The Taste of Dragon Blood

Когда я пришла в себя и увидела, что натворила, то начала молиться Аркею.

Я умоляла его избавить меня от проклятия Молага Бала. Но Аркей был безмолвен.

— Лами Бал

      Кровавый глаз заходящего солнца неотрывно следил за путниками, объезжающими Фолкрит и озеро Илиналта в поисках подходящего ночлега. Под его взглядом мучавшая Эйнира головная боль становилась всё назойливее.       То он пытался осознать видение из Древнего Свитка, то придумать, как добыть улики против Кезона, но настойчивее всего были мысли о том, что с проклятыми Мотыльками вышло как-то… глупо. Каждый раз, встречаясь с Сераной взглядом, он задавал себе вопрос: что глупее — поговорить о ритуале или промолчать. А пока он размышлял, они успели отыскать в одной из скал неглубокую сухую пещеру и избавиться от облюбовавших её спригганов.       Припасы уже подходили к концу, но в охоте не было смысла без костра — развести его означало пригласить в своё укрытие всех желающих их убить. Кезон, Агмейр и Белевал вызвались отправиться на лесопилку неподалёку и купить у владельцев что-нибудь съестное, остальные же распределились по пещере и принялись приводить в порядок себя и снаряжение.       Когда Эйнир сел поодаль от них у каменной стены и занялся арбалетом, Серана, всё это время державшаяся на учтивом расстоянии, опустилась рядом. Она очищала лезвие меча с самым непринуждённым видом, словно не замечала, как Эйнир то и дело прерывал свою возню, собираясь заговорить, но каждый раз шёл на попятную. Наконец она сделала это сама — должно быть, из милосердия:       — Сегодня я увидела второго сприггана в своей жизни.       Эйнир неловко фыркнул. По-видимому, он скрывал свои метания настолько паршиво, что она схватилась за первый попавшийся повод избавить его от страданий. Хорошо хоть речь зашла не о погоде…       — Полагаю, на острове они не водятся, — откликнулся он, соскабливая грязь с направляющей арбалета.       — Когда-то моему отцу принадлежало намного больше хаафингарских земель, чем один несчастный остров. Однажды он пригласил в наши охотничьи угодья новоиспечённого правителя Картальда — одного из внуков Вульфхарта — надеясь перетянуть его на свою сторону в политических играх…       — У Вульфхарта были дети? Я всегда считал, что он был слишком занят истреблением меров.       — Не поверишь, кем была мать его бастарда, — усмехнулась Серана. — Все потомки Вульфхарта были такими же красавцами, как Дорак.       Медленно отложив арбалет, Эйнир схватил её за плечи и выпалил:       — Тот самый Вульфхарт… спал с орком?       — И, по-видимому, удачно замёл следы.       Как и любой норд, Эйнир вырос на мифах о Драконе Севера, воплотившем в себе все нордские добродетели. Главной из них, разумеется, считалась ненависть к другим народам — настолько пламенная, что она не раз вытаскивала его из могилы. Страшно было представить, до чего такое открытие довело бы тех, кто эту добродетель с ним разделял…       — И что же, ты побывала на охоте с внуком самого Вульфхарта? — придя в себя, спросил Эйнир.       — Сперва отец не желал брать меня с собой. Переубедить его смогли лишь двухдневная голодовка и клятва, что я произведу на всех наилучшее впечатление. И вот, мы впервые оказались не на манеже, а в настоящем лесу — я и моя любимая кобыла Трева… — Серана улыбнулась, но в глазах её стояла тихая грусть. — Клянусь, в тот день в Тамриэле не было девочки счастливее.       Капнув на лезвие немного масла, она стала тщательно втирать его в сталь лоскутом кожи и продолжила:       — Пока мы не зашли на территорию сприггана. Кони взбесились так, что даже взрослым с трудом удавалось удержаться в седле, а у меня шансов не было вовсе — Трева сбросила меня и исчезла в чаще. Разобравшись со спригганом, люди отца принялись искать меня в кустах, но нашли лишь облитое грязью и слезами существо, невыносимо воющее: «Трева! Моя Трева!».       Всегда собранную и гордую Серану было настолько трудно представить себе ревущей девчонкой, что Эйнир не смог сдержать улыбку.        — Не сказав ни слова, отец поскакал за ней, и поспеть за ним мог только его гость на породистом жеребце. Когда они нашли Треву, она всё ещё была не в себе — напала на отца, пытаясь укусить его или выбить из седла. Его гость решил прийти на помощь и разбил её череп одним ударом молота...       Серана замолчала ненадолго, и Эйнир тихо сказал:       — Это быстрая смерть. Не самая худшая, хоть это и паршивое утешение.       — К тому моменту, как мы их нагнали, на правой руке гостя уже не было ни одного пальца, — произнесла Серана, не поднимая взгляда. — Стоит ли говорить, что о союзе с Картальдом впредь не могло быть и речи? Вражда, завязавшаяся в тот день, длилась много лет. Их род был стёрт с лица Нирна, вместе с целым владением, а наш — лишился всех земель и титулов.       Резко всадив меч в ножны, она со вздохом отложила его, но её руки отказывались от покоя: подогнув ноги, она стала отрешённо оттирать грязь с носков сапог.       — Мы одержали верх лишь потому, что обратились к Молаг Балу. А ведь стоило мне в тот день просто остаться в замке… — Твой отец завёл бы себе других врагов. Неизбежно.       За твёрдостью голоса Эйнир попытался скрыть растерянность: ему с трудом верилось, что Харкон мог хоть однажды встать на сторону Сераны — пусть и не изменив своей зверской натуре. Однако, это подтверждало то, о чём Эйнир всегда догадывался: Серана не могла возненавидеть отца окончательно. И не сможет никогда.       — Это утешение ещё паршивее, — хмыкнула она.       — А вот самое паршивое: выйди всё иначе, к моменту моего рождения от тебя не осталось бы даже косточки... — Эйнир осёкся, осознав, как близко они вновь подобрались к тому самому разговору, но всё же заставил себя договорить: — Назови меня эгоистом, но на такой расклад я не согласен.       Серана слабо улыбнулась и понизила голос:       — Осторожно, ещё немного и скажешь что-нибудь романтичное.       Коротко посовещавшись, Дорак, Дельфина и Дексион отправились на отдых рядом с единственным источником тепла — давно уже спящими у стены пещеры лошадьми, а Изран остался караулить у входа.       — Отдохни и ты, — предложил Эйнир, погладив Серану по колену. — Я побуду на вахте с Израном.       Взяв с него слово разбудить её, как только вернётся Кезон, она всё же расстелила шкуру у стены и устроилась на ней с мечом под боком.       Настало самое время действовать: попытаться хоть что-нибудь выведать о Кезоне. А если повезёт — даже пробудить в Изране здравый смысл. Ведь в глубине души тот был куда более вменяем, чем пытался казаться — это стало очевидно ещё тогда, когда Серана впервые появилась в форте.       Однако, теперь проблема была не в нём, а в Эйнире, и в тошноте, одолевающей его от одной лишь мысли идти к кому-то с протянутой рукой, уговаривать, оправдываться. И от того, что ничего иного ему не оставалось.       Когда он сел рядом с Израном, тот оторвался от карты, на которой сосредоточенно делал пометки, и угрюмо уставился на него исподлобья. Не обращая на это внимания, Эйнир безмятежно окинул взглядом долину, залитую лунным светом и усеянную мелкими мшистыми сопками. На вершине одной из них красовался череп мамонта — там разбила лагерь пара великанов со своим стадом. Их длинные силуэты изредка мелькали во тьме, но двигались медленно и сонно — либо они не заметили обживших пещеру соседей, либо им было на них решительно наплевать.       С брюзгливым вздохом Изран спрятал карту в карман.       — Знаешь, ты слишком стар, чтобы быть таким наивным, — бросил Эйнир.       — А ты слишком молод, чтобы мне дерзить, — прорычал Изран, но в его голосе было куда больше усталости, чем злобы.       — Сможешь сказать, глядя мне в глаза, что ты ни капли не сомневаешься в том, кто убийца Вори? Если так — до суда эта тема будет закрыта.       Они сверлили друг друга взглядами, пока наконец Изран не отвернулся, угрюмо стиснув зубы.       — Выкладывай, — процедил он. — Всё, что произошло в Рорикстеде. Я сам решу, чему верить.       Сглотнуть эту подачку оказалось труднее, чем Эйнир ожидал, но он заставил себя ровно доложить:       — Кезон где-то выведал, что утром мы будем на кузнице, и отправился поджидать нас там. По-видимому, у него был при себе яд, которым он отравил семью кузнеца, Вори, а позже и меня. Пока он отвлекал меня, Серана столкнулась с умирающей Вори. Именно так он всё и подстроил — чтобы её застали с телом в руках.       — Чего ради идти на такие ухищрения?       — Тебе лучше знать — Кезон точил зуб не на нас, а на Стражу Рассвета. По крайней мере, пока я не сорвал его планы тем, что выжил. Готов поспорить, что он ещё попытается это исправить...       — Орден не переходит дорогу никому, кроме вампиров и тех, кто водит с ними дружбу, — с нажимом ответил Изран. Однако, покосившись на его клеймо, добавил: — То, во что ввязался ты, на дружбу не похоже.       — Это — самое безобидное из всего, на что способен Харкон. Если бы ты видел то, что видел я, ты ни на миг не забывал бы, кто — твой настоящий враг.       Глотнув из фляги, Изран произнёс, будто нехотя:       — Я никогда не считал им тебя. Или её. И уж точно не считаю Кезона. Если б он хотел навредить ордену, сделал бы это прямо в форте.       С этим было трудно поспорить, и, подумав, Эйнир признал:       — Значит, у него иная цель... Что ты вообще о нём знаешь?       — Кезон служил в городской страже Маркарта, пока вампиры не выпотрошили одну из местных семей на его глазах. Он хороший боец и лидер. Умён, ответственен. Многие в ордене обязаны ему жизнью.       Изран говорил уверенно, однако в его словах не было ни тени благосклонности. Это был отчёт, отстранённый и сухой. Допускающий вывод, способный оправдать этот изматывающий разговор:       — Ты ему не доверяешь.       — Я никому не доверяю.       Это был лучший результат, на какой Эйнир только мог надеяться, а потому, с чувством выполненного долга, он замолчал и посмотрел вдаль. Изран тоже погрузился в свои мысли, лишь время от времени тяжело вздыхая.       Вскоре перед пещерой появились Кезон, Агмейр и Белевал, неся на плечах сумки с провизией. Увидев Израна в компании Эйнира, Кезон на миг застыл, но тут же сделал вид, будто лишь разминал затёкшую шею.       Взглянув на Серану, мирно спящую, подложив ладонь под голову и немного сведя тонкие брови, Эйнир решил, что один ужин со Стражей Рассвета он мог пережить и в одиночку.       Устроившись у входа, они разложили перед собой добычу — хлеб, сыр и воду — разделили её поровну и принялись за еду. Флягу с водой передавали по кругу, но, несмотря на жажду, Эйнир не сделал ни глотка, пока не увидел, как из неё пьёт сам Кезон.       — Я вот, что подумал, — заговорил вдруг Агмейр, промокнув губы рукавом. — Раз уж без крови Эйнира не обойтись — ею стоит запастись. Хоть одним флаконом. Ведь, если с ним что-то случится…       Эйнир мрачно рассмеялся и взглянул на Израна, не скрывая иронии. Он и сам не придумал бы лучшего удобрения для ростков сомнения, едва поселившихся в нём. Разве что открытое признание самого Кезона: «Я покушался на его жизнь и сделаю это снова!».       — Поговорим об этом в Солитьюде, — с каменным лицом отозвался Изран.       — Но, Изран… — встряла было Белевал и тот жёстко оборвал её:       — В Солитьюде!       Остаток трапезы прошёл в тишине. Лишь из долины доносилось то утробное гудение мамонта, то низкий голос великана. Вместе с сытостью незаметно подкрадывалась и усталость — пускай рассудок требовал оставаться начеку, веки становились всё тяжелее, а мысли ворочались неохотно, будто сонные рыбы в озёрной воде. К счастью, состояние Стражи Рассвета было ничем не лучше: единственным, чей взгляд оставался кристально ясным, был Изран, давно привыкший к нехватке сна.       — С утра возьмём курс на Рорикстед, — сказал он вдруг. — Купим еды и зелий.       На него изумлённо уставились три с половиной пары глаз.       — С ней? — выпалил Кезон, дёрнув подбородком в сторону Сераны.       — Пускай подождёт за городом, — спокойно ответил Изран.       Эйнир едва верил своим ушам: похоже, тот не только решил увидеть место преступления собственными глазами, но и додумался этого не раскрывать. По задумчивому лицу Кезона невозможно было прочесть, посчитал ли он это угрозой, но, когда между его пальцев заплясал знакомый карманный нож, сомнения отпали. Эйнир знал, что он попытается перехватить ход так или иначе, а значит, оставался лишь один способ удержать контроль. Провокация.       — Занервничал, Кезон? — сказал Эйнир с самой неприятной улыбкой, на какую только был способен.       — Местным не стоит вновь видеть лицо убийцы…       — Потому что они могут его узнать?       Кезон покачал головой с видом тихого разочарования:       — Как же ты намерен спасти Скайрим, если ты не в силах просто посочувствовать его жителям?       Несмотря на демонстративное спокойствие, нож стал чертить в его руках всё более широкие петли. Однако, прежде чем Эйнир успел надавить снова, из зарослей снаружи вдруг донёсся слабый шорох и одно тихое слово:       — Нашёл.       В следующую секунду на пол пещеры приземлился подожжённый ком спрессованных трав, и последним, что они увидели, прежде чем пространство заполнил едкий дым, был огромный боевой молот, раскалывающий голову Агмейра, как глиняный горшок.       Все с криком схватились за оружие, разбудив остальных. Дым раздирал горло и разъедал глаза, но даже сквозь пелену Эйнир мгновенно узнал силуэт, перекрывший собой выход. Исполинский рост, необъятные плечи и руки, гладкая лысая голова — из-за этого вампира они и попали тогда в Рорикстед. А после он слышал его говорящее прозвище в замке Волкихар:       — Хоркер… — отступая, хрипнул Эйнир подскочившей к нему Серане.       Тот вновь поднял молот и крутанул им в воздухе, отбивая удары сразу нескольких мечей, но взгляд его лениво искал в хаосе знакомые лица, пока он наконец не расплылся в зловещей улыбке:       — Принцесса и её дракон. Я успел по вам соскучиться.       Обезумев от дыма, кони бросились наружу. Среди их топота и визга раздался и резко оборвался душераздирающий вопль Дексиона. Прильнув к стенам, Стража Рассвета выпустила лошадей, а Хоркер ловко лавировал между ними, не сдавая позиции у выхода, пока они не исчезли во тьме ночи.       Эйнир и Серана присоединились к Страже Рассвета, оттесняющей Хоркера из пещеры. Тот двигался быстро, отшвыривая нападающих молотом, плечами и ногами. Среди дыма, криков и кашля Эйнир не заметил, как оказался рядом с Кезоном, вращающим саблями, будто в танце. Вдруг, одна из них выбилась из ритма и метнулась в его сторону.       Между мечом и саблей вспыхнула искра — Эйнир едва успел отразить удар, который мог бы раскроить его лицо пополам. Полуоборотом нырнув под скрещённые клинки, он плечом толкнул Кезона под удар молота. Броня на его спине погнулась с отвратительным скрежетом и впилась в тело, заставив того с криком упасть на колени.       Хоркер немедленно размозжил бы голову Кезона, если бы не Изран, подобравшийся к вампиру ближе всех. Отбив его молот своим, он скользнул под его локоть и воткнул посеребрённый кинжал в незащищённое место под мышкой.       Выигранного мига хватило, чтобы они прорвались наконец на свежий воздух. Но жгучие слёзы наполняли глаза даже здесь — сквозь них Эйнир различил лишь, как фигура Израна вдруг вырастает, его голова поднимается даже выше Хоркера, а затем огромная рука с глухим щелчком дёргает её в сторону.       Прежде чем тело коснулось земли, Серана успела рассечь лицо вампира когтями, за что тот отомстил, переломив её крыло пополам. Когда она зарычала от боли, Эйниру с трудом удалось подавить в горле Крик — на Хоркере по-прежнему была Шкура Спасителя, отражающая магию. Но он не успел предупредить об этом остальных, и Белевал в отчаянии запустила в вампира огненный шар.       Даже не коснувшись лоснящегося меха, шар отскочил и угодил в валежник перед пещерой. Вспышка пламени мгновенно окрасила долину алым, а по земле заплясал дикий хоровод теней, от которого резало в глазах.       Серана бросилась было навстречу огню, чтобы потушить его заклинанием, но Хоркер поймал её за сломанное крыло и отдёрнул назад. Эйнир и Дельфина одновременно кинулись на выручку, однако Серана освободилась сама и умудрилась даже вырвать молот из его рук.       И всё же, ни у неё, ни у Стражи Рассвета, дезориентированной и ослабленной, не было ни малейшего шанса взять его грубой силой. Здесь требовалась сила немыслимая, нечеловеческая… И Эйнира вдруг осенило, где её стоило искать.       Он позвал Дорака, оказавшегося ближе всех к пещере:       — Дорак! Арбалет!       Тот задержал дыхание и без колебаний растворился в дыме, а через мгновение появился вновь с окровавленным арбалетом в руках. Хоркер встал на его пути, но Белевал, Серана и Дельфина окружили его, позволив Дораку прорваться к Эйниру.       — Мы прикроем, — бросил он, всучив ему арбалет, и вернулся в бой.       Взвалив арбалет на плечо, Эйнир направил его в сердце долины, где сквозь дым медленно разгорающегося пожара едва различимы были головы великанов, настороженно следящих за сражением. От нехватки кислорода дрожали руки и двоилось в глазах. Но права на ошибку не было, а потому, стерев плечом выступившую на ресницах влагу, Эйнир заставил себя сосредоточиться.       Монотонное ворчание великана резко оборвалось, когда болт прошил его ухо навылет. Он и его сородич не сговариваясь схватились за дубины, а в следующий миг земля задрожала под их стремительными шагами.       Шум позади стал тише — все застыли, с ужасом глядя на приближающихся великанов, а на горле Эйнира внезапно сомкнулись толстые пальцы. Без труда подняв его над землёй, Хоркер прошипел:       — Увёртливый червь. Что ж, пускай же в один день погибнут все, на кого Харкон объявил охоту… — Он прервался, чтобы увернуться от атаки Сераны и наложить на неё заклинание паралича. — Ты, я и его дражайшая дочурка.       Эйниру казалось, что его гортань вот-вот начнёт крошиться, а от грохота собственного сердца он попросту оглохнет. Вложив последние силы в размах, он попытался ударить Хоркера арбалетом. Тот поймал его свободной ладонью и, осклабившись, вырвал из руки Эйнира. Однако, его ухмылка растворилась, как только он услышал свирепое мычание над головой.       Великаны оказались уже совсем близко, и их льдистые глаза, спрятанные под буйными бровями, метались между лицом Хоркера и арбалетом. Смекнув, к какому выводу они пришли, тот отшвырнул арбалет прочь. Но великаны даже не взглянули на него — они продолжали наступать на Хоркера, в бешенстве раздувая ноздри. Отступая, вампир немного ослабил хватку на шее Эйнира. Этого едва хватило, чтобы он сумел выдавить:       — Fus!       Крик отскочил от Шкуры Спасителя и, выбив Эйнира из руки Хоркера, отшвырнул его в горящие кусты можжевельника. Здесь невозможно было сделать ни вдоха: воздух обжигал, словно кипяток, а доспех сразу начал раскаляться. В панике выкатившись из зарослей, Эйнир сорвал с себя горячую пластину и зашёлся настолько мучительным кашлем, что его едва не вырвало, а на губах осталась кровь. По-видимому, Криком он окончательно искалечил то, что Хоркер оставил от его горла.       Приподнявшись на ватных руках, Эйнир оглянулся и увидел, как один из великанов переступил через Серану и рывком занёс гигантскую дубину над головой. Хоркер бросился было бежать, но второй великан преградил ему дорогу, и в следующую же секунду дубина встретилась с целью.       Тело вампира взмыло так высоко, что, когда оно зависло на миг в небе, его легко можно было принять за птицу. На земле все затаили дыхание, глядя вверх. Но на то, как оно приземляется с влажным хрустом, никто смотреть не стал.       По-видимому, великаны посчитали это справедливым исходом — не обратив на уцелевших ни капли внимания, они развернулись и отправились восвояси, опасливо перешагивая через огонь.       С трудом поднявшись на ноги, Эйнир побрёл к Серане, к которой уже вернулся человеческий облик. Битва явно истощила её, но даже в полуобмороке её первым вопросом было:       — Ты ранен?       Попытавшись ответить, Эйнир обнаружил, что отёкшую гортань словно набили раскалённым песком. Серана уже протянула окутанную голубоватым светом ладонь к его горлу, но он остановил её, сипло выдавив:       — Из… ран.       Цепляясь друг за друга, они добрались до клочка земли перед пещерой, куда Кезон ползком дотащил Израна. Стражи Рассвета уже склонились над ними: пока Белевал помогала Кезону стянуть изломанный доспех, Дорак и Дельфина пытались привести в чувство Израна. Издалека он казался мёртвым, но вблизи стало заметно, как его грудь слабо вздымается, а мутный взгляд следит за языками пламени подкрадывающимися всё ближе.       — Отойдите, — скомандовала Серана и опустилась на колени.       Сразу же проведя исцеляющим заклинанием по его шее, вывернутой под неестественным углом, она ощупала её и безуспешно попыталась повернуть. Всё его тело ниже плеч было абсолютно безвольным, а когда она уколола его шпилькой — ни одна конечность даже не пошевелилась.       — Он парализован, — пробормотала Серана. — Я не смогу помочь…       Все застыли, ошарашенно переводя взгляд с неё на Израна, пока Кезон не заговорил хриплым, сбивчивым голосом:       — Судьба наказала его за бесхребетность. Сперва — проклятое помилование, затем — сделка с Элисиф… Если бы мы наплевали на всё и сразу отправились в Форт, этого не случилось бы.       — Старость множит оплошности, — горько произнёс Дорак.       — И находятся те, кто не брезгует этим пользоваться, — процедил Кезон, исподлобья глядя на Эйнира.       Его ничуть не удивило, что даже сейчас — раненый, окружённый огнём и смертью — Кезон не упустил шанс расставить свой капкан. Не удивило, но кровь застучала в висках с новой силой. Так долго Эйнир был терпеливее всех святых, молчал и выжидал — а всё снова покатилось в Обливион. Но он начинал потихоньку входить во вкус: лишь в полном хаосе он освобождался от опостылевших оков контроля и осторожности. И, пожалуй, стоило начать наслаждаться этими редкими моментами свободы.       Не говоря ни слова, он шагнул к Кезону, схватил его за воротник и со всей силы саданул кулаком по лицу. Сплюнув кровью, тот рванул на него головой вперёд и повалил на землю. Эйнир продолжил бить его в печень, а Кезон тянулся к его шее, пока наконец не угодил ребром ладони в кадык.       Несмотря на мучительный спазм в истерзанном горле, рефлекс дёрнул колено Эйнира в пах Кезона, а когда тот отшатнулся, он успел откатиться в сторону. Дорак, Белевал и Дельфина попытались вмешаться, но Серана преградила им путь мечом.       Кезон встал в свете окольцевавшего их огня с ножом в руках, чуть сгорбленный, окровавленный — и криво улыбнулся.       — Не вижу в тебе ничего драконьего. Ни голоса, ни яиц, — прорычал он. — Ах да, кровь... Не бойся — её я оставлю достаточно, чтобы хватило и Харкону, и твоей шлюхе.       Голоса Стражи Рассвета и треск огня вмиг будто смолкли. Дыхание выровнялось само собой, боль утихла, а весь мир расступился, оставив Эйнира наедине с тремя лишь вещами: незащищённым сердцем Кезона, снятым с пояса кинжалом и концентрированной яростью.       Он начал медленно приближаться к Кезону, а тот — крутить нож, как волчок, и перекидывать из руки в руку, в попытке запутать Эйнира. Однако, заметив, что тот неотрывно смотрит ему в глаза, он резко оборвал игру и пошёл в атаку.       Легко отбив первый выпад в горло, Эйнир увернулся от следующего — в грудь. Третий полоснул его по щеке, но он перехватил руку Кезона, заломил её за спину, заставив согнуться пополам, и ударил его коленом в лицо.       Кезон застонал, но всё же умудрился бросить нож в другую руку и дважды ткнуть Эйнира в бедро. Стиснув зубы, Эйнир оттолкнул его в горящую траву, а когда тот попытался встать, придавил его к земле сапогом. Сперва Кезон запаниковал, воя от боли и тщетно пытаясь вырваться, но внезапно затих и со всей силы дёрнул ногу Эйнира вперёд, повалив его рядом с собой.       В воздухе ещё сильнее запахло гарью, когда его поддоспешник загорелся. Они с Кезоном отчаянно мешали друг другу выбраться из огня, но всё же выползли почти одновременно, задыхаясь и судорожно хлопая ладонями по дымящимся волосам и одежде. Рубаха Кезона истлела до лохмотьев, едва держащихся на плечах, и на его спине обнажился пурпурный кровоподтёк, оставленный молотом Хоркера. Эйнир засадил в него рукоятью кинжала, и Кезон обессиленно распластался на земле. Перевернув на спину, Эйнир бил его по лицу, уже превратившемуся в липкое багровое месиво, мысленно отсчитывая каждый удар.       За яд. За клевету. За Вори. Все те, что разбили его кулаки в кровь — за Серану.       Лишь окончательно выдохшись, Эйнир остановился. Опустив голову, зажмурился, прогоняя пот и кровь, заливающие глаза. А когда вновь их раскрыл — перед ним вдруг возникла четырёхконечная звезда, окружённая шестнадцатью лучами. Он не сразу понял, татуировка это или шрам, но узнал знак безошибочно.       На самом сердце Кезона был вырезан крест Меридии.

***

      Гомон в тронном зале Синего дворца смолк, когда Элисиф Прекрасная стукнула перстнями по ручкам трона и звучно объявила:       — Именем Восьми Богов, я клянусь уподобиться им в мудрости и справедливости и открываю суд!       Первыми поднялись сидящие подле неё советники. Теперь их было всего четверо: тан Брюлин, управитель дворца Фолк Огнебород, первосвященник Храма Богов Рорлунд и — что стало большой сенсацией — Эленвен, неожиданно явившаяся в столицу и настоявшая на «личном контроле» над проведением суда. Их примеру последовали остальные: знать, собравшаяся поглазеть, и Стража Рассвета — за исключением, конечно, Израна, оставшегося в кресле. Серане и Кезону, прикованным за лодыжки к тяжёлым железным скамьям в центре зала, встать удалось с некоторым трудом.       — Именем Восьми Богов! — повторили собравшиеся; Серана же промолчала.       Стоило всем вновь занять свои места, Элисиф обратилась к Рорлунду:       — Не разгневаются ли боги, если вампир предстанет перед судом наравне с человеком?       Смиренно сложив ладони, тот ответил:       — Я не нашёл ответа на этот вопрос в священных книгах, а потому стал искать его в своём сердце. Оно подсказывает мне, что, если Аркей позволил судьбе вверить нашему правосудию вампира, мы должны исполнить его волю со всем старанием.       Этот бессмысленный церемониал стал одним из редких поводов заскучать по вампирским порядкам. Да, их суды не славились справедливостью, однако Серана отдала бы сейчас что угодно, чтобы сразу перейти к делу. Кому нужна была эта пустая болтовня? Разве что зрителям, с упоением разглядывающим местных знаменитостей — её и Эйнира.       — В Рорикстеде были убиты четверо — кузнец Тиндри с двумя дочерями и Вори из Данстара, — продолжила Элисиф. — Суду предстоит установить, кто убийца: Серана Волкихар или Кезон из Маркарта.       Собравшиеся зашумели, послышались свист и проклятия, но Серана стояла идеально прямо, будто их не слышала. Не дрогнул и Кезон, не сводящий с неё пристального взгляда из-под отёкших век. Его лицо всё так же напоминало гроздь винограда, и она солгала бы, сказав, что этот вид не радовал ей глаз.       Сперва слово дали Серане. Она спокойно и сухо пересказала события того утра, а зал реагировал на каждое её слово волной перешёптываний. Кезон же, слушая её, праздно рассматривал люстру и покачивал ногой. Затем настал черёд советников Элисиф проводить допрос. Первой подала голос тан Брюлин:       — Кто может подтвердить твои слова?       Вопрос был такой же идиотской формальностью, как и всё, ему предшествовавшее — в ряду свидетелей было занято одно лишь место. Указав на него, Серана ответила:       — Перед вами мой свидетель, Эйнир… — На мгновение она осеклась. Она знала, как звали его отца, но ещё — что его дед носил то же имя, а потому Эйнир никогда не называл себя «сыном Хьорта». Однако, в его положении оставаться безымянным человеком было отныне невозможно.       И вдруг её осенило — он ведь уже получил другое имя. Старое было пуповиной, однажды обвившей его горло, а новое — последней благодарностью дракона. Оно говорило не о том, кем был отец Эйнира, а о том, кем стал он сам.       — …Наранвен, — закончила она.       Он вскинул голову и удивлённо взглянул на Серану. Та едва заметно приподняла подбородок, намекнув ему держать лицо перед толпой, сбитой с толку однозначно ненордским именем. Эйнир немедленно овладел собой и встал.       — Я ручаюсь за правдивость слов Сераны и её невиновность, — сухо сказал он. — Но при всём уважении, суд тратит время на то, чтобы доказать, что снег белый, когда стоило бы расследовать, почему бывший вампир…       — Свидетель будет говорить, когда к нему обратится суд! — оборвала его Элисиф.       Не скрывая раздражения, Эйнир сжал губы и обвёл выжидающим взглядом её советников. Откашлявшись, Фолк неуверенно произнёс:       — Боюсь, свидетель слишком предвзят, чтобы опираться на его показания.       — Предвзят? — Эленвен вдруг подалась вперёд и картинно склонила голову набок. — А что же связывает Драконорождённого с подсудимой?       Она наверняка узнала о том, что они делят покои ещё прежде, чем они переступили их порог. К чему ей было подкидывать дрова в и без того прекрасно разгорающийся скандал? Впрочем, Серана не удивилась бы, если бы Эленвен делала это из обыкновенной зловредности.       — Не знал, что свидетели тоже обязаны оправдываться, — холодно заметил Эйнир. — Но, если так — Серана не раз спасала мне жизнь. Я доверяю ей больше, чем любому в этом зале.       — А до меня доходили более подробные сведения… — прищурилась Эленвен.       Спорить и защищаться — означало играть по её правилам, а потому Серана решила попросту выбросить игральные карты ей в лицо:       — Вы так взволнованы — уж не ревнуете ли, госпожа эмиссар?       За её спиной раздался смех — любой уважающий себя скайримец был рад поглумиться над талморцами, столь незыблемо убеждёнными в собственном превосходстве. Однако настораживающей неожиданностью была улыбка, мелькнувшая и на лице самой Эленвен.       — Тишина! — потребовала Элисиф. — Если вопросы исчерпаны, я передаю слово другому подсудимому. Встань, Кезон из Маркарта, и мы услышим твою правду.       Лениво потянувшись, тот поднялся и окинул скучающим взглядом зал. По дороге в Солитьюд он не проронил ни слова, чем бы Эйнир ему ни угрожал, и теперь, когда заговорил, его голос был севшим:       — «Мою правду»? — Кезон вдруг щёлкнул пальцами и обратился к первосвященнику Рорлунду: — Скажи-ка, святоша, разве правда принадлежит мне? Не богам, не людям, а одному несчастному имперцу? А может, правда переходит из рук в руки, как портовая девка?       Лицо Рорлунда покраснело от возмущения, а прочие советники недоумённо переглянулись. Однако, прерывать исповедь не стали — Элисиф успокоила их сдержанным жестом.       — Что ж, пожалуй, сегодня она в белых ручках вашего ненаглядного Избранного. Он прав: мы ковыряемся в столь тоскливом дерьме, вместо того, чтобы изобличать убийц. А ведь их здесь куда больше одного. — Он беспечно развёл руками и стал перечислять: — Серана, должно быть, сожрала больше народу, чем вы встречали за всю свою жизнь. Драконорождённый прожил слишком долго для безгрешного мессии. Я прикончил сотню человек своими руками и ещё столько же чужими… И да, среди них была деревенщина из Рорикстеда и тупица Вори.       В толпе поднялся гвалт, а судьи едва не повскакивали со своих мест. Не сводя с Кезона глаз, Серана стиснула пальцами край скамьи. Признание, от которого зависела её судьба, сорвалось с его губ так легко, что и не верилось, будто сперва его ложь превратила их жизни в кошмар. И почему-то Серана не испытала ни капли облегчения.       — К чему истерика? — перекричал шум Кезон. — Можно подумать, хоть один из вас знает, каково быть убитым. Я вот знаю. Однажды меня убил этот человек.       Обернувшись, он указал трясущимся пальцем на Израна.       Тот был неподвижен, и лишь его глаза чуть расширились. Серана скользнула взглядом по лицам Дорака, Белевал и Эйнира, но те тоже пребывали в полном замешательстве.       — Уже позабыл, старик? — издевательски протянул Кезон. — Обидно — мы ведь были почти семьёй. Селанн считал тебя братом, а меня сыном.       Губы Израна дрогнули, но ему не удалось их разомкнуть, и оставалось лишь судорожно втягивать носом воздух. Кезон стремительно зверел, и с каждым словом его трясло всё сильнее:       — Пока я не заразился. Пока ты не объявил на меня охоту. Селанн стоял перед тобой на коленях, умолял просто забыть обо мне, но ты прикрылся своим треклятым кодексом. Твои люди загнали меня и освежевали, как оленя, а ты лишь смотрел… — Позабыв о цепи на лодыжке, Кезон дёрнулся к Израну и зашипел, брызгая слюной: — Я захлёбывался кровью и гадал: «Почему он не добьёт меня? Неужели у него кишка тонка?». Но когда ты оставил меня умирать, я понял — тебе попросту было наплевать. Глубоко наплевать.       В зале стояла звенящая тишина, в которой дребезжание натянутой цепи казалось оглушительным. Глаза Израна заблестели, но не отрывались от лица Кезона ни на миг.       — Да, я очень сожалел, что ты меня не добил, — горько хохотнул Кезон. — И пообещал себе, что ты тоже об этом пожалеешь. Что об этом пожалеет весь твой орден фанатиков, уже неотличимых от чудовищ, с которыми поклялись бороться. Что обе стороны этой безумной войны исчезнут с лица Нирна — пускай и вместе со мной.       Он снова опустился на скамью и с трудом перевёл дух. Его налитые кровью глаза уставились в одну точку.       — Но месть оказалась дорогим удовольствием. А единственное место, где готовы платить вампиру — это Тёмное Братство. Если бы вы только знали, что я там творил, Рорикстед показался бы вам не страшнее кражи сладкого рулета... — Кезон вдруг с улыбкой покосился на Израна. — Мне пригодилось всё, чему вы с Селанном меня научили. Однако именно Тёмные Братья познакомили меня с моей истинной страстью. Ядом.       Кивнув в сторону Эйнира, он похвалился:       — Некрофил подтвердит — я скамповски хорош. Признаться, он стал первым, кого не взяла моя любимая формула… но, полагаю, и последним.       Эйнир смотрел на него уже без прежней ненависти, а со смесью отвращения и жалости. У Кезона это вызвало новую вспышку ярости:       — Для тебя всё это — страшная сказка, правда? История из грязных трущоб, куда твоя священная нога никогда не ступит? Думаешь, красивые пророчества помогли бы тебе пережить ритуал исцеления, оставляющий от тебя лишь искалеченную тень? А под лезвием скульптора лиц, заживо снимающим кожу, тебя удержала бы драконья кровь? — Он медленно покачал головой и отчеканил: — Нет. В этом может быть один лишь союзник. Воля.       Ответ Эйнира ему был абсолютно не нужен — а тот находился в таком ступоре, что рассчитывать на него и не стоило. Тогда Кезон вновь переключился на Израна:       — Знаешь, как выглядел Селанн в день моего возвращения? Как иссохший старик. Да, даже хуже, чем ты… Он был не в себе, много пил, но узнал меня даже с новым лицом. По одной лишь походке. А вот я не узнал труса, поселившегося в его шкуре — того, кто отказался помочь мне отомстить. Я даже не заметил, как… — Его голос внезапно сорвался, и он опустил взгляд на свои ладони. — Как он оказался в моих руках…       Он замолчал и вытер их о штаны, словно с них до сих пор капала кровь.       — Я следил за жизнью ордена днями и ночами. Знал каждого из вас в лицо, знал о каждом вашем шаге и о каждой съеденной фасолине. Скрывать не стану: я едва не умер снова — от скуки… Пока в форте не появилась пиявка.       Кезон смерил Серану взглядом, полным яда.       — Я даже спать перестал — так боялся, что она опередит меня и зальёт вашей кровью долину. И тогда один за другим посыпались сюрпризы: вампирша оказалась благородной и беззубой, а Стража Рассвета — достаточно подлой, чтобы тайком наточить на неё кол. Но главный сюрприз ждал меня после того представления, что Избранный устроил в форте напоследок.       Он долго всматривался в лица Сераны, Эйнира, Дорака и Белевал, пока не вернулся к смертельно бледному Израну.       — Кое-кто вдруг заговорил о чести, совести, справедливости. Они приходили к тебе, требуя для неё помилования. А ты, старый шакал, его пообещал. Проявил к волкихарской суке то милосердие, которого не дождался я. — Голос Кезона внезапно сорвался на крик, от которого в жилах стыла кровь: — Почему?       Он вскочил со скамьи и рванулся к Израну в таком бешенстве, что ему даже удалось сдвинуть её с места. Дикий скрежет смешался с его стенаниями в душераздирающую какофонию:       — Я вырос на твоих глазах, я сражался с тобой плечом к плечу! Так почему пощады заслужила она, а не я? Ответь мне!       Стража кинулась к нему и силой усадила обратно, но он всё продолжал реветь: «ответь», будто его крик мог заставить недуг Израна отступить. Так и не дождавшись от него ничего, кроме единственной слезы, скользнувшей по смуглой морщинистой щеке, Кезон опустил голову в ладони.       — Это был идеальный момент для моего возвращения. Орден расколот, вампиры дышат в спину, ты слишком занят, чтобы разглядеть во мне что-то знакомое… — Подняв на Израна взгляд обезумевшего зверя, он смаковал каждое слово: — Знай, я выжал из этой возможности всё, до последней капли крови. Я вёл твоих людей в засады, я подливал им яд, я позволил вам упустить Лук Аури-Эля. Я почти… почти победил.       Не выдержав, Серана отвела взгляд. Среди всех их врагов, Кезон вызывал у неё прежде самую жгучую злость. Он далеко не был опаснейшим — напротив. Её выводила из себя мысль о том, что обыкновенный смертный поджёг фитиль снаряда, подорвавшего землю у них под ногами. И хоть теперь у них появился шанс вновь встать крепко, победой его было не назвать. У него был привкус горя — чужого, но всё же пронзительного.       Долгое молчание прервал голос Элисиф, которому она тщетно пыталась придать твёрдость:       — Именем Восьми Богов, я приговариваю тебя…       — Кориолан, — негромко подсказал Дорак. — Я знал его ещё пасынком Селанна.       — Сыном. Назовите меня его сыном, — глухо донеслось со скамьи.       — Я приговариваю тебя, Кориолан, сын Селанна, к казни. На закате ты будешь обезглавлен.       Советники нестройно повторили:       — Именем Восьми Богов.       — Именем Восьми Богов… — прошептал и сам Кориолан.