XXV. Свет и тень
2 октября 2025 г., 14:51
Не надо держаться за лишнее в жизни, даже если это лишнее — ты сам.
— Старый орк
День после казни Кориолана, пронёсся мимо, как клин угрюмых перелётных птиц. С самого рассвета Эйнир ни на минуту не возвращался в покои. Сперва он убеждал Элисиф позволить им остаться в Солитьюде ещё на пару дней и, лишь надавив на её жалость к Израну, выбил неохотное согласие. От его имени Эйнир отослал к Стражам Рассвета, оставшимся в форте, приказ выдвигаться в Солитьюд, а самому Израну подыскал место среди подопечных Храма Богов. Если кто-то в Скайриме и мог ему помочь — это были местные целители. Даже попытка пообедать с Сераной не увенчалась успехом: во дворец вдруг заявились шестеро солитьюдцев, пожелавших вступить в Стражу Рассвета после вчерашнего суда. Тогда Эйниру пришлось встретиться с Дораком и Белевал, чтобы вверить им новобранцев, а заодно получить отчёт о численности Стражи Рассвета. — Считая пополнение и Дельфину, в нашем распоряжении двадцать семь человек, пять боевых троллей и четыре собаки, — зачитал он Серане, когда они наконец остались наедине. На столе перед ними развернулся план замка Волкихар, набросанный Сераной, и выстроившиеся на нём отряды: монеты вверх императором заменили людей, а вверх драконом — вампиров; виноградины стали троллями, а орехи — гончими смерти. Рядом лежали три свитка, некогда украденных из покоев Харкона. Указав на них, Серана подсказала: — Прибавь три гаргульи. — Следом на столе оказались её брошь с родовым гербом и бритвенная кисть Эйнира: — Одного первородного вампира и обладателя самой соблазнительной бороды Тамриэля. Эйнир тихо хмыкнул. Сам он старался лишний раз не встречать своего отражения — отныне он видел в нём точную копию деда, разве что без седины. Однако, с бородой оставалось только сжиться: ведь она действительно смягчала вид клейма и, что ещё важнее, нравилась Серане. — Этого у Эсберна не отнять, — отозвался он. — Вот только всех тридцати вампиров и их гончих не соблазнить даже ему. — После нашего визита их стало немного меньше, — заметила Серана, потянувшись к отряду септимов-вампиров. Когда она согнулась над картой, уперев локти в стол, Эйнир поймал себя на том, что следит за складками её платья внимательнее, чем за расстановкой сил. Он поспешил вернуть взгляд к плану, едва не отдёрнув себя вслух: «не время». — Возможно с ними выступят и трэллы, — пробормотала она, выпрямившись. — Думаешь, они станут отдавать жизнь за вампиров? — нахмурился Эйнир. Нервно постукивая ногтем по бумаге, Серана поджала губы: — Я говорю о тех, что уже её отдали. Представив себе, как по замку бредут ожившие трупы трэллов — такие же измождённые и беспомощные, какими они были при жизни — Эйнир в очередной раз задался вопросом: отчего боги так скупы на человеческий покой, даже посмертный? Впрочем, мысль о некромантии немедленно напомнила ему и о хорошем: — У нас есть Дюрневир. — Ему нужно открытое пространство, а замок будут оборонять изнутри. — Сложно представить себе более открытое пространство, чем море, а ещё сложнее — что мы пройдём по нему без препятствий. От которых Дюрневир и сможет нас защитить. — И это возвращает нас к главному вопросу. — Присев на край стола, Серана окинула план утомлённым взглядом. — На чём нам выйти в море? Эта мысль беспокоила Эйнира прежде всего. В отличие от прочих трудностей море не перехитрить и не обойти — без судна и команды осада была попросту невозможна. Но орден едва смог обеспечить своих членов лошадьми, а о корабле не приходилось даже мечтать. — Я пытался прощупать почву через Фолка и Брюлин, — сообщил он, понуро потирая переносицу. — Они любезно намекнули, что Элисиф скорее потопит весь свой флот, чем поделится со мной хоть шлюпкой. Сложив руки за спиной, Серана задумчиво обошла покои, но, по-видимому, не найдя нигде ответов, остановилась у камина и бросила через плечо: — Что насчёт кораблей тана Эрикура? Должно быть, в порту всё ещё царит хаос после его казни. Если сделать всё тихо, никто и не заметит пропажи. Во всяком случае, не заметит вовремя… — В тебе дремлет пиратка? — насмешливо ответил Эйнир и опустился в кресло за её спиной. — Не буди её. Угадать, какие из кораблей принадлежат Эрикуру непросто, а если случайно обидим не того человека… — Знаю. У тебя появится ещё больше врагов, — вздохнула Серана. Развернувшись, она плавно скользнула на его колени и положила голову на спинку кресла. Он коснулся её виска своим, с готовностью погружаясь в пленительно-медовое облако дурмана, где лишь горечь миндаля пыталась предостеречь: эта сладость далеко не невинна. Однажды Серана обмолвилась, что даже её запах — часть охоты. Что его задача — манить и усыплять, превращать жертву в податливого ягнёнка. Да, из-за него ясность и правда стремительно покидала мысли, но в остальном его эффект на Эйнира был совсем обратным. Особенно сейчас, перед битвой — когда он выдирал из лап времени каждый вдох и каждое касание, тщетно пытаясь насытиться. Серана держалась куда лучше него и продолжала размышлять: — Никто не предоставит нам корабль добровольно — такой подарок не по карману никому в Скайриме. Эйнир мысленно повторил её слова, отрешённо наблюдая за тем, как пламя обгладывает побелевшие поленья. Война была так же прожорлива — сжигала золото, земли, людей. Она разоряла обе стороны и всех, кто оказался между ними. За одним лишь исключением: — Талмор… Корабль по карману Талмору. — Серана медленно повернула к нему голову, но Эйнир не смотрел ей в глаза. — У Эленвен давно есть на меня планы. Если я им подыграю, она может согласиться на одолжение. Выпрямившись, она сдвинулась так, чтобы оказаться с ним лицом к лицу, и её голос зазвенел сталью: — Ты себя слышишь? Талмор — последние, кого стоит брать в союзники. — Других нам не светит, — констатировал Эйнир, и Серана не нашлась, что на это возразить. — Эленвен никогда не отпустит тебя с крючка, и ты это знаешь, — тихо сказала она. — Она выжмет всё из этого союза и из тебя. — Это будет обоюдно, — пожал плечами Эйнир. — Когда руки дойдут до Алдуина, на моей стороне не выступит ни Солитьюд, ни легион. Да, я попытаюсь завоевать симпатии других ярлов, но далеко не все вверят мне своих людей. Тогда-то мне и пригодится Талмор и его щупальца, уже проникшие в каждое владение Скайрима. Линия губ Сераны вдруг стала жёстче, и она холодно произнесла: — Когда-то я знала человека, обменявшего свободу на победу. Теперь мы идём на него войной. Эйнир парировал без раздумий: — Знаешь, в чём наше различие? Харкон сделал это ради себя. Я же — ради куда более ценного… Вскочив на ноги, Серана сжала обеими руками ручки кресла и гневно зашипела: — Не смей! Не смей говорить, что ради меня. — Серана... — Ради меня ты должен прекратить кидаться в пекло и найти другое решение! — перебила она. — Моим спасителем ты уже побывал, вызволив из крипты. — Я тоже так думал, — ответил Эйнир, и напряжённый взгляд Сераны потребовал от него пояснений. Во рту вдруг пересохло, но собственный голос удивил его твёрдостью: — А затем понял, что в тот день не я спас тебя. Это ты меня спасла. Её лицо немного смягчилось, но в следующую секунду она впилась в его губы так, будто желала укусить. Вместо нежности в этом поцелуе оказался голод — тот же, что ощущал и он сам, но не успел бы утолить, будь у них хоть век. Она целовала его с вызовом, почти с обвинением: «Смотри, кого ты выбрал». И Эйнир обязан был доказал ей, что был таким же. Зависимым, жадным, отчаянным. Не отрываясь от её губ, он встал и увлёк Серану в кровать, где она зашептала, стягивая с него одежду: — Ты сладкоречивый, упрямый и самонадеянный… — Но? — выдохнул он в ложбинку на её ключице. — Но я… — Когда ткань лифа расступилась перед его губами, она осеклась, и запустила пальцы в его волосы, рассыпав их по плечам. Так было даже лучше — пожалуй, в этом Эйнир должен был её опередить. Подняв голову, он мягко взял Серану за подбородок и заглянул ей в глаза. — Я люблю тебя. Прежде эти слова казались совершенно чужими, когда он произносил их у себя в голове. Тем, что он — самой судьбой обречённый на одиночество, — никогда не скажет и уж точно не услышит. Однако, даже судьба оказалась бессильна перед такой женщиной, как Серана. Ей было совершенно не нужно повторять эти слова. Обвив его шею, она просто показала Эйниру, каковы они на вкус, и никаких сомнений не осталось. Он отвечал ей трепетно, уже без спешки — так, как подобает обращаться с сокровищем. Ведь именно оно попало в его руки — самая необыкновенная женщина, пожелавшая быть рядом, касаться его, делить с ним даже темнейшие ночи. Зная, как нелегко Серане давалось доверить себя, Эйнир напомнил себе об осторожности. Не подвести, не спугнуть, не сделать больно. Однако, стоило ей окончательно избавиться от одежды — он осознал, насколько тяжела будет ноша сдержанности. Уже не впервые Эйнир видел Серану обнажённой, но каждый раз у него отнимался дар речи. Он крепко недолюбливал богов — что, несомненно, было взаимно, — но за это творение им можно было простить многое. За её совершенные длинные ноги, с совершенным шрамиком в виде звезды на колене; за совершенную грудь и совершенное Созвездие Змея под ней; за совершенные вздохи, срывающиеся с совершенных губ. Серана была не из тех, кто громок в постели, но оттого каждый стон был лишь ценнее. Пока его пальцы искали всё новые способы их добиться, а губы — жадно ловили, её ладони ласково обвели шрамы на его спине и принялись красться от его груди всё ниже и ниже. Оказавшись во власти её рук, Эйнир застыл на мгновение, которого хватило, чтобы Серана легонько сжала зубы на его плече. — Ты так сладко пахнешь, когда возбуждаешься, — выдохнула она. В этот момент он понял, что больше не в силах тянуть. Пока у него ещё оставалась хоть крупица рассудка, он прижал её к себе и, перевернувшись на спину, откинулся на подушки. Эйниру показалось, что так он сможет убедить её тело: оно способно не только покоряться. Улыбнувшись, Серана выпрямилась и устроилась поудобнее, нарочно испытывая его терпение. Откинув волосы и чуть выгнув спину, она маняще провела руками по раскинувшемуся перед ним виду, чем едва не ввергла Эйнира в безумие. Лишь чудом он удержал себя в руках, позволяя ей самой преодолеть пространство между ними — так медленно, как она того хотела. Слившись без остатка, они выдохнули одновременно — почти судорожно. Серана замерла, проведя пальцами по мурашкам, покрывшим его предплечья. — Прохладно, — признался Эйнир, улыбнувшись уголком рта. — Могу слезть, — съязвила Серана, но дрожь в её голосе выдавала, что она тоже ещё не свыклась с новыми ощущениями. В этом смысле они были друг у друга первыми: она — его первый вампир, а он — её первый человек. Подцепив пальцем золотую цепочку на её шее, он заставил её наклониться к его лицу и шепнул: — Кто ж тебя теперь отпустит? Покрывая поцелуями её шею, Эйнир пытался отвлечь себя от охватившего его озноба. Всё же, тело ожидало коснуться того же тёплого очага, что горел в других женщинах, а очутилось вдруг среди стен неприступного замка. Но стоило Серане начать двигаться, уперев ладони в его грудь — все прежние женщины вылетели у него из головы. Что значит обыкновенный очаг, когда перед ним открывают врата замка? В его мире отныне была лишь одна — та, что с каждым движением обращалась из холодного мрамора в податливый шёлк. Чьё учащённое дыхание у его уха напрочь лишало остатков воли. Чьи глаза одновременно просили и приказывали доказать своё признание. Наконец Эйнир поддался, сжав её бёдра и двинувшись навстречу, и её приглушённые вздохи перетекли в стоны. Она вдруг снова выпрямилась и обхватила его запястья, словно что-то нащупывая. Догадавшись, что она хотела ощутить его пульс, Эйнир не удержался от улыбки — едва получив над ним немного власти, она уже обращалась с ним, как с добычей. Впрочем, он решил ещё немного подыграть и, поймав ладонь Сераны, положил её себе на горло. Её глаза чуть расширились, но в следующий же миг холодные пальцы нашли сердцебиение Эйнира, ушедшее в галоп, и она ускорилась вместе с ним. Его руки очертили линию её талии и обхватили грудь, обвели острые ключицы и добрались до белых венок на её шее. Он никогда бы не сказал этого вслух, но в глубине души ему нравилось видеть на теле Сераны свой след. Что бы их ни разлучило — будь то время или расстояние — прямо на её коже уже навсегда выведено: она принадлежит ему, а он — ей. И ведь она отчего-то желала его так же отчаянно — льнула к его мозолистым рукам, пробовала на вкус его шрамы и целовала его так, будто от этого зависела её жизнь. А он верил, что так оно и было — ведь его собственная зависела от того, чтобы быть ещё ближе, ещё глубже и не жалеть ни о чём, если их первый раз окажется последним. Приподнявшись, Эйнир осторожно уложил Серану на спину и внимательно вгляделся в её лицо. На нём мелькнула тень сомнения: она знала, что стала уязвимее, а продолжить — означало отпустить контроль. Но он показывал всем видом, что не требует этого, а предлагает, терпеливо ожидая её решения. И тогда, глубоко вздохнув, она обхватила его за талию и притянула ближе. Эйнир помедлил всего миг, вдруг вспомнив об одной бретонской хитрости. Подтянув к себе подушку, он подложил её под бёдра Сераны, а когда вновь нарастил темп, её ногти безжалостно впились в его плечи. Она изогнулась навстречу, зажмурившись и кусая губы, но он хотел иного. — Смотри на меня, — простонал Эйнир, коснувшись её щеки. Она покорно открыла глаза, но даже в её затуманенном наслаждением взгляде было что-то несгибаемое, царственное. Словно она была богиней изо льда, позволяющей ему припасть к своему алтарю. И он начал молиться — так горячо, чтобы растопить лёд своим дыханием и услышать долгожданный тихий зов: — Эйнир… Он бросился за ним очертя голову — таять вслед за Сераной и вместе с ней стискивать в кулаке постель, пока мир поглощает янтарная вспышка. Ещё не вспомнив, как дышать, сперва Эйнир украл последний тонкий стон с её влажных губ, и лишь затем обессиленно опустился рядом. В Серане ещё не до конца унялась дрожь, когда она устроилась на его груди, своей прохладой возвращая его объятое пламенем тело к жизни. Подставив ладонь под подбородок, она улыбнулась ему, и Эйнир как никогда позавидовал самому себе. Должно быть, он исчерпал всё отведённое ему везение, чтобы дожить до этого момента. Когда Серана посмотрит на него безоговорочно влюблённо, прижмётся крепче и спокойно уснёт в его руках. И большего везения он впредь не мог себе представить.
***
Визит в Мрачный Замок разворачивался ровно так, как Эйнир и ожидал. Стоило ему лишь заикнуться о корабле, как легат Рикке посоветовала ему поискать его в Виндхельме и без церемоний выставила за дверь. Пока всё шло по плану, и даже лучше — его наглость настолько вывела её из себя, что она даже не приставила к нему сопровождающих. А значит, он мог беспрепятственно пробраться в восточное крыло, где находилась столичная штаб-квартира Талмора. Он шёл по коридорам размеренным шагом и не сбавил его, даже когда ему навстречу вышли несколько легионеров. Ему удалось сохранить настолько уверенный вид, что они расступились, по-видимому, решив, что на этот раз он здесь гость, а не нарушитель покоя. Пожалуй, это была удачная встреча — если однажды понадобится, солдаты смогут подтвердить его алиби: он шёл из кабинета легата к выходу, только и всего. Однако за поворотом Эйнир направился не к выходу, а к окну, выходящему на стену крепости. Осторожно выглянув наружу, он насчитал между ним и талморской башней трёх караульных, хмуро прячущихся от крупного града под собственными щитами. Из-за тяжёлых туч на улице даже днём стоял сумрак, и всё же пробраться здесь незамеченным было попросту невыполнимо. Для обычного человека, конечно же. Понадеявшись, что стук града хоть немного заглушит Крик, Эйнир рявкнул: — Tiid Klo! Грохот прервался настолько резко, что от наступившей тишины свербело в ушах. Выпрыгнув из окна на засыпанную льдинками открытую площадку, Эйнир перебежал мимо застывших легионеров ко входу в башню и отпер его, сняв ключ с пояса стерегущего её талморца. За дверью его встретила небольшая приёмная, где посетители, очевидно, бывали нечасто. В этом пустом неуютном помещении не было решительно ничего примечательного, кроме огромной карты Скайрима на стене, ощетинившейся красными и синими флажками, и необычного цветочно-травянистого аромата. Его источник обнаружился, когда время возобновило свой ход — на узкой лестнице напротив входа появилась беловолосая альтмерка, несущаяся поднос с чайником, увитым изящной серебряной лозой. Эйнир поднял обе ладони и предупредил: — Не пугайся… В узких ядовито-зелёных глазах альтмерки действительно не было ни капли испуга, когда она не раздумывая швырнула в него горячий чайник. Эйнир успел увернуться, но на его руку всё же брызнуло немного кипятка, заставив отдёрнуться и выругаться. Альтмерка не упустила возможности запустить ему в голову и тяжёлым подносом. — Орвания! В чём дело? — строго крикнули откуда-то с верхнего этажа. Щёлкнув застёжкой на фартуке, альтмерка выхватила тонкий кухонный нож и приставила его к горлу Эйнира. — К нам пробрался человек, госпожа, — доложила она и добавила почти с отвращением: — Норд. За тихим скрипом сверху послышались быстрые шаги, а затем на лестнице появилась Эленвен — как обычно, в полном талморском одеянии. Увидев Эйнира, она не выказала особого удивления, а лишь вопросительно приподняла бровь. — Здравствуй, Эленвен, — невозмутимо произнёс он. — Прекрасно выглядишь. Орванию настолько ошарашило такое приветствие, что она не удержалась от быстрого взгляда в сторону своей госпожи. Этого мига хватило, чтобы Эйнир отнял у неё нож и бесцеремонно воткнул его в стоящий рядом деревянный шкафчик. — Это валенвудская древесина, — укоризненно процедила Эленвен, но тут же махнула Орвании рукой: — Сообрази-ка здесь порядок и нового чаю. Довакин уже привык слыть скверным гостем, а я скверной хозяйкой — никогда. Узнав, кто перед ней, Орвания пригляделась к нему с бóльшим, но по-прежнему брезгливым интересом. Однако, когда он наклонился и подал ей чайник и поднос, она несколько оттаяла и даже наколдовала ему небольшой кусочек льда. Приложив его к обожжённой ладони, Эйнир сел за стол, куда его жестом пригласила Эленвен. — Я думал, ты станешь серьёзнее относиться к охране, после того случая в посольстве, — заметил он. — А я думала, ты сможешь дольше хранить свою тайну, — иронично вздохнула Эленвен. — Казалось бы — только вчера мы с тобой секретничали на балу, а сегодня вся страна знает твоё имя... Она села напротив и принялась внимательно его разглядывать, чуть прищурившись и задержав взгляд на клейме. Отныне на Эйнира пялились в любом обществе, а потому он не повёл и бровью. — В посольстве мне нравилось куда больше, — сказал он, оглядывая приёмную. — Здесь не разглядеть твой тонкий вкус. — Поэтому я стараюсь не засиживаться в башне, когда гощу в столице. К счастью, здесь меня всегда ждут на приёмах, судах, казнях. Впрочем, на последней казни ожидали и тебя... Эйнир никогда не считал казни захватывающим зрелищем, а в особенности — после того, как побывал на плахе сам. Если прежде его отталкивала обыкновенная гадливость, то теперь он слишком явно представлял себе оцепенение осуждённого, влачащего непослушное тело навстречу смерти. Конечно, Эйнир достаточно владел собой, чтобы это перетерпеть, но точно не ради Кориолана. Жалкий конец его жизни скрасила бы лишь возможность обернуть это очередным представлением: сыпать речами, проклятьями и многозначительными взглядами. А лишить его этой последней отдушины — показалось Эйниру и Серане достойной местью. — Я был занят, — отрезал он и решил тут же перейти к делу: — Обдумывал наш с тобой давний разговор и пришёл к неприятному выводу: ты была права. Нравится мне это или нет — я уже на шахматной доске, а единственное, что можно с этим сделать, — занять наилучшее поле. И я хочу знать, каким видишь его ты. — Готова поспорить, ты хочешь совсем не этого, — снисходительно улыбнулась Эленвен. Орвания бесшумно поставила перед ними новый чайник, над носиком которого вилась благоухающая струйка пара, и пару чашек на тончайших блюдцах, а затем наполнила их горячим золотистым отваром. Эйнир благодарно кивнул Орвании, но не притронулся к чашке, пока Эленвен не сделала первый глоток. Эта паранойя уже докучала даже ему самому, однако теперь, похоже, ему до самой могилы суждено было начинать любой приём пищи с мысли о яде. — Лилландрильский чай, прямо с острова Саммерсет, — сообщила она. — Считается, что он укрепляет тело и дух. На вкус чай оказался приятным: под свежей цветочной сладостью таилась сухая древесная терпкость, а тепло, разливавшееся от него в груди не походило на медовое или винное — оно не притупляло ум, но напротив — проясняло. Увиливать от ответа было бы напрасной тратой времени, а потому, отставив чашку, Эйнир просто признался: — Я хочу покончить с кланом Волкихар. Раз уж все кругом ведут себя так, будто это именно моя прихоть, а не вопрос выживания Нирна — пусть будет так. — Разумеется, это прихоть, Эйнир. Не ты ли утверждал, что занимаешься этим в рамках эскапизма? — Больше нет. — «Больше нет», — передразнила Эленвен. — Прости, что не лишаюсь чувств от восхищения. — Мне нужен корабль, — терпеливо продолжил Эйнир. Она медленно откинулась на спинку стула и скрестила руки на груди. — Очень дорогая игрушка. — Без которой я не успею убить Харкона прежде, чем он убьёт меня. — Покручивая чашку в руке, Эйнир покосился на карту Скайрима. — Кто же тогда повернёт ход гражданской войны в нужное тебе русло? Склонив голову набок, Эленвен смотрела на него долго и пристально, а он старательно выдерживал её взгляд, зная, что кроме обещаний может предложить ей только присутствие духа. Ничуть не меняясь в лице, она наконец ответила: — Сторона, на которой я желала бы тебя видеть, считает тебя опасным и ненадёжным болваном. — Уверен, объединив усилия, мы могли бы это исправить, — пожал плечами он и придвинулся ближе к столу. — Но сперва я должен понять: в чём твоя цель, Эленвен? Зачем Талмору поддерживать Империю, едва зарыв с ней топор войны? Осушив свою чашку, она задумчиво постучала длинным ногтем по блюдцу и спросила: — Ты знаком с Ульфриком Буревестником? Ещё ребёнком Эйнир знал, что его родители погибли, сражаясь за этого человека, но в день, когда встретил его сам, им оказалось не до знакомства — их обоих собирались обезглавить. Он ужал эту историю до краткого и почти честного ответа: — Не лично. — А я – да, — поджала губы Эленвен. — Этот человек вобрал в себя все те качества, что я презираю в вашем племени. И от одной мысли, что ими заразится целая страна, у меня пропадает аппетит. — Неужели его шансы на победу настолько серьёзны? — Его армия берёт не силой, а единством. У них есть идея, есть лицо, за которым идут люди. Даже убить его — значит оказать услугу, ведь больше живых символов норды обожают только мёртвых… — Я считал, что лицо легиона — сам Император, — нахмурился Эйнир. Эленвен пренебрежительно отмахнулась: — Он слишком далеко, чтобы вспоминать о нём на поле боя, а увидев скорбную образину Туллия, солдат скорее сам кинется на меч. Тебе в этом смысле повезло больше… — Она снова скользнула взглядом по его лицу и криво улыбнулась: — По человеческим меркам, конечно же. Хотя Эйнир не страдал чувствительной гордостью, эта желчь начинала действовать ему на нервы. — Допустим, Империя одержит победу — что дальше? — надавил он. — Через пару поколений Доминион станет управлять этой страной, — без обиняков выдала Эленвен. — Именно страной, а не пепелищем, в которую превратил бы её Ульфрик. — Какая трогательная мечта, — сухо отозвался Эйнир. Эленвен со вздохом подлила в обе чашки ещё чая. — Ты знаешь не понаслышке, с каким рвением народ разбрасывается словами «враг», «предатель», «чудовище». Но я раскрою тебе тайну: ко мне они относятся не больше, чем к тебе. Ты защищаешь свой вид, а я — свой. Такова наша природа. Эйнир с трудом сдержал усмешку. Открыть глаза собеседника на мнимое сходство — этот приём был стар, как Нирн, и работал лишь в том случае, если собеседник ещё не лишился молочных зубов. Однако, если Эленвен к нему прибегла, значит заглотила крючок. Сделав ещё глоток чая, он решился её поторопить: — Что ж, тогда решай — стоят ли их жизни одного корабля. Эленвен повернулась к окну и обвела взглядом блестящие крыши Синего дворца. Её выражение оставалось непроницаемым, но каблук, выстукивающий по камню незатейливый ритм, выдавал, что решение давалось ей труднее, чем могло показаться. Наконец, она хлопнула ладонью по столу и отчеканила: — Ты получишь корабль и положишь конец этой кровавой истории. А затем немедленно примешься налаживать отношения с легионом. И будешь следовать в этом моим советам. Это условие было не только ожидаемым, но и выгодным — в конце концов, обзавестись сразу двумя сильными союзниками Эйниру бы совсем не помешало. Этих сил должно было хватить на войну с Алдуином, а то, что произойдёт с ними после, он своей проблемой не считал. Пытаясь не выдать торжества, Эйнир сдержанно кивнул: — С удовольствием — ты ведь куда искушённее меня в политике и дипломатии. Твои советы не должны касаться только одного: моей личной жизни. Эленвен расплылась в крайне неприятной улыбке: — Дорогой, в дружбе нет места нелепому слову «личный». Впрочем, меня не интересует с кем ты спишь — если речь об этом. — На суде ты привлекла внимание к этому вопросу, — прохладно напомнил Эйнир. — Я дала вам возможность закрыть его, вместо того, чтобы предоставить это деревенским сплетникам. Не благодари. — В знак окончания беседы, она встала и протянула ему ладонь для рукопожатия. — Получишь свой корабль в Турдас. Но учти: ни одна живая душа не должна знать о нашем уговоре. Поднявшись следом, Эйнир сжал её руку и невинно улыбнулся: — Каком уговоре? Мой корабль оплатит неравнодушная знать Солитьюда, проникнувшись благородной целью Стражи Рассвета. Пальцы Эленвен вдруг поползли выше и ласково погладили его по предплечью, когда она проворковала: — Хороший мальчик. Продолжая улыбаться, Эйнир сглотнул подступившую к горлу тошноту.
***
Словно скальпель, нос корабля безжалостно рассекал туман. Тот самый туман, что когда-то обещал замку Волкихар защиту от смертных, их кораблей и их ничтожного возмездия. А Серана наблюдала за этим с палубы, бок о бок со смертными и священным оружием, сулящим её клану смерть. Она была уверена, что в замке следили за морем так же напряжённо, как на корабле — мерный скрип мачты далеко разносился над тихой водой, предупреждая вампиров об опасности. Однако в том, что они узнают в глухих хлопках звук драконьих крыльев, она сомневалась. Возрождённый Криком Дюрневир летел над кормой, и взмахи его крыльев раздували парус до предела, ощутимо ускоряя корабль. Пожалуй, он был единственным членом команды, кто приближался к острову с нетерпением. Для него этот бой был долгожданным глотком свободы, а для других — величайшим риском в их недолгих жизнях. А точнее — в жизни всего Нирна: сегодня они либо уничтожат Харкона, либо самолично вручат ему все недостающие элементы пророчества. Когда в дымке стал чётче вырисовываться тёмный силуэт замка, капитан корабля — редгард, чьё лицо раньше времени состарили ветер и соль, — махнул рукой боцману, а тот распорядился, чтобы матросы опустили парус и подготовили вёдра с водой. Потеряв скорость, корабль стал подползать к острову, будто затаившаяся змея. Эйнир подал Дюрневиру знак обогнать их, а когда тот с азартом рванулся вперёд, Стража Рассвета выстроилась плотными рядами и подняла над собой вымоченные в воде щиты. Серана видела из-под края своего щита, как дракон подлетает к одной из стен, а затем, под вопли ужаса, обдаёт бойницы ледяным дыханием. В следующее мгновение из окон соседней башни посыпался залп огненных шаров и, не задев Дюрневира, обрушился на корабль. Всполохи пламени разбили туман на осколки, вонзающиеся в глаза, ослепляющие, сбивающие с толку. Палубу мгновенно охватили жар и дым. Хотя щиты приняли основной удар на себя, кое-где дерево всё же загорелось, и матросы с криком бросились его тушить. Мачта наверняка не пережила бы второго обстрела, если бы его не предотвратил Дюрневир. На острове вновь наступило затишье. Не теряя времени, капитан подвёл корабль ещё ближе и приказал бросить якорь в паре десятков метров от берега. — Дальше — мель, — сплюнул он и скомандовал матросам: — Шлюпки! Страже Рассвета не доставало дисциплины, чтобы распределиться по ним быстро и слаженно, а когда настал черёд рассаживать боевых троллей, поднялись такие шум и суета, что Серана сохранила самообладание, лишь напомнив себе: эти люди знали, что им не суждено вернуться, и всё равно плыли вперёд. Пожалуй, это было важнее, чем то, соблюдали ли они в этом строгий порядок. Облетев остров, Дюрневир вернулся и завис над шлюпкой, которую Серана и Эйнир делили с Дельфиной, парой собак, одним из троллей и Гунмаром — их дрессировщиком. Живность в лодке забеспокоилась, и Гунмару пришлось ободряюще похлопать по шлему тролля, а Эйниру — утешить дрожащих псов, которые, впрочем, побаивались и его самого. — Повсюду sik horvutte. Будьте начеку, — сообщил Дюрневир и вновь воспарил над скалами. — Рунные ловушки, — мрачно перевёл Эйнир, налегая на вёсла. — Вряд ли это их единственный козырь, — глухо отозвалась Серана. Хмуро следя за полётом дракона, Дельфина процедила: — А глядя на ваш козырь, Клинки прошлого сейчас давятся совнгардским мёдом. — Сегодня за нас сражаются не они, а Дюрневир, — отрезал Эйнир, даже не взглянув на неё. Отрешённо поглаживая собачью холку, он вглядывался в чёрные клыки башен, впивающиеся в небо. Ему удавалось скрывать страх куда лучше, чем раньше, но не от Сераны. Она уже привыкла замечать где пролегают его первые морщинки, как сужаются зрачки, как меняется дыхание. Не привыкла лишь к одному: вновь и вновь вести его туда, где любой страх мог стать явью. Закрыв глаза, Серана помолилась о том, чтобы вернуться на корабль вместе с Эйниром, таким же живым и тёплым, как сейчас. Хоть один из них должен был остаться прежним, и это не могла быть она сама. Ей всё же предстояло убить родного отца. Ступив на берег, первым делом Серана извлекла из плаща три свитка и, разложив их перед собой, прочла магическую формулу. Не с первого раза, но бумага всё же вспыхнула лиловым пламенем и стремительно обратилась в серый пепел, а из него с гулким грохотом одна за другой возникли гаргульи. Расправив каменные крылья, они застыли в ожидании приказа. Серана отправила их вперёд отряда, и те зашагали к воротам, ступая в каждое рунное кольцо на своём пути. Одни ловушки палили огнём, другие обрастали ледяными шипами, третьи разражались молниями. Гаргульям стихии были нипочём, однако стало очевидно, что без них осада закончилась бы прежде, чем Стража Рассвета столкнулась хоть с одним вампиром. Отряд проследовал по очищенному мосту к опущенной железной решётке перед воротами. Взявшись за неё сообща, тролли и гаргульи, медленно, но верно подняли её из желобов в мостовой. Окончательно открыть проход им удалось, когда Дюрневир вцепился в неё когтями и с лязгом дёрнул вверх, позволяя Страже Рассвета хлынуть внутрь замка. Привычный смрад стал здесь ещё гуще, а запах роз окончательно потонул в трупной вони. Но пока кто-то корчился от тошноты у стен коридора, Серана напряжённо вслушивалась в царившую впереди тишину. Медленно подбираясь к арке главного зала, где их несомненно поджидала ловушка, она вдруг различила слабый дрожащий голосок. В его всхлипах с трудом можно было узнать старинную колыбельную:
«Кто-то плачет среди елей, Тянет ледяные руки. Значит призрак Бледной Леди Этой ночью нас погубит…»
Серана не слышала её с той ночи в далёком детстве, когда в последний раз видела кормилицу, воспитывавшую её с рождения. Тогда она уложила Серану спать и, поцеловав её маленькую ладошку, попросила за что-то прощения, прежде чем исчезнуть из замка навсегда. Обнажив оружие, отряд двинулся дальше. Кто-то выругался сквозь зубы, кто-то шептал молитвы, остальные притихли, в ожидании команды. Выглянув из-за арки первой, сначала Серана увидела ярко горящую люстру: вампиры позаботились о том, чтобы кошмарную картину под ней было видно в мельчайших деталях. В зале было негде упасть яблоку — весь его занимала плотная толпа воскрешённых трэллов, застывших, задрав голову. Все они смотрели на балкон, с которого входящим предстояло спуститься в зал, но глаза их не выражали ровно ничего. Серана знала, что вампиры воспользуются некромантией, но не представляла себе, что из могилы поднимут даже тех, в чьих останках с трудом угадывалось хоть что-то человеческое. Их было больше сотни — мужчин, женщин, детей, всех возможных рас и возрастов, но сердце билось лишь у одной из них. На столе, за которым обычно восседал Харкон, стояла девушка — совсем юная, бледная и исхудавшая. На ней была та же ночная сорочка, что надели на Серану, когда они попали к Харкону в плен, а её короткие тёмные волосы были заплетены в такую же причёску. Но главной деталью этой живой скульптуры была петля на шее девушки, заставляющая её стоять на носочках, слегка пошатываясь. Она продолжала выводить севшим голосом:
«Пусть мы солнца не увидим, Его света мне не надо. Только бы остаток жизни Провести с тобою рядом…»
Отшатнувшись от арки, Серана встретилась взглядом с побелевшим Эйниром. — Сможешь прострелить отсюда верёвку? — прошептала она. — Даже если смогу — толпа двинется вперёд и затопчет её. Обратившись вампиром-лордом, Серана твёрдо ответила: — Стреляй. Взведя арбалет, Эйнир прицелился, но не торопился с выстрелом. Верёвка едва заметно покачивалась, когда девушка переступала с ноги на ногу, и он выждал короткий миг её покоя, прежде чем нажать на спусковой крючок. С тихим хлопком лопнувшей верёвки в зал проник хаос. Серана подлетела к девушке, едва не рухнувшей со стола, и подхватила её в воздух, а воскрешённые трэллы как один рванулись к балкону. Первыми им навстречу вышли гаргульи, а за ними и боевые тролли. Мало кто из трэллов был вооружён настоящим оружием, но они кидались на врага неистово, обступая плотным кольцом и не останавливаясь, пока их истлевшие тела окончательно не распадались на части. Приземлившись на один из балконов, Серана опустила девушку на пол. Но в тот момент, когда она вновь приняла человеческую форму, та вдруг дёрнулась и лишь в последний момент Серане удалось перехватить её руку, сжимающую осколок серебряного зеркала. — Бледная Леди… Уйди! Не трогай… — рыдала девушка, тщетно пытаясь ударить её. — Успокойся. Ты должна спрятаться, слышишь? — как можно мягче сказала Серана, но девушка продолжала биться в истерике, пока её не прервал раздавшийся снизу рёв троллей. На соседних балконах вдруг появились вампиры и набросили на них алые путы заклинания, лишающего сил. Когда Стража Рассвета кинулась в изрядно прореженную толпу мертвецов, направив арбалеты на балконы, сразу из нескольких дверей в зал стремглав хлынули гончие смерти. Серана отпустила девушку и выпустила в ближайшего вампира шквал ледяных шипов, а в другого метнула электрический разряд, освободив одного из троллей от их заклятия. Однако, когда хныканье за её спиной резко оборвалось, она осознала, что совершила чудовищную ошибку. Над телом девушки, разрубленным пополам, стоял Ортьольф, медленно слизывая с секиры горячую кровь. — Покончил с копией — теперь черёд оригинала, — хмыкнул он и коротко рубанул крест-накрест. Уклониться на балконе было негде, а потому Серане оставалось лишь обернуться роем летучих мышей и возникнуть вновь уже за его спиной. Но Ортьольфа не застал врасплох этот манёвр — он с готовностью завёл секиру за спину, вогнав лезвие в грудь Сераны по самое древко. Она не смогла даже закричать — рёбра, вспоровшие лёгкие, скреблись о лезвие с тошнотворным скрежетом, не позволяя сделать ни вдоха. Её будто выбили из реальности в отдельный план Обливиона, где был один лишь правитель — зверская боль. Не вынимая секиры, чтобы не дать ране затянуться, Ортьольф заломил руки Сераны за спину и прижал её щекой к балюстраде. — Посмотри, что бывает с крысами в логове волка, — прорычал он, наклонив её голову ниже. Каменный пол главного зала больше нельзя было разглядеть под слоем человеческих останков, крови и свежих тел — гончих смерти, Стражей Рассвета, их собак и двух троллей. Большую их часть вынудили рассредоточиться по коридорам, чтобы скрыться от атак сверху, и теперь оттуда доносились голоса, звон оружия и грохот. Но среди тех, кто остался внизу, был Эйнир и, даже отбиваясь от стаи гончих, он умудрился почти вслепую выстрелить в Ортьольфа из арбалета. Тот отшатнулся и мгновенно выдернул болт из плеча, но выигранной секунды хватило, чтобы Серана вновь растворилась летучими мышами и рухнула под балкон, на лету выхватив из ножен меч. Ортьольф, спрыгнувший следом слишком поспешно, не заметил, что остриё уже направлено прямо в его сердце. Легко скользнув в тело, упавшее на него всем весом, клинок показался с другой его стороны, уже покрытый вязкой чёрной кровью. — Волк и крыса дохнут одинаково, — сквозь зубы сказала Серана и, стряхнув с меча безвольное тело Ортьольфа, сжала края своей раны, ускоряя заживление. Перед ней вдруг появился Эйнир и, подав ей руку, помог встать на ноги. — Они разделили нас, — угрюмо сообщил он. Краем глаза заметив движение на балконе, Серана потянула Эйнира на себя, и в дюйме от его головы промелькнула молния. Получив в ответ ледяное копьё в лоб, вампир рассыпался в прах. — Нам тоже нужно уходить, — заключила Серана, и они нырнули в проход, ведущий к собору. Набитые ловушками коридоры унесли куда больше жизней, чем главный зал, но бойня в соборе не шла с ними ни в какое сравнение. Здесь обе стороны сражались в полную мощь — среди вспышек заклинаний, рёва атронахов и свиста болтов невозможно было отличить вампиров от людей, троллей от гаргулий, живое от мёртвого. Им оставалось лишь кинуться в самую гущу битвы, в которой всё же наметился значительный перевес, когда Серана вернула к жизни пару погибших троллей. И всё же здесь не было главного — её отца. Он не мог прятаться — лишь выжидать, а значит, его стоило искать в особенном месте. Том, что стало бы достойной могилой для их семьи. Когда последний вампир рассыпался в пепел, они насчитали в соборе одного тролля и пять уцелевших Стражей Рассвета, а где-то в восточном крыле раздавались голоса оставшихся. Потери вампиров было сложнее оценить, но в одном Серана была уверена: — Мы не встретили Гарана Марети. — Его могли казнить после нашего побега, — заметил Эйнир, очищая меч от крови. — А может, он рядом с Харконом. — А почему нам не плевать? — встрял Оллрод — один из тех, кто не признавал негласное лидерство Эйнира. — Потому что Марети — второе лицо в замке после Харкона, — сухо ответил тот. — Если он жив и чем-то занят, он точно делает это не в одиночку. — Нельзя исключать, что он на нашей стороне, — добавила Серана. На скептический взгляд Эйнира она ответила твёрдым собственным, и он нехотя признал: — Исключать нельзя. Нужно найти его. Они двинулись в противоположное крыло в обход главного зала. Но в коридоре прямо за ним их поджидала картина, которую Серана не надеялась увидеть где-либо, кроме таких редких тёплых воспоминаний. Ворота в сад, некогда заколоченные и скрытые под гобеленом, снова были открыты настежь, впуская в замок робкий серый свет. Снаружи последовало негромкое приглашение: — Смелее, дочь моя. Ты ведь леди этого замка. Конечно, Харкон пожелал осквернить напоследок единственное светлое место, оставшееся в их доме. Превратить зелёный островок спокойствия в последнюю сцену омерзительного спектакля, где роли охотников и жертв давно уже стали неотличимы. Но Серана действительно была в этом замке наследницей и хозяйкой, а потому, выпрямив спину и стерев с лица кровь, окинула решительным взглядом свой небольшой отряд. Оллрод, Гунмар, Дорак и две женщины, чьих имён она даже не знала — они вообще знали друг о друге ничтожно мало, а кто-то из них долгое время считал её врагом. Но сейчас суровое мужество на их лицах обещало: они пойдут за ней до конца. Она посмотрела в глаза каждого из них, выразив своё уважение, пока не остановилась на Эйнире. Ей нужно было ещё столько ему сказать. Что ей нравился его голос по утрам. Что она не знала больше никого, кто бы так ревностно начищал сапоги. Что она никогда не любила прежде, и полюбить уже не сможет. Но сказала она лишь одно слово: — Вперёд. Эйнир кивнул, и место арбалета в его руках занял Лук Аури-Эля. Надрезав ребро ладони, он капнул кровью на одну из эльфийских стрел и, изготовившись, шагнул в дверь вслед за Сераной. Сад Валерики окончательно превратился в руины — не уцелело ни одной клумбы и арки, а у стены, покрытой инеем, лежало бездыханное тело Дюрневира, на этот раз, убитого навсегда. Прямо на обломках циферблата лунных часов стоял треснувший трон. Откинувшись в нём, Харкон спокойно наблюдал за входящими. — Я всегда ненавидел этот сад… — заговорил он и прервался лишь на секунду, чтобы поймать ладонью выпущенную в него стрелу. — Здешние птицы видели мою жену чаще, чем я. Возможно, я истребил их именно из ревности. Эйнир уже направил на него следующую стрелу, но больше не спешил отпускать тетиву. Стража Рассвета медленно распределялась по саду, оглядываясь в поисках ловушек. — Твои вампиры мертвы. Ты остался один, отец, — холодно произнесла Серана. — Значит, у меня не осталось слабостей, — снисходительно улыбнулся он. — Помнишь, чем я обещал отплатить тебе за предательство? Она придвинулась ближе к Эйниру, чтобы защитить его, однако Харкон даже не думал вставать с трона. — Меня всё терзал вопрос: как моя дочь терпит общество смертного? Разве я не взрастил в ней гордость, не научил тому, что она достойна лишь самого лучшего? — продолжил он, склонив голову набок. — Что ж, полагаю, ты и впрямь выбрала лучшего из смертных. Держать на поводке Последнего Драконорождённого — это по меньшей мере любопытно. А любопытство не чуждо даже лордам. Эйнир едва заметно кивнул Страже Рассвета и те выпустили в Харкона залп болтов. Лениво отгородившись от них ледяным барьером, тот щёлкнул пальцами и коротко приказал: — Убей их, Довакин. Прежде, чем Серана успела осознать происходящее, Эйнир выстрелил дважды — убив одну из женщин и Гунмара. Дёрнув его за плечо, Серана заставила его опустить Лук и выпалила: — Что ты творишь? Глаза Эйнира были широко раскрыты, он дышал неровно и подёргивался, будто пытаясь вырваться из невидимых пут, но неведомая сила вынудила его крикнуть: — Fus Ro Dah! Сотни раз Серана слышала этот Крик со стороны, но впервые испытала на себе ту абсолютную беспомощность, когда земля уходит из-под ног и вновь встречает в своём грубом объятии уже где-то далеко. Серане потребовалось несколько мгновений, чтобы заживить изломанный позвоночник и задвинуть подальше паническое мельтешение в голове. Она не знала, как Харкон управлял Эйниром, но в одном была уверена: он тщательно подготовил это наказание, в надежде увидеть, как они погибнут от рук друг друга. Стиснув зубы, она поднялась на ноги и рванулась к Эйниру, но отец возник на её пути и преградил его мечом. Из-под её треснувшей брони снова вырвались крылья, когти вытянулись, и, отшвырнув оружие, Серана в ярости набросилась на Харкона, окутывая его вампирским заклинанием. Немедленно приняв форму чудовища, тот взлетел над садом и стал одну за другой метать в неё молнии. Серана была меньше и быстрее его и умудрялась выхватывать атаки то с одной, то с другой стороны, однако он обращал на них не больше внимания, чем на комариные укусы. Одного лишь удара его тяжёлых когтей хватило, чтобы сбить её на землю. Приподнявшись, она увидела, как Эйнир, окружённый трупами, добивал тролля, разбив его морду собственным шлемом. Он был тяжело ранен — из спины торчало два обломка болтов, а правая нога была вывернута под совершенно неверным углом. Но он не останавливался, пока не исполнил приказ Харкона, и только тогда рухнул на колени, хватая ртом воздух, будто вынырнул из-под воды. Когда Серана попыталась откатиться в сторону, отец опередил её, приземлившись прямо над ней. Она безостановочно выпускала в него заклинания, но даже морщась от боли, он не сдвинулся с места. Медленно наклонившись, он схватил её протянутую руку и рывком отделил её от тела. Она потеряла сознание совсем ненадолго, а затем вернулась в калейдоскоп боли, где всё вокруг разбивалось на кровавые осколки и впивалось в её плечо, волна за волной. От шока Серана металась между формой вампира-лорда и человеческой, пока окончательно не потерялась во времени и пространстве. Вернув себе привычный облик, Харкон поднял её над землёй и с презрением выплюнул: — Пора избавить столь великую силу от столь жалкого сосуда. Пока он нёс её к лунным часам, она слышала голос Эйнира будто сквозь ватное одеяло: — Харкон! Пророчество не стоит её жизни! — В этом я с тобой согласен, — зловеще хмыкнул он. — Чего стоит жизнь одной Дочери Хладной Гавани, когда в моих руках они обе? Скажи, моя жена скрывается под этим садом? — Да, — против воли ответил Эйнир. — И вы проникли в её убежище с помощью крови Сераны, не так ли? Говори! — Да… У неё не оказалось сил сопротивляться, когда отец подтащил её к гномону часов и коснулся ладонью рваной раны на её плече, заставив завыть от боли. Он нанёс её кровь на шип, венчающий гномон, и тот стал степенно вращаться вокруг своей оси, приводя в движение механизм часов, пока наконец в них не открылся люк, ведущий в лабораторию Валерики. Харкон посмотрел на Серану с хищной улыбкой, а затем подвесил её в воздухе магической хваткой и сказал, смакуя каждый слог: — Она мне больше не нужна. Убей её. Не поднимаясь с колен, Эйнир потянулся за Луком Аури-Эля мучительно медленно. Пока он смачивал стрелу своей кровью, его била всё более крупная дрожь, но опустить руки ему не удавалось. Они сами натянули тетиву до побледневшей щеки, по которой бежали струйки пота. Стиснув зубы, он боролся с самим собой, то уводя Лук в сторону, то вновь направляя его на Серану. — Сопротивляться тщетно, — довольно протянул Харкон. — Ночь за ночью я омывал Лук реками крови, чтобы осквернить его своей волей. Чтобы, едва коснувшись его, ты стал моим рабом. А рабы должны подчиняться. Серана не могла пошевелить ни мускулом, и лишь бессильно смотрела в глаза Эйнира. Даже покрасневшие и влажные от отчаяния, они завораживали, будто сквозь них пробивался свет самого Этериуса. И если они станут последним, что она увидит на Нирне, значит его богам всё же не чуждо милосердие. — Давай же! Стреляй! — поторопил Харкон. Серана невольно зажмурилась, но в следующее мгновение опустилась на циферблат вполне живой, а стрела пронеслась мимо неё. Позади раздалось омерзительное клокотание и, обернувшись, она увидела, как отец придерживает рукой собственную голову, держащуюся на теле лишь небольшим клочком кожи. Он рухнул вперёд и невидящим взглядом уставился на Серану, моргая медленно, почти сонно. Прямо над ними на фоне ртутного неба возвышалась фигура, показавшаяся Серане видением. — Мама?.. — выдохнула она. — Я здесь, — отозвалась Валерика, склонившись над ней и окутав заклинанием лечения. Она отвернулась, когда окровавленная стрела с тонким свистом вонзилась в затылок Харкона, но Серана следила за этой и всеми последующими, пока огонёк в его глазах не угас окончательно, а от его тела не осталась лишь горка праха. Только тогда Эйнир отшвырнул Лук Аури-Эля и, захлёбываясь воздухом от спешки и боли, приблизился к часам, волоча за собой искалеченную ногу. — Прости меня, прости… — зашептал он, прижав к себе Серану. Она обняла его так крепко, как позволяла одна рука, пока его сердце, бешено вколачивающееся в рёбра, не начало замедляться. Происходящее напоминало ей сон: она смотрела будто из-за мутного стекла, как дрожащая рука матери касается пепла отца, а её губы шепчут старую нордскую молитву. И Серана бессознательно зашептала вместе с ней. «Мы живы, а он — нет», — мысленно проговорила она, но разум упрямился, не позволяя ей выдохнуть спокойно. В этом пепле была её собственная плоть — тот, кто подарил ей жизнь и едва её не отнял, но его вид не вызывал ни триумфа, ни горя. Только тупую тянущую боль в груди. Отстранившись от Эйнира, но не выпуская его плеча, она сипло обратилась к Валерике: — Что ты здесь делаешь? — Исполняю долг матери, — глухо ответила та. — Но Харкон — не последняя угроза… Её слова заглушил гомон толпы, становящийся всё громче, пока в сад не высыпали Стражи Рассвета, отбившие восточное крыло. Они вели перед собой пленных — безоружные и раненые, у стены выстроились Гаран Марети, Феран Садри и несколько незнакомых Серане вампиров. Узнав в последней обращённую ей бретонку Фаралин, она похолодела. — Эти — пытались сбежать из замка, а когда их поймали, стали клясться, что ты захочешь их выслушать, — доложила Эйниру Белевал, с каждым словом морщась от ожога, покрывавшего её щеку. С трудом выпрямившись, Серана и Эйнир подошли к вампирам, на чьих лицах страх, надежда и решимость смешивались ровно так же, как прежде на лицах Стражи Рассвета. Гаран удивлённо заморгал, увидев перед собой Валерику, но обратиться предпочёл к Серане, безуспешно изображая хладнокровие: — Я говорю от лица тех, кто не сражался за Харкона и не желал ему победы. Мы желали лишь выжить, а теперь — вручаем себя в ваши руки. Защитите нас, леди Серана. Стража Рассвета смотрела на него с презрением, но ожидала решения молча. Валерика кинула Серане многозначительный, почти испытующий взгляд — именно об этом она предупреждала её в Каирне Душ. О казни, где придётся выбирать меж двух концов топора. Однако, если пережитое чему-то её и научило — это тому, что любой выбор сводится к двум простым вещам: поступать так, как привык, или лучше. И на него имел право каждый — человек или вампир, богатый или бедный, герой или чудовище. — Мы не сможем больше жить, как раньше, — твёрдо сказала Серана. — Но если вы готовы попытаться жить иначе… Эйнир прервал её стальным голосом: — Нет. Медленно обернувшись, Серана встретилась с его ледяным взглядом и встала между ним и вампирами, примирительно подняв ладонь: — Они безоружны и просят пощады. — А сколько трэллов просили их о пощаде? — рявкнул он. Да, за многие века в камень этого замка въелось слишком много крови, чтобы оправдать их. Серана знала, как легко жить в мире, окрашенным алым, если убедить себя, что распоряжаться им — твоё священное право. Что чужие жизни кажутся не значительнее песчинок, если отгородиться от них пропастью равнодушия. Но смотреть, как то же самое делает Эйнир, она не могла. — Вампиры и люди никогда не пытались сосуществовать, но мы с тобой — доказательство тому, что это возможно. — Высоко подняв голову, Серана пообещала: — Я возглавлю клан и прослежу за этим. Никаких трэллов, никаких пророчеств, никаких смертей. Позади что-то зашуршало, и, повернув голову к вампирам, Серана обнаружила их преклонившими колени в знак смирения. Стражи Рассвета переглянулись, а Эйнир провёл по лицу ладонью, и под его холодным гневом проступила чудовищная усталость. — На сколько хватит их терпения? Год? Век? Пока жив хоть один — люди неизбежно продолжат гибнуть. А затем появится новый Харкон — это лишь вопрос времени, которого у вас в избытке. — Он перевёл взгляд на Серану и добавил уже тише, почти как просьбу: — Я просто хочу положить этому конец. Наплевав на наблюдающих, она протянула ладонь и ласково коснулась его руки. — Конец должен быть иным. Ты ведь дал второй шанс мне. Ты показал мне, на что способно милосердие. Но ей не удалось смягчить Эйнира ни на каплю: — Ты не молила о нём на коленях, а заслужила. — И кто же судьи? — вспылила Серана, отдёрнув руку. — Орден бывших бандитов и свинопасов? Ты сам презирал их слепую ненависть. Ты видел, что она сделала с Кориоланом, с Израном, со всеми, кто гниёт сейчас в земле. Не позволяй ей забрать и тебя. Они долго смотрели друг другу в глаза и ни один не желал отвести взгляд первым. Однажды это должно было произойти — они были слишком похожими и слишком разными одновременно. Как два лезвия ножниц, бессильных друг без друга, но всегда направленных в разные стороны. — Отойди, Серана, — жёстко бросил Эйнир. Груз судеб, попавших в её руки, был слишком велик, чтобы сдвинуться с места. Люди видели в них лишь безликие сгустки неконтролируемой жажды, и их было сложно винить в этом заблуждении. Они никогда не беседовали с вампиром, не открывали накопленных за долгие жизни историй и знаний, не замечали, что сходств между ними куда больше, чем различий. Чтобы осознать это, требовалось подобраться друг к другу чрезвычайно близко. А Эйнира Серана впустила ещё дальше. Посчитав, что этого достаточно, она почти отказалась от давнего решения уйти. Почти поверила, что сможет стать одной из нитей в пёстром полотне жизни: такой, какой её задумывали боги — с началом и концом, радостью и горем. Однако, сплетаясь с прочими нитями, Серана то обрывала их, то надрывалась сама. А значит, ей оставалось лишь вытянуть себя наружу, как бы больно это ни было. Вместо ответа она взмахнула рукой, и мёртвый тролль с рыком поднялся с земли. Стража Рассвета неуверенно обнажила оружие, а вампиры вскочили с колен и сбились в плотную группу за спиной Сераны. — Обе стороны понесли сегодня много потерь, — констатировала она. — Слишком много, чтобы продолжать. — Я считал, что мы на одной стороне, — горько отозвался Эйнир. Не выдав ни единой жилкой, как щемит у неё в груди, Серана медленно отступила и сказала на прощание: — Одна сторона слишком мала для нас двоих. Она бросилась ко входу в катакомбы, зная, что вампиры и Валерика немедля последуют за ней, а тех, кто атакует их в спину, ждёт окрик: — Отставить! Оставайтесь на местах! Часть её тянулась назад, стеная: «Вернись! Останься с ним!». Но Серана старательно душила её и, задыхаясь вместе с ней, всего на миг позволила ей взять над собой верх. Прежде чем запереть за собой дверь, она оглянулась на Эйнира в последний раз. Хоть он и был окружён людьми, в его опустошённом взгляде читалось неоспоримое: она оставила его совсем одного. И отныне лишь это их с Сераной и связывало.
