре, Эсберн. — Прости моё стариковское бесчувствие, — отозвался он, — но в эти дни больше нет места для философии наших золотых времён. Ты видишь в Довакине символ. Я же вижу — инструмент. Мы уже не агенты порядка. Мы — последняя надежда Тамриэля. А надежда, как ты помнишь, требует жертв. — Предлагаешь — пожертвовать им? — Ни для кого не секрет, какой конец ожидает Эйнира, — пожал плечами Эсберн. — Однако, страх сломать меч — не повод не вынимать его из ножен, согласна? Дельфина не ответила. Тени внутренней борьбы долго плясали на её лице, пока, наконец, она не смахнула портреты со стола. Те, как осенние листья, упали в трескучую пасть камина и загорелись. С бумажных лиц стала неторопливо слезать бумажная кожа.
