Серо-лиловые

      — Поясни мне ещё раз, нахера мы это делаем?       — Потому что мы обещали Мо Сюаньюю, что привезём ему мятные печеньки.       — Я понял, но нахера мы это делаем, если я мог поехать один и отдать ему печеньки от тебя.       — Потому что мы пообещали, что приедем к нему вместе и передадим ему печенье. Сюэ Ян закатил глаза, почувствовав, как приятно сводит в груди от этого «мы», которое произносит Вэнь Нин в отношении них.       «Это изжога», — мысленно подумал Сюэ Ян. Изжога эта появлялась постоянно, когда Вэнь Нин вытворял или говорил что-то… Что-то вроде этого. В глубине души он прекрасно знал, что это за изжога, но думать об этом не хотел. Да он в принципе думать не хотел и не любил. Умным живётся тяжело, Мэн Яо и Цзян Чэн тому примеры — им и пятидесяти нету, а они выглядят так заёбанно, будто эта жизнь была им в тягость с самого рождения. Тупым живётся куда проще, не заморачиваешься, не воспринимаешь ничего — ни мнения людей, ни критику, ни-ху-я. Вообще, умным быть не обязательно, главное быть хитрым и уметь вертеться, а думать, напрягать мозги… Это оставьте учёным. Чтобы выжить, необязательно знать теоремы Пифагора или таблицу умножения — да, он её не знает, и что? Сюэ Ян имеет всё, что ему нужно, он по-своему счастлив и не напрягает мозг вообще. Надо плыть по течению и действовать по ходу. Только вот… Появление Вэнь Нина немного это всколыхнуло, да, теперь он хотел ясности насчет них, но потом расслабил булки, потому что… ну его же всё устраивает, так что всё окей, ему грешно жаловаться. Единственное, что слегка его пугало, это то, что для него просто это новое — постоянный партнер. Вообще-то, он говорил «любовник», но наёбывать самого себя как-то стыдно, особенно, после того, как он тыкал в это носом Цзян Чэна и его племянника. В общем, Вэнь Нин — ещё не его парень, но уже и не любовник, потому что Сюэ Чэнмэй подпустил его куда ближе, чем пускают любовников — в свой драгоценный маленький мирок, где были лишь они с А-Цин, и в который лишь посвящал Ваньиня, как друга. Это слишком много для просто секс-партнёра. В общем, пусть будет так. Они вместе, но не в смысле «встречаются», а просто вместе — такое трактование его успокаивало, но всё же, у него это впервые, и он, вообще-то, этого не хотел, ему нужен был секс, чтобы добиться Вэня, но тот вдруг решил поселиться в его жизни, забив на изначальные планы Чэнмэя. Да и Сюэ Ян отпускать его не хотел, ибо кто же знал, что интерес не пройдет, а усилится. Суммируя всё это, Сюэ Ян признал, что зародившаяся симпатия и желание к Вэню заставляет его идти на уступки, за которые он, конечно же, спросит с Цюнлиня десертом — на кухне или в спальне. И вот, после того, как его поставили перед фактом, ткнув шоколадный кекс в рот, лишь бы уже не ворчал, они едут к Мо Сюаньюю, дабы вручить ему новогодний подарочек и печеньки. Конечно, Сюэ Ян сначала хотел послать Вэнь Нина со своими идеями куда подальше и не тащиться за город лишь ради того, чтобы всего-то отвезти печенье Сюаньюю, но… Смотря на суетящегося Вэнь Нина, который деловито собирался, такой весь уверенный, что Чэнмэй сделает так, как он сказал, Сюэ Ян усмехнулся, и пока тот упаковывал мятные печенья в коробочку, он спросил себя — а почему нет? Может, уступить Вэнь Нину, сделать так, как он просит, поехать с этим сраным печеньем, может… Притвориться нормальными? Типа, всё как у нормальных людей, у тех глянцево-шаблонных парочек, которые ездят перед новым годом к друзьям и возят всякие вкусности и подарки. Сюэ Ян ненавидел глянцевость и картинность, то не о нём, и он ненавидел таких людей и не хотел быть одним из них, но ему хотелось просто попробовать. Поэтому, когда этот воробушек со львиным сердцем, деловито задрав нос порхал по его кухне, Чэнмэй, скрестив руки на груди, наблюдал за ним, усмехался и думал, что ему льстит мысль о том, что он может уступить и попробовать, ведь ничего критичного. Да и такая хуйня порадует Вэнь Нина, так что, почему бы и нет? Конечно, цель не только в том, чтобы порадовать Вэнь Нина, а в самом факте, что он — великолепный и блистательный Сюэ Чэнмэй — может снизойти до того, чтобы порадовать его, уступив в такой маленькой ерунде. И вот, ведя машину по лишь слегка припорошенной снегом трассе, он почему-то не чувствует ничего особенного, ничего не переменилось, они всё ещё не та ужасная, блевательная глянцевое-картонная парочка, он просто Сюэ Ян, а Вэнь Нин всё такой же милый воробушек, который может надавить ему на спину и хорошенько отодрать. Нихуя нового. Это сначала вызывает удивление, а затем облегчение, потому что ничего не меняется, и от таких мелочей он не меняет свой привычный ему ритм жизни, не изменяет самому себе. Даже с появлением Вэнь Нина в его жизни, даже эти небольшие уступки и его «я просто попробую» не оборачиваются ничем хуёвым, да и в принципе ничем, всё как раньше, просто теперь с Вэнь Нином, но всё по-прежнему. Он боялся, что надо будет что-то делать, чтобы всё было… Ну, как у всех, и проблема была в том, что он не хотел «как у всех», но желал попробовать, а оказалось, что всё вполне себе может быть не «как у всех», а «как раньше», но с Вэнь Нином. Это успокаивает, как и то, что он может спать до девяти в его доме, с Вэнь Нином или пускай без, мыться клубничным гелем сестры и драться с ней как раньше, развлекаться с Даочжаном по утрам. Присутствие Вэнь Нина хоть и меняет всё, но и не меняет ничего одновременно. Ритм остался тот же, просто распространился ещё на одного человека, который разнимал шутливые драки с сестрой до того, как кто-то перегнёт бы палку, еда была вкуснее, и он не снимал никого в баре, трахаясь по мотелям, потому что в его постели был парень, которого он реально желает. Всё шло… Хорошо. Пожалуй, это единственное, что пугало Сюэ Яна — всё слишком хорошо. А у него «хорошо» никогда не бывает «надолго». Впрочем, жизнь учила его наслаждаться моментом и не переживать наперёд, это больше о том же Цзян Чэне и Мэн Яо, а он… А он просто останавливает машину и усмехается, когда на милый курносый нос Вэнь Нина падает большая пушистая снежинка, и он щурится, смахивая её. «Милашка, » — плотоядно думает он, представляя, как взял бы его на заднем сидении машины. Кстати об этом.       — Слушай, может, в качестве новогоднего подарка, дашь мне трахнуть тебя? Вообще-то, я не очень люблю принимающую позицию.       — С Цзян Ваньинем ты не жаловался на позицию принимающего, он настолько хорош, а я недотягиваю?       — Хэй, я же не сказал, что мне не нравится, просто я предпочитаю…       — Предпочитаешь раздвигать ноги перед Цзян Ваньинем, а остальным ноги раздвигаешь сам? — недовольно произносит он, поправляя бантик на коробочке.       — Да что на тебя нашло? Чего ты вообще об этом заговорил и прицепился к нему? Мы о нас с тобой говорим сейчас. Ты что, ревнуешь к нему? Или ты ревнуешь меня ко всем, с кем я трахался? Тогда тебе придется ревновать почти к половине этого города, — Вэнь Нин развернулся и ухватил Сюэ Ян за ворот куртки, смотря сверху вниз на низкорослого Чэнмэя.       — Вот такого тебе лучше не говорить.       — А в чем проблема? Что-то смущает? — Сюэ Ян схватил его запястье и сжал так, как не посмел бы сжимать его до этого.       — Да, смущает. Например, упоминание всех твоих ёбарей, когда мы с тобой вместе.       — Слушай, красавчик-повар, ты мне нравишься, и ты это знаешь, но тебе надо принять тот факт, что я нихуя не парнишка из твоих мечтаний, и партнёров у меня было больше, чем дохуя, нравится тебе это или нет. Если тебя не устраивает моё прошлое, то пиздуй-ка ты нахуй, или смирись с этим, потому что перечеркивать его я не собираюсь, как и умалчивать. Ты ведь до меня тоже кого-то трахал, но я тебе об этом не говорю, потому что это прошлое, и это было до меня. А просьба что-то поменять в постели — вроде нормальная для двух взрослых людей, которые спят вместе, верно? — Он убрал руку Вэнь Нина от себя. — Не хочешь — так и скажи. Неприятно слушать о тех, с кем я трахался — не спрашивай. И никогда не затыкай меня. Ты знал, кто я и каков, но ты сам пришёл ко мне, хотя я от тебя отстал. Это был твой выбор, и я всё ещё тебя не держу. Не устраивает — окей, вот, — Сюэ Ян вручает Вэню в руки ключи от служебной машины, — уезжай нахуй, я тебя больше не трону и вообще не подойду. Вэнь Нин вертит их в руках и смотрит в спину уходящему к зданию Чэнмэйю, охранник поторапливает, потому что шлагбаум надо перекрывать. Но Вэнь Нин не колеблется ни минуты, ставя машины на сигнализацию. Он и сам не знает, что на него нашло. Сегодня его племянник признается в любви Цзян Ваньиню, и тот либо примет его чувства, либо разобьет ему сердце. И ещё этот человек дорог Сюэ Яну настолько, что он психанул стоило Вэню что-то сказать, хотя он не говорил ничего оскорбительного. Он понимал, что Ваньинь и Чэнмэй — друзья, хотя они никогда об этом не скажут вслух, и всё же, он не мог принять тот факт, что они трахались, пусть и по-дружески. Если, конечно, можно трахаться по-дружески. Он позорно ревнует и злится от неопределенности, ведь он видит важность Цзян Ваньиня в жизни Чэнмэя, и его колеблет вопрос о том, сколько же места он занимает в жизни Сюэ Яна на самом деле. И когда Сюэ Ян сказал о том, что он имел полгорода… Думал ли, что его ужалит это так сильно? Думал ли он, что пропитается им настолько, и что бешеной ревнивой псиной будет лаять не ебанутый Чэнмэй, а именно он? Держать бешеного Сюэ Яна на коротком поводке невозможно, но ведь это именно то, чего сначала хотел Вэнь Нин. Он не то чтобы собирался менять Сюэ Яна… Многое ему не нравилось, например, то же легкомыслие и ебанутость, и проблема в том, что он пытался закрыть на это глаза и игнорировать, вместо того, чтобы принять. Перевоспитать, или закрыть глаза — одинаково хуёвая мысль, и в этом заключался проёб Цюнлина — он не мог принять и смириться с тем, каким является Сюэ Ян и какой является его жизнь, его прошлое, и весь его мир. Сюэ Ян оказался мудрее, и он прав в своих словах, и Цюнлиню нужно просто смириться с его прошлым, и довериться, а не накручивать себя и ревновать на пустом месте. Если Чэнмэй впустил его так глубоко, значит, это и правда важно, и у него своё место, не важно, ниже или выше Цзян Ваньиня, речь не о взаимоотношениях Сюэ Яна с кем-то, а об их взаимоотношениях. Почему ему об этом напоминал Чэнмэй, который младше, ветренее, и тупее? Цюнлиню даже стыдно, ведь это так глупо: ведь это он изначально думал «перевоспитать» Сюэ Яна и посадить его на цепь, соответственно, вся хуйня лишь в нем, и он проебался из-за того, что решил что-то менять в человеке, который ему нравится таким как-есть, вместо того, чтобы принять и довериться. Детский сад. Хотя, чему тут удивляться? У племянника юношеская драма, у А-Цин тоже, он в окружении глупого молодняка, а с кем поведёшься, как говорится… Что же, значит, не только Сюэ Яну нужно учиться серьёзным отношениям, но и Цюнлину следует научиться смирению и принятию, а ещё, он должен научиться у Сюэ Яна одному прекрасному качеству — озвучивать свои мысли и чувства, и смело говорить об этом.

***

Мо Сюаньюй не ожидал, что сегодня произойдёт что-то интересное, но его этот день искренне порадовал. Сначала пришёл Мэн Яо, он же господин заместитель, он же «господин богач», и принёс ему вкусняшки и новый матрас. «Ортопедический», — мечтательно закатил глаза Сюаньюй, когда впервые лёг на кроватку с удобным матрасом. Затем господин директор приехал. Сюаньюй был так счастлив, что не удержался и вцепился в него, обвив руками шею, обнимая и рассказывая о том, что видел первый снег, как хорошо повеселился, затем похвастался матрасом. А позже господин директор привёл Цзинь Лина, с которым его уже когда-то знакомили. Сюаньюй называл его «молодой господин» и не уставал сравнивать его с Цзян Ваньинем, даже усмешки такие же — наглые, острые, снисходительные. Точно господин директор и молодой господин — отец и сын, но он знал, что Цзян Ваньинь слишком молод, чтобы быть отцом, и что Цзинь Лин — его племянник. А ещё, молодой господин очень щедрый и добрый, они привезли ему вкусняшек, Сюаньюю сначала показалось, что молодой господин его сторонится, или побаивается, но потом он поделился с Мо лимонным чупа-чупсом и разговаривал с ним, хоть и старался на него не смотреть. Сюаньюй решил, что молодой господин просто не в настроении, но он видел доброе сердце парня и даже подумал, что наверняка именно так выглядел господин директор, когда был в этом возрасте. А затем они уехали, и приехали те, кого он не рассчитывал увидеть, но, тем не менее, очень-очень ждал.       — Господин маньяк! Мо Сюаньюй кинулся обнимать Сюэ Яна, на что тот брезгливо поморщился и попытался отцепить от себя того, но получалось плохо, поэтому он просто смирился и с недовольной рожей похлопал его по макушке, и потрепал и без того растрепанные волосы.       — Ну всё-всё, шибздик. Хватит нежностей. Смотри чё привез тебе, — он протянул свёрток парню и тот довольно схватил его, посмотрев на Сюэ Яна как на божество.       — Это подарок? Для меня?       — Бля, так реагируешь, будто я первый раз дарю тебе что-то. Сюаньюй на недовольное ворчание лишь улыбнулся и попытался обнять Чэнмэя, но ему этого не позволили. Он спешно развернул сверток, и приподнял вверх стекло, дабы рассмотреть под светом свой подарок лучше.       — Муравьиная ферма!       — Мини версия, ага.       — Господин маньяк, вы…       — Только без слёз и соплей. Серьёзно, будешь ныть — я сейчас развернусь и уйду, понял? — Сюаньюй качнул головой, отнёс в свою каморку муравьишек в стекле и вернулся к Сюэ Яну.       — Господин маньяк, а твой парень не приехал? Сюэ Ян недовольно поджал губы. Поэтому он тогда и просил Вэнь Нина не обещать ему. Сюаньюй чертовски наивный, он верит в обещания и чужие слова, даже если они абсолютно пустые и нелепые. Он ненавидел, когда лгут таким людям как Сюаньюй — наивным, которых легко обмануть, честным и безобидным. Он смотрит в полные надежды глаза и его охватывает злость на Вэня, на всю ситуацию, на то, что вообще позволил им встретиться. Ему обидно за Сюаньюя, и всё, что он может, это нервно хохотнул и растрепал волосы парня, обхватив другой рукой его плечо, прижимая к себе.       — Ой, та нахуя тебе он, мы с тобой сейчас как повеселимся! Я пиццу привёз и…       — И мятное печенье, — Сюаньюй и Сюэ Ян одновременно повернулись и увидели неловко улыбающегося Вэня.       — Парень господина маньяка! Сюаньюй кинулся к нему с объятиями, с детской улыбкой прижавшись к крепкой груди. Вэнь Нин мягко погладил его по спине, прижимая к себе.       — Ты всё же пришёл, — довольно прошептал он, — а я знал, что ты сдержишь слово!       — Правда?       — Мгм! А это мне?       — Да, как и обещал, самые вкусные мятные печеньки, — Вэнь протянул парню коробочку, и пока тот развязывал ленту, он встретился взглядом с Сюэ Яном. Он чувствовал, что Чэнмэй готов дать ему по ебалу за этого парня, и его это лишь радовало, потому что ему нравится эта заботливая сторона Сюэ Яна, которую тот прячет. Он видел, как ему было обидно за Сюаньюя, когда он не мог дать ответ о том, придет ли Вэнь Нин, он видит то, что пытается спрятать Чэнмэй. Вместо того, чтобы помочь Сюэ Яну не прятать свои положительные качества, он думает о его прошлом и хочет что-то в нём поменять. Ну не дурак ли? Впрочем, все ошибаются, и Вэнь достаточно мудрый, чтобы понять свой проёб и исправить его. В конце концов, они всего лишь люди, и отношения — это всегда не легко, ведь это понимание, доверие, принятие. Да, Чэнмэй бесоёбит не по-детски, но как можно исправлять то, что делает человека собой, таким, каким ты его встретил и каким он является? Ведь пригласи его кто-то другой на ужин в теплицу, нарви ему любимых гортензий — это было бы просто красивое свидание, но тот факт, что это сделал Сюэ Ян, тот, кто не дарит цветы, не водит на свидания и не подпускает близко к людям, которыми дорожит… Чэнмэй и так делал то, что обычно не делает, он менял привычный ритм жизни ради него, это был выбор самого Сюэ Яна. Вэнь Нин уже с жиру бесится, осознает это. Но сделать Сюэ Яна паинькой… Это будет уже не Сюэ Ян, не та бешеная псина, которая ему нравится. Не тот пизданутый парень, которого Сюэ Ян огрел кухонной утварью за приставания, не тот, кто подарил ему укроп, не тот, кто приглашает на свидания, упорно отказываясь называть это свиданием. Потому он неловко улыбается ему и шепчет губами: «Прости» Он ожидает в ответ что-то вроде «отсоси — потом проси», но Чэнмэй лишь благодарно кивает, переводя взгляд на Сюаньюя. Вэнь Нин понимает его жест — тот благодарит его за то, что пришёл к Сюаньюю и не подвёл его. Когда Мо убегает в свою каморку, он подходит к стоявшему спиной Сюэ Яну и берёт его за руку. Тот отдергивает ладонь, но Вэнь Нин перехватывает сильнее.       — Какого хрена ты делаешь?       — Держу тебя за руку.       — Нахрена? Видно, что Сюэ Яну неловко, но не сказать, что неприятно. Смущается. Эта мысль забавляет Вэня.       — Потому что я хочу.       — Что, уже перебесился?       — Давай поговорим?       — Я не люблю всю эту сложную болтовню, потому не надо было всё это начинать изначально, это слишком… Заёбисто. Зря ты тогда ко мне пришёл.       — Но я пришёл. Потому что хотел.       — Что ты хотел? Потрахаться? Ну, мы потрахались, дальше что? Ты не можешь со мной оставаться, потому что тебе не нравится моё прошлое и многое во мне, но это часть моей жизни, я это не перечеркну лишь потому, что тебя что-то не устраивает, понимаешь? Я не собираюсь каждый раз себя одёргивать, чтобы не пиздануть про то, что я кого-то трахал, кого-то отпиздил, я не перестану быть ебанутым, я не…       — Ты можешь закрыть свой рот и послушать меня, или ты молчишь только когда в твоём рту мой член? Сюэ Ян обескуражено замолчал.       — Да, мне неприятно, что у тебя было много партнеров, с одним из своих любовников у тебя крепкая дружеская связь, и, конечно, я ревную. Я не фанат дружеского секса и беспорядочных связей, такого я не понимаю, потому вместо того, чтобы принять, я старался не слушать, закрывать глаза и делать вид, что не этого нет, если я не слышу, и в этом была моя ошибка. Я закрывал глаза на твоё прошлое, но ведь это часть тебя — часть того Сюэ Яна, который мне нравится. А ты мне нравишься весь, вместе со своим прошлым, ведь именно оно сделало тебя тем, кем ты сейчас являешься. Да, многое меня раздражает, и я хочу тебя огреть временами, но думаю, в этом и есть своя прелесть. У тебя сердце с перцем, — усмехнулся Вэнь Нин. Сюэ Ян смотрел на него долго и молчал, от этого Вэню становилось не по себе. Он и не думал, что может настолько сильно разозлить Чэнмэя, хотя по его лицу было понятно, что его не разозлили, а выбили из колеи.       — Ты… Скажешь что-то? Да, Вэнь и правда перепугался, ибо обычно Сюэ Ян пиздит много, из его рта вылетает такой бред, что любой психолог свихнется нахуй. Сейчас он молчит, и Вэню честно хочется дать ему по морде, чтобы не накалял обстановку и не заставлял его нервничать. Сюэ Ян вдруг ухмыляется самодовольно.       — Так я тебе нравлюсь?       — Ты серьёзно сейчас?       — И ты реально ревнуешь меня, да? Прямо как женушка сцену устроил, — Сюэ Ян опирается руками о стол, на котором сидел, расправляет плечи и самодовольно ухмыляется, задрав нос, — я настолько сильно тебе нравлюсь, ты прямо запал на меня, а?       — Небеса, какой же ты ебанутый, — шепчет Вэнь Нин, понимая перед кем он распинался, и да, даже таким он ему всё еще нравится, а это значит, что и сам Вэнь Нин не лучше, его мозги тоже явно набекрень, — а почему я по-твоему почти живу с вами?       — Я хорош в постели, и мой дом лучше отельной комнаты?       — Да, ты прав: ты ебанутый.       — Но я тебе нравлюсь, а значит, ты не менее ебанутый, — подмигивает Сюэ Ян, раздвигает ноги на металлическом столе, тянется к ремню Вэня и рывком притягивает его к себе, обхватывая ногами его бедра.       — Я не буду трахать тебя в лаборатории Сюаньюя, — отвечает Вэнь, опираясь рукой на стол у плеча Сюэ Яна и нависая над ним.       — Конечно нет, зато я буду, — скалится Чэнмэй, — в этот раз я буду сверху, — Вэнь Нин на это лишь мягко улыбается, проводит пальцами по скулам Сюэ Яна, который смущается от нежности и неловко поджимает губы.       — Конечно, будешь, — шепчет он, нежно целуя дернувшегося Чэнмэя в щеку, — в позе наездника. Чэнмэй не успевает ответить, как раздаются шаги Сюаньюя, и за секунды до того, как он входит в лабораторию, Вэнь успевает отпрянуть от Чэнмэя, оставив его злого от неловкости, и смущённого от близости. Тот недовольной собакой смотрит на мило улыбающегося Вэня, но только ему известно, что скрывается за этой милой улыбкой. Вэнь Нин — воплощение дуализма. Так он и сидел с недовольной мордой, пока Вэнь мило улыбался и хитро подмигивал ему. Сюэ Ян реально оседлает его в машине. Или, может, скрутить его, заломить руки, нагнуть и трахнуть? А эта очаровательная дрянь любезно улыбается и с лукавой ухмылкой поглядывает на него, словно мысли читает.       — А когда вы уже поженитесь? Вэнь давится чаем, и Сюэ Ян хохочет, подмигивая ему.       — Что такое, не в то горло попало? Мне казалось, у тебя с этим проблем нет, глотать ты умеешь. Вэнь закатил глаза.       — Мне твои шуточки уже…       — Поперёк горла?       — С тобой невозможно разговаривать.       — Конечно, сложно разговаривать, когда рот занят чле…       — А если вы поженитесь, вы меня усыновите? Вы обещали, — напомнил Мо Сюаньюй, явно недовольный отсутствием внимания к своей персоне.       — А ты спроси у мамочки, — улыбается Чэнмэй, издевательски подмигивая Вэню.       — Так я у тебя и спрашиваю, — отвечает Сюаньюй и обнимает онемевшего от шока Сюэ Яна, под аккомпанемент дикого смеха Вэня.

***

А-Цин в хорошем настроении бегала от кладовой туда-обратно, сносила ящики с игрушками и украшениями для ёлки и дома. У неё настроение было праздничным вовсе не из-за новогодней атмосферы, не из-за приятного запаха вкусняшек из кухни, а из-за короткой переписки с Иньчжу, которая пожелала ей хорошо встретить праздник, поинтересовалась, как она, и просто поболтала с ней о мелочах. Короткая переписка — а столько радости. Впрочем, радость была лишь у неё, Иньчжу переписки не так радуют, но для А-Цин это правда важно, а для Иньчжу важно знать, что она в порядке, и это… Это правда радует её. Потому что человеку, который ей дорог, банально не плевать о том, как она. Иньчжу предпочитает телефонные разговоры, потому они вчера созвонились и перед сном болтали чуть больше часа, и двадцать минут просто молчали, периодически что-то вбрасывая, каждая занимаясь своим делом: А-Цин — меняя постельное и вбрасывая стирку, Иньчжу — маринуя утку и готовя фарш для баоцзы. При всём этом они не отключались, словно не хотели терять связь, и это было понятно для А-Цин, которая влюблена до бабочек в вагине, но то, что это важно для Иньчжу… На самом деле, А-Цин понимала, что для женщины это не так ценно, она просто потакает желаниям Сюэ Цин, но раз потакает ей, значит, хочет её порадовать, а это… Тоже по-особенному, ведь так? Её лишь расстроило то, что они не смогут увидеться на сам праздник, но Иньчжу хочет провести этот день с семьёй, и прямо так ей и сказала, на что А-Цин мысленно ответила: «ничего, когда-то я тоже стану частью твоей семьи, и мы будем вместе проводить все праздники», но вслух произнести это не решилась. Из-за сессии они практически не проводили время вместе, а когда Сюэ Цин предлагала, Иньчжу отказывалась, потому что отчёт за полгода — это ад, который висит на её шее, вдобавок к этому на зиму всегда огромный прилив туристов, особенно в преддверье нового года, когда богатый и средний классы туристов хотят провести зимний праздник в Пекине. В общем, у Иньчжу не было времени, и горела задница, но факт того, что она всегда находила пять минут, чтобы прочитать хуевую тучу сообщений от А-Цин, и написать ей «доброй ночи, бесёнок». И это грело душу. В общем, порхала она по дому в приподнятом настроении и дожидалась возвращения брата и его Вэня. Тот перед отъездом попросил (дал указания, словно у себя дома) помочь по готовке, А-Цин сделала всё, что было сказано, и дожидалась тех двух, чтобы украсить дом. А затем в доме послышалось ворчание, и она поняла, что её брат приехал. На самом деле, присутствие Вэня в их доме её устраивало, хотя бы потому что она могла троллить брата, хитро подмигивая и подъёбывая. А ещё потому, что Сюэ Ян стал мыться. Не то чтобы он до этого не мылся, но три раза в неделю, и то с уговорами… Ну, это как-то не очень. В общем, эта свинья стала чистоплотной, и ей даже не приходится этим заниматься — это теперь забота Вэнь Нина. К тому же дом стал уютнее и теперь словно казался светлее и теплее. Она обычно ревностно относилась к их маленькому миру, но была вовсе не против присутствия в нём Вэнь Нина.       — Хватит ржать, придурошный, — первое, что произнёс Сюэ Ян, едва ввалившись в гостиную. Он выглядел более чем раздражённый, брови нахмурены, оскалился весь, только пены у рта не хватает. За ним следовал довольной Вэнь Нин, который мило улыбался и с насмешливым умилением смотрел на своего парня.       — Да ладно тебе, мамочка, не сердись.       — Пошёл нахуй! — Сюэ Ян схватил со стола яблоко и швырнул в Вэня, надо отметить, попал. Тот потёр ушибленное плечо, всё ещё хихикая в кулак.       — Какого хрена псина бесится? Вэнь Нин сел рядом с А-Цин на диван, пока Сюэ Ян пошёл в ванную, но из-за двери до них донеслось:       — Попизди там ещё! Вэнь Нин с улыбкой наклонился ближе к А-Цин.       — Мо Сюаньюй снова просил нас усыновить его и спрашивал, когда мы поженимся, на что Сюэ Ян сказал обратиться с этим вопросом к мамочке.       — И тот обратился к А-Яну?       — Именно, — со смешком кивнул Вэнь Нин, наблюдая за смеющейся Сюэ Цин. Сюэ Ян с туалета громко матерился, на что А-Цин выключила ему свет, а затем подхватила Вэня и пошла хвастаться тем, что она сделала по его просьбе. Повар из неё максимально хреновый, но главное, что она ничего не испортила — во всяком случае, не сильно. Дальше Вэню осталось лишь отправить утку в духовку, баоцзи — в пароварку, а затем он вызвался помочь А-Цин с украшением дома. Сюэ Яна послали доставать ёлку с чердака, Вэнь Нин не забывал выкрикивать тому под руку наставления вроде «осторожнее, не согни, не урони, боком, с другой стороны», на что Сюэ Ян лишь матерился и предлагал самому вылезти и сделать, либо не пиздеть под рукой.       — Точно давно женатая парочка, — мерзко хихикнула А-Цин. Сюэ Ян со взглядом разъярённого ротвейлера смотрел на неё. Его сестра — самый ужасный тролль, и это ради неё он рисковал жизнью, растил как мог, отдавал всё ей, чтобы она сейчас подъёбывала его? Плохая, плохая А-Цин! Она, вообще-то, очень сдружилась с Вэнь Нином, и они троллили его вместе. Девушка рассказывала постыдные проёбы Сюэ Яна, за которые они вместе его и подкалывали, и иногда Чэнмэю казалось, что эти двое просто сговорились, чтобы изжить его с этого света. Да даже сейчас он уверен, что игрушка из рук А-Цин выпала не случайно, она нарочно её упустила, чтобы тот на неё наступил и поранил себе палец.       — Ну конечно, весь мир вокруг тебя вертится, — закатила глаза девушка, — хуй земли.       — Пуп земли, — вежливо поправил Вэнь, сметая осколки.       — Не-а, хуй.       — Может, вместо этого вы лучше поможете, не? Я тут, вообще-то, ногу поранил! Сюэ Ян задрал ногу на спинку дивана, стоя рядом, и показал свой окровавленный палец, который не сильно пострадал, но хотелось, чтобы Цюнлинь заботливо трепетал над ним с ваткой и антисептиком, дул на его палец… В общем, хотелось, чтобы вокруг него кружили. Ну, и как вы можете осуждать его за то, насколько капризный его внутренний ребёнок? Вэнь Нин и А-Цин словно не обратили внимания на его слова и продолжили раскрывать коробки с игрушками и украшениями. Когда на окнах висели гирлянды, Вэнь подошёл к украшающей ёлку А-Цин и стал вешать игрушки и серпантин. Та сначала дёрнулась и посмотрела на Сюэ Яна. Тот кивнул лишь спустя минуту раздумий. Обычно они украшали ёлку только вдвоём. Было время, когда и ёлки не было, Сюэ Ян мог спиздить какую-то веточку, или они украшали старый мамин бонсай, который отбыл в мир иной года четыре назад, по причинам, которые лучше не упоминать. Обычно Сюэ Ян поднимал её, чтобы та нацепила игрушки повыше, поставила звезду и повесила гирлянды сверху и вдоль, это их традиция, которой они и в этот раз не изменили, но… Сейчас всё иначе, потому что их теперь трое. Вэнь Нин приветливо улыбнулся А-Цин и предложил:       — Давай я подсажу тебя, и ты наденешь звезду? Сюэ Цин кивнула на это, и когда тот приподнял её, удерживая на своём плече — неожиданно крепком и широком — у него даже не дрожали руки, он просто держал её, поправлял игрушки и смотрел на то, как А-Цин надевает игрушки. Это было… Непривычно. Обычно её поднимал А-Ян. Та обеспокоенно посмотрела на брата и сжала в руках звезду. Тот смотрел на них, оперевшись на диван бедром и скрестив руки на груди, и улыбался так, как не улыбался уже очень давно, А-Цин даже стало не по себе. Никакого хищного оскала, он просто смотрел со спокойной и умиротворенной улыбкой. Вспоминает ли он то же, что и она? «Папа на нас так же смотрел, когда ты меня впервые поднял, » — произнесла тогда А-Цин. Те самые флэшбэки… Когда он поднял её в первый раз, мама хлопала, выглядывая из кухни, а отец смотрел так же, стоят там же, где стоит А-Ян, в той же позе. Сюэ Ян хмыкает понимающе и кивает ей — да, он подумал о том же. Но, в конце концов, она вешает звезду, поправляет свисающий с верху вниз серпантин и не возражает против руки Вэня на своём плече, когда тот восхищённо оглядывает украшенную ими ёлку. Сюэ Ян хромает к ним, включает в розетку гирлянду, и ёлка начинает мерцать огоньками, отражающимися в их глазах и на их лицах. Красиво… Она стоит между ними, и её низкий рост не мешает мужчинам переглядываться, потому что она им по плечо, они смотрят на неё и их руки на её плече, а затем соприкасаются на её спине. И ей бы почувствовать себя лишней между ними, но почему-то она, как и раньше, чувствует себя дома, просто теперь заботой её окружает не один человек…

***

Цзинъи трезвонил Цзинь Лину с самого утра, но тот упорно не брал трубку. Он писал в вичате, в мессенджере, в инсте, отправлял сообщения, короче, бомбил по всем фронтам. Цзинь Лин отвечал однострочно, упрямо и одно и то же: «я занят», «новый год проведу с семьёй», «нет, я не хочу встретиться» и «нет, тебе нельзя с нами». Ну не то чтобы он напрашивался на праздник, он напрашивался к самому Цзинь Лину, на встречу с ним. Он чертовски сильно хотел поговорить и желательно именно сейчас, пока у него хватает смелости высказаться, и пока он знает, как сформулировать то, что хочет сказать. Он просто надеется, что не растеряется как обычно, теряя мысли при виде Цзинь Лина, путаясь в желаниях и фразах, вырывая по слову из каждой и неся несусветную ересь, или вообще позорно сбегая. Хотя в последнее время сбегал именно Цзинь Лин… Нет, тот правда избегал его, не всегда по своей воле, но когда была возможность поговорить — Цзинь Лин сваливал, либо же старался всегда быть с кем-то, лишь бы не наедине. Когда Цзинъи жаловался Сычжую об этом, тот тяжело вздыхал в телефон и говорил, что Цзинъи — идиот, потому что А-Лину незачем нарочно от него бегать, тот себя накручивает, и, конечно, Цзинь Лин окружён разными людьми, особенно с тех пор, как их неразлучное трио превратилось в ломанный дуэт. Люди раньше думали, что А-Лин общается только со своей компашкой, а когда они даже с Цзинъи стали редко общаться, другие не боялись подходить и знакомиться с А-Лином ближе, и учитывая то, что Цзинь, несмотря на своё показное высокомерие, довольно умный и интересный, конечно, люди всегда будут его окружать, и ему будет с кем общаться. В общем, Сычжуй считал, что Цзинъи себя накрутил, тот же был не согласен, ведь он уверен: Цзинь Лин его избегает, не хочет с ним разговаривать. Может, тот знает, что Цзинъи хочет поговорить о «них», так сказать, выяснить отношения, которых нет? Он, вообще-то, в прошлый раз тоже сбежал, тогда, из поликлиники. Когда его мозги соединились с сердцем, вышли на контакт, пообщались и пришли к тому, что по Цзинь Лину он, вообще-то, сох и слюной капал давно, и надо срочно наверстать то, что они друг другу задолжали. Сам Цзинь Лин, какого-то хуя, решил поиграть в строптивую юную госпожу, которую нужно добиться. Или же это месть Цзинъи за то, что до него так тупо и медленно доходит? Ничего, на эти два варианта он согласен, он будет добиваться и покорно примет все тумаки и оскорбления, но был и третий вариант. Что, если Цзинь Лин устал ждать, когда Цзинъи разберётся со своей башкой, присоединит проводки «мозг» и «сердце», что, если он просто устал от тупости Цзинъи и ожидания и решил забить на него? В конце концов, Цзинь Лин всегда говорил, что первая влюблённость обычно ничем хорошим не заканчивается, и верил в то, что здоровые и крепкие отношения надо строить в более зрелом возрасте, а сейчас думать о важном, а у него, вообще-то, дохуя важного — универ, «Ланьлин», ожидания дяди… Цзинъи думать об этом не хотел ни капли, поэтому старался перекрывать негативные мысли. Столько лет он ему нравился, столько лет он его желал, и дошло лишь сейчас… Цзинъи прокручивал в голове момент с шестнадцатилетием Цзинь Лина, как жгучая ревность поедала его, когда Цзинь собирался пойти потрахаться с А-Цин, а ведь он даже не понимал, что это не переживание за друга, а ревность. И как он хотел ударить Сычжуя за эту идею, который, вообще-то, знал всё это ещё тогда и ведь не говорил! А ещё, теперь до него дошло, почему он срывался на нем, почему иногда реагировал остро на людей вокруг Цзинь Лина и вообще на него, и конечно тот обижался, он ведь не понимал причины, и Цзинъи не понимал тоже. И его «волнение» из-за Мэн Яо было не волнением вовсе, а той самой ревностью, и всё это он в глубине души понимал, он отрицал, не в силах принять тот факт, что ревность не появляется на пустом месте, а лишь с приходом чувств, и эти чувства у него были всё это время. Теперь всё стало на свои места, всё стало понятно, просто Цзинъи нужно было время, чтобы всё осознать, разложить по полочкам, ведь он влюблён в Цзинь Лина… В лучшего друга с худшим характером! Ладно, не замечать чужих чувств — ещё хорошо, бывает, но не замечать своих собственных… Ну, не дурак? Дурак, конечно. А хуже всего то, что Цзинъи больше всего ненавидит людей, которые лгут себе, и сам же отрицал возможность своих чувств к Жуланю, сам себя наёбывал. Молодец, Цзинъи, десять из десяти. Впрочем, когда до тебя всё доходит, и ты просто принимаешь этот факт (пусть и медленнее чем нормальные люди), то всё становится поразительно легко. И замечаешь, что чувства не из воздуха взяты, и замечаешь в человеке каждую милличастицу, являющейся причиной той химии внутри головы, и надутые как у девицы губы кажутся ещё милее, и понимаешь, почему это так нравится, и грозный прищур глаз, который всегда умилял, теперь стреляет в сердце иначе. Всё воспринимается острее, когда он не только впускает в себя чувства, но и пропускает их через себя. А ведь Цзинь Лин — очаровательный парень, но раньше он судил об этом со стороны, и его грызла ревность, которой он не понимал, а сейчас его распирает гордость, от того, что он увидел в А-Лине прекрасного юношу ещё до того, как он расцвел, пусть и не сразу понял, но ведь увидел! И полюбил он его ещё колючим подростком, и главное, что это… Взаимно. Это ведь всё ещё взаимно? Последняя встреча и тот румянец на скулах Цзинь Лина подсказывали Цзинъи, что надежда ещё есть, но с каждым пропущенным звонком эта надежда таяла. И всё же, упускать свою юную госпожу он не собирался, не теперь, когда он осознал, насколько сильно дорожит А-Лином. Что касается самого Цзинь Лина, то, в общем и целом, Цзинъи был прав, и в нём соединились все три варианта из его предположений. Цзинь Лин просто устал от этого всего, если первые чувства всегда такие болезненные и приносят столько еботни, то проще сразу с этим покончить. Да, неприятно и тяжело, он тосковал по Цзинъи, по каждой его идиотской шуточке, но ему правда надоело ждать, пока он примет тот факт, что он несколько лет ловил краш на своего друга, но не замечал этого, пока его носом не ткнули, а теперь не может справиться с разом нахлынувшими чувствами. Пока тот соединяет контакты сердца и мозга, роется в воспоминаниях и в своей башке, Цзинь Лин ждёт, но он не из терпеливых и ждать никогда не любил. В чем, блять, проблема, почему таким тугодумом надо быть? Над чем там размышлять? Нравится человек — действуй, сразу, блять, разберись, или настолько неприятен тот факт, что ему нравится именно Цзинь Лин? Короче, пусть тот и ластился к нему в больнице, и глазами стрелял, и едва не серенады пел (ну, тут он утрирует), Цзинь Лина это не радовало, да и вообще, ему было откровенно поебать, потому что он просто устал ждать, ещё и надулся на то, что пришлось ждать долго. Уже ничего не хотелось. Он воображал первую симпатию и отношения как-то более романтично, а не хуй пойми что, всё в его жизни наперекосяк, а осложнений не хотелось. В общем, психанул и решил забить. Но и забить не получалось, ведь до Цзинъи, наконец-то, дошло… Так что, вдруг получится? Сомнения, диктуемые сердцем, одолевали его, и он ничего не мог с этим поделать. В общем, он решил пустить всё на самотёк и пошел нахуй этот Цзинъи, пусть разбирается в себе и со своей башкой, а если захочет быть с ним, то ему нужно хорошенько постараться, чтобы А-Лин был к нему благосклонен, потому что он ему мозги выебал, Цзинь переживал из-за него, так что если тот захочет прощения — лучше прийти пораньше и постараться, а если дальше будет яйца мять, то пошёл он в пизду.       — О чём задумался? Цзинь Лин отрывает взгляд от Феи, которую он причёсывал, и смотрит на разбирающего ёлку Цзян Чэна.       — Вспомнил, как ты меня здесь уронил, прямо в лежанку Феи башкой.       — Тц, радуйся, что в лежанку, а не на пол. Ты смотри, какой злопамятный.       — Да, я такой, — кивнул Цзинь Лин, — и ещё я помню, как ты на меня ёлку уронил.       — А кто был виноват в этом? Сказал же тебе отойти, я её еле тащил, она же тяжёлая, а тебе надо было прямо под ней встать, ещё и за ветки на себя потянуть.       — Ну, я же был ребенком, мне всё было интересно.       — Детство — не оправдание твоему идиотизму, есть дети, которые ведут себя хорошо и практически не шкодничают.       — Это кто же, ты что ли? — недоверчиво фыркнул Цзинь Лин, на что Цзян Чэн красноречиво нахмурился.       — Что это ещё за тон? Не веришь, что ли? Цзинь Лин красноречиво оглядел его с ног до головы.       — Да как-то не особо.       — Да я в детстве был идеальным ребенком!       — Ой, кому ты рассказываешь? Дядя Вэй мне говорил, что ты материться научился раньше, чем читать.       — А он тебе рассказывал, что его первое слово было «пиво»?       — Не-а, зато он мне рассказывал, что твоё первое слово было «собачка». Как предсказуемо.       — Это неправда, — Ваньинь угрожающе ткнул пальцем в племянника, — ты меньше слушай этого придурка.       — Отчего же? Он много интересных вещей рассказывал. Например, когда ты был маленьким, то всегда всех выгонял с качели, дабы было свободное место для мамы, а ещё, в садике угрожал всем ноги переломать, и когда воспитательница тебя наругала, ей ты сказал то же самое.       — Это неправда, — фыркнул Цзян Чэн, но по выражению лица было понятно, что он врёт, — даже если такое и было, Усянь точно не запомнил бы этого.       — Да, но я знаю, бабуля с дедом любили за семейным праздником подъёбать вас детскими историями, и многие из них Усянь мне пересказал. И что ты когда-то кур воровал…       — Это сделал Усянь.       — И что ты кнут из секс-шопа украл.       — Это тоже сделал Усянь и подарил мне его на шестнадцатилетие.       — И что ты когда-то признался училке в любви и даже ущипнул её за задницу.       — Это тоже сделал Усянь и едва не вылетел из школы.       — И что ты лет с десяти уговаривал бабулю научить тебя гонять на мотоцикле.       — А вот это правда, — кивнул Цзян Чэн, — здесь этот охламон не соврал.       — Что, реально? Бабуля гоняла?       — О, ещё как гоняла, — усмехнулся Ваньинь, — мой отец был кем-то вроде… Сяо Синчэня, или Лань Сичэня, скорее, ну, знаешь… Мягкий и добрый человек, из богатой приличной семьи, типичный сын маминой подруги.       — А бабуля была оторвой?       — Ну, не оторвой, она тоже походила из богатой семьи, они эмигрировали во Францию, богатая семья виноделов, у них свой бизнес и там, и здесь. Ну, вот матушка и приехала сюда связи налаживать. При людях она была… Скажем, такой, какой должна быть женщина её кругов, такой её и запомнили коллеги: строгая, собранная, с холодным умом и бульдожьей хваткой, но на деле, она была горделивой и свободолюбивой женщиной, гоняла на байке, курила крепкие сигареты, семейному вину предпочитала крепкий алкоголь, материлась, могла драться с охранниками в пабе…       — В общем, женская версия тебя, — усмехнулся Цзинь Лин, зарываясь руками в шерсть разомлевшей Феи.       — Нет, она всегда знала, что делает и чего хочет, и смело брала это. Как и твоего дедушку, захотела его — получила его. Хотя, насколько я знаю из их рассказов, она его напугала при первой встрече, вся такая расчетливая, строгая, как и полагает в сфере бизнеса, а потом он встретил её на мотогонках, куда пришёл на встречу с друзьями — родителями Усяня — и увидел её с другой стороны. Говорил, что влюбился как пацан, хотя он тогда и был пацаном по сути. Бегал за ней, стихи сочинял, и она каждый из них поливала грязью, как и его писательские навыки. Месяца два за ней ухлестывал, а она его отшивала и вертелась около парней вроде Сюэ Яна.       — Фу… Так, а как они сошлись, если совершенно разные?       — Ну, он поспорил с ней, что если победит её в мотогонках, то она пойдёт с ним на свидание.       — Что, реально победил?       — Шутишь, что ли? Отец даже с возрастом нормально ездить не научился, — рассмеялся Цзян Чэн, — на первом же повороте заехал в груду мусора, мать рассказывал, что подошел к ней, весь вонючий, с разбитым лицом, глаза как у грустной собаки.       — И её сердце оттаяло, когда она увидела его смелость?       — Конечно нет, — Ваньинь вздохнул, — жаль, что ты практически не запомнил бабулю, но она правда была женщиной, которая знает себе цену, и жалостью её не проймешь. Да и встанет ли она рядом с жалким человеком? В баре какой-то пьяный хмырь к ней пристал, ну она уже готовилась дать отпор, как отец пришёл, стулом ему голову разбил, началась канитель, ну их в обезьянник и забрали. Для матери позор был лютый, она никогда не попадалась, а тут такое… Отец говорил, что она его избила похлеще, нежели мужики в баре, как дикая кошка накинулась и всё лицо расцарапала. Посидели в обезьяннике, он уже думал, что шансов нет, но, похоже, что-то в ней щёлкнуло, позвала его к себе, в погребе была бочка вина, и поставила ему условие…       — Только не говори мне…       — Да, она сказала, что сходит с ним на свидание, если он сможет её перепить.       — Он что, серьёзно её перепил?       — А вот эту тайну мы не узнаем никогда. Отец говорит, что перепил, а мать говорит, что они одновременно отрубились, но суть в том, что проснулись они в обнимку, и когда мать пыталась выбраться из его рук, он её уже не отпустил, — Ваньинь нежно улыбнулся, распаковывая серпантин. — Не то чтобы она была против… В общем, потом мать ему в шутку сказала, что как порядочный мужчина он обязан на ней жениться, ну, а он времени зря не терял, на мотоцикл её и в ювелирку. В тот же день подали заявление, получили от родителей пиздюлей, зато были счастливы.       — Так значит, она в него влюбилась ещё давно, просто хотела поиздеваться, или что-то щёлкнуло именно в тот день?       — Хрен их знает, — пожал плечам Цзян Чэн, — сколько мы ни спрашивали, они не сознавались, между собой переглядывались, улыбались, а затем матушка смущалась и фыркала… У них были странные отношения, но в хорошем смысле, словно у них свой мир. Мать не из тех, кто легко показывает чувства, но отец их понимает и без озвучивания, её любовь крылась в поступках, в том, что она приносила ему лекарства, ставила будильник, чтобы он не забывал их пить, когда он массировал ей плечи, она расслаблялась и выглядела так, словно ничего не имеет значения, и то, как они касались рук друг друга, когда никто не видел… Они из тех, чьи чувства не должны быть выставлены напоказ, понимаешь? Поэтому сложно судить. Отец часто обнимал матушку, целовал её, а она ругалась, и люди со стороны думали, что она колючая женщина, что в принципе и так, но я понимаю её, ведь… Есть вещи, которые хочется сохранить лишь для себя и скрыть от других. Как своё сердце, переполняемое любовью, или как меняется его взгляд, когда они с отцом смотрят друг на друга с обожанием. Я любовь как у них видел лишь однажды.       — У кого?       — У твоих родителей. Цзысюань, как моя матушка, не любил публичные нежности, но не мог устоять перед тем, как к нему ластилась тактильная как отец Яньли. У нас это семейное, кто-то ласковый, а кто-то с шипами. Мы с тобой — шипастые, так что, надеюсь, однажды ты найдёшь правильного человека, того, ради которого стоит прятать свои шипы. Цзинь Лин вздохнул. Да он уже вроде-как нашел, но доверие к Цзинъи, которое раньше было безграничным, пошатнулось, и после того, сколько Цзинь Лин переживал из-за этого придурка, он не уверен, что ради него стоит прятать шипы. Что, если этот дебил его ранит? Хотя, если так думать, и всегда настраиваться на худшее, то никогда ничего не получится. Да и никого другого он не хочет. А Цзинъи… Он каким-то невообразимым способом всегда умел пробираться к нему сквозь шипы, даже когда Цзинь Лин на него дулся, фыркал и пытался оттолкнуть. Ещё будучи сопляком, Цзинъи знал, что острые слова Жуланя не следует воспринимать близко к сердцу, он ждал, пока Цзинь перестанет дуться, успокоится, а затем улыбался и разряжал обстановку какой-то шуткой, как всегда глупой и нелепой. И всё же, какими тупыми не были его шутки, А-Лин любит каждую из них и любит его чувство юмора. Ну, конечно, когда он не шутит о Цзинь Лине! Ну вот, снова всё сводится к этому придурку!       — Так, тебя учила гонять бабуля?       — Ага, — Цзян Чэн повесил очередную игрушку, — и отца она учила, хотя это гиблый номер, он так и не научился, и всегда ездил с матушкой пассажиром, даже смешно было: она тонкая, стройная, хоть и была высокой, но отец-то больше, в плечах шире, вцепился в неё сзади, как обезьяна. Мы с Усянем лишь с возрастом поняли, что он умел ездить сам, просто не хотел и нарочно садился сзади, прижимаясь ближе к матушке, да и слишком уж довольная была его рожа, когда он укладывал голову матушке на плечо, — Ваньиня передёрнуло, — бля, аж вспоминать стрёмно. В общем, хитрым жуком на самом деле был мой батя, но мы были слишком тупыми чтобы это понять. Помню, она нас с детства на байке катала, из дома я ехал спереди, Усянь — сзади, а по дороге обратно — менялись. Затем, когда мы с Усянем заебали её упрашиваниями научить нас покатать, она стала нас учить. На её мотоцикле мы учились, но без разрешения не брали, если бы что-то случилось с Цзыдянем, нам была бы пизда.       — А моя мама гоняла?       — Сам понял, что ляпнул?       — Ну, я же не знал её, только по видео и рассказам, кто знает, может, и у неё были скелеты в шкафу.       — Предел твоей мамы — это ролики. Господи, я как вспомню…       — А что такого?       — Ну, мы с Усянем ловили приступы каждый раз, когда она падала, тяжело было её научить. Зато, когда научилась… Знаешь, у неё была такая короткая теннисная юбка-шорты, и каждый раз, когда она каталась, эта юбка задиралась, хоть там и были шорты, но они были слишком короткие, и все постоянно на неё пялились, в том числе и твой извращенец-отец.       — Ну конечно, лучший друг, а как речь о маме заходит — так извращенец.       — Вот была бы у тебя сестра — ты бы понял. Ну ничего, когда они начали встречаться, то приступы начал ловить и твой отец. Сестра красивой была, характером хороша, знаешь, сколько за ней ухаживало парней и как на неё все пялились. Ох и рожа была у Цзысюаня, мы с Усянем каждый раз помирали со смеху. А иногда мы увязывались с ней на свидание, и твоему бате приходилось покупать нам мороженное. Мы ещё выёбывались, мол, не такое, хотим получше, зачем нашей сестре такой жлобяра…       — Да уж, вы были теми ещё гремлинами, — засмеялся Цзинь Лин, — рассказывай мне чаще об этом, интересно же.       — Чем слушать старые счастливые моменты, лучше создавай новые, свои. У тебя ещё всё впереди, вот и живи так, чтобы было что вспомнить. Но палку не перегибай, — Ваньинь ткнул пальцем в племянника, — и имей голову на плечах, пожалуйста.       — Да знаю, не ребенок ведь. Каждый раз одно и то же.       — Ну, раз не ребенок, чего развалился на ковре? Вставай и помогай ёлку украшать.       — А ты меня подсадишь, чтобы я звезду подцепил?       — А ты что, хочешь, чтобы тебя снова головой уронили? Лежанки здесь больше нет, прямо на пол чебурахнешся.

***

Лань Цзинъи прикрыл глаза, недовольно щурясь от яркого света. Он совершенно не хотел находиться здесь, но праздновать с семьёй… Ну, такое себе удовольствие. Он вообще вышел прогуляться, затем решил зарулить до дома Цзинь Лина, но он предупредил, что там собрались всем семейством. Они впервые позвали Усяня, и там примирение, так что Цзинъи не может туда идти и портить праздник, как сильно он бы не желал увидеть Цзинь Лина. Он понимал, что лишний там, но на месте ему не сиделось. Цзинъи был не менее импульсивен, нежели сам Цзинь Лин, и ему хотелось увидеть Жуланя именно сейчас, причём настолько, что его ломало, он ходил по улице у дома, понимая, что не хочет сейчас быть с родителями и родственниками. Ему хочется либо в тишину, где его никто не будет трогать, либо в шумное место, где будет куча людей, и его не оставят наедине с собственными мыслями, но на самом деле, ему хотелось лишь к Цзинь Лину, но последнее «отвали» ясно дало понять, что звонить ему не стоит. Поэтому, не колеблясь, он позвонил однокласснику, который устраивал вечеринку всего потока выпускных классов и как раз приглашал его. Тот, конечно, отказывался, впрочем, когда Цзинъи позвонил ему, он уже будучи подвыпившим, радостно ответил, что его ждут, так что Лань недолго думал и сразу же двинул туда. Ему не хотелось, но домой сейчас хотелось еще меньше, зачем портить семье настроение своим грустным лицом? А в компании можно хотя бы напиться. В довольно-таки большом доме было человек тридцать-тридцать пять, не так много, как на студенческих вечеринках, куда его зовёт иногда Сычжуй, но и не мало. В общем, достаточно чтобы создать атмосферу шума и веселья, но недостаточно чтобы потеряться и быть незаметным для людей. Парень потягивал дерьмовое пиво, сидя на диване, но, когда максимально идиотский диско шар начал бить по глазам и изрядно раздражать, то забрал бутылку чего-то крепкого, стащенного школотой у родителей, смешал с пивом и тучей хуй пойми чего, стоявшего на столе в кухне. Смешав свой адский алко-коктейль, Цзинъи снова вернулся в диван, и наблюдая за танцующими одноклассниками и знакомыми, потягивал алкогольную жгучую смесь, чувствуя, чего его нахуй вынесет от этого.       — Ты, судя по всему, скучаешь?       — Да не особо, — пожал плечами Цзинъи, — наблюдать за их танцами весело, словно смотрю «в мире животных» по дискавери.       — Хочешь сказать, ты танцуешь лучше?       — Ну, я намного пластичнее, — подмигнул Лань, на что девушка оперлась рукой о его плечо, подвигаясь ближе.       — Не поверю на слово, докажи. Красивая, явно не школьница, скорее всего, студентка, хотя, Цзинъи видел здесь немало людей не из школы, и эту, вероятно, кто-то пригласил из знакомых. И правда красивая, но не интересует, ведь это не Цзинь Лин.       — Увы, сегодня мне не до вызовов, я хочу просто отдохнуть.       — О, и кто же она, или он?       — Ты о ком?       — О том, кто похитил твоё сердце? Цзинъи рассмеялся на коварный прищур глаз девушки и покачал головой, смотря на неё со смесью восхищения и снисхождения.       — У тебя, я смотрю, всё в порядке с самооценкой, да? Если парень тебя отшивает, то он либо занят, либо гей, да?       — Именно, — кивнула девушка, — ещё скажи, что это не так. Цзинъи снова рассмеялся. Ему нравились такие девушки — смелые, уверенные и знающие себе цену, Цзинь Лин был таким же, хотя при всём имел хрупкое и доброе сердце, слишком противоречивый.       — Он.       — О, так я права, — девушка игриво откинула локон со своих плеч, деловито опустив ногу на ногу.       — Да, можешь потешить своё самолюбие, ты права. У них завязалась длинная и приятная беседа, Цзинъи, честно говоря, был за неё благодарен, ибо ему хотелось хоть немного разгрузить мозг и просто отвлечься, не думать о Цзинь Лине и том, что будет дальше. Пусть А-Лин там веселится сегодня, и он отвлечется. Да и собеседница оказалась приятной, беседа была легкой и ненавязчивой, алкоголь заканчивался, люди приходили и приносили всё больше алкоголя, при чем получше, чем дешевое пиво, так что Цзинъи и девушка выпивали и болтали, не считая времени. А пока Цзинъи общался с прекрасной незнакомкой, за ним наблюдали разочарованные золотисто-карие глаза.

***

На самом деле, Цзинь Лин не собирался никуда идти, и отвечать на сообщения и звонки, но увидев, что пишет Сяо Лин, он всё же, открыл сообщение, хоть и пожалел об этом после.

Сяо Мэй:

Помнишь, твой одноклассник приглашал меня на вашу вечеринку для школоты? Он снова мне написал и скинул фотку их «веселья», решив, что я захочу присоединиться, и я там увидела твоего Цзинъи

*прикреплённое фото* Если хочешь, я могу пойти с тобой

Цзинь Лин увидел на фото устало улыбающегося Цзинъи, тот спокойно пил что-то из яркого стаканчика и мило беседовал с вызывающе одетой девушкой, которая явно с ним заигрывала! На самом деле, со стилем девушки всё было хорошо, да и по фото не определишь, заигрывает ли она с ним или просто сама по себе у девушки кокетливая манера поведения, оттуда такая поза и коварный прищур глаз, но Жулань, очевидно, видел то, что хотел видеть. Или внушал себе, как и всегда. В голове — кавардак, внутри — яростный взрыв, злость и негодование. То он пытается к нему подступиться, пишет тонну сообщений, а затем улыбается какой-то девушке на вечеринке! А ведь как писал, как ныл ему «буду скучно сидеть с предками и есть баоцзи, а мог встретить этот год с тобой, но ты меня отшиваешь, и моя скука на твоей совести». Грёбаный лжец! Собственно говоря, именно поэтому Цзинь Лин вытащил Сяо Лин из дома в новогоднюю ночь и потащил на вечеринку к однокласснику, который давно уже просил Цзинь Лина привести её. Жулань и сам не рад, что познакомил подругу с одноклассниками, но организатор вечеринки явно запал на неё, так как донимал их даже сегодня. Что же, Цзинъи и одноклассник хотели, чтобы они пришли — они придут и такое шоу им устроят, что мало не покажется! Несмотря на многие сомнения, Цзинь Лин был уверен в себе, а уж в своей внешности тем более, так что закадрить кого-то он мог без проблем. Сложнее было закадрить парня, гей-радар у него работал отвратительно, к счастью, попытка была успешной с первого раза. Цзинь Лин, даром не теряя времени, решительно подошёл, соблазнительно улыбнулся (или попытался) и ввязался в глупый флирт. Типичный самоуверенный парень, молодой студент, который думает, что лишь словом «студент» может кадрить школоту, потому что он старше на год, пиздец разница. На это ведётся лишь тупая школота, Жулань себя к таким не относил, он делал то, что ему сейчас отчаянно хотелось сделать. Хотелось максимально насрать Цзинъи в душу, чтобы он знал, как гадко себя чувствует Цзинь Лин. Чтобы знал, каково это, когда человек, признавшийся тебе в чувствах, на твоих глазах флиртует с другим, будучи в месте, где его вообще не должно было быть! Он знает, что Яо, дядя, кто-то более зрелый сказал бы что-то взрослое, типа «ты раздуваешь из мухи слона, да и ты сам не хотел с ним встретиться, он отвечает на флирт, но чувства у него к тебе, а не к ней». Он может послать умников нахуй и всех, кто сказал бы, что его обида бессмысленна и притянута за уши, потому что не им сейчас больно, а ему! Цзинь Лину восемнадцать, у него ранимая душа и первые чувства. Они ещё не встречаются, а ему уже было больно из-за этого человека неоднократно, и он больше так не хочет. Ему обидно, и он не понимает, почему у него всё должно быть так сложно, почему он не мог влюбиться в свою подругу, Сяо Лин, встретившись с ней в парке на той пробежке? Вместе выгуливали бы собак, и всё было бы замечательно, какого хуя именно лучший друг, так ещё и такой мудак? Цзинь Лин выводит паренька на танцпол, по сути, первого, кто попался на глаза. Он вообще не фанат танцев, но сам по себе довольно гибкий и пластичный, а те два позорных года в школе танцев, когда ему было десять, он даже вспоминать не хочет. В общем, двигаться он умел, потому двигался возле парня, имени которого даже не запомнил, да и вообще, от его парфюма хотелось блевать, рожа его бесит, и сам он какой-то конченый, и вечеринка эта конченная, и Цзинъи конченный. И ведь Цзинь Лин почти перед ним танцует, импровизированный танцпол — напротив диванов, Цзинъи только голову повернуть, и он увидит его, но этот придурок так увлечён беседой с новой пассией, что даже не обращает на него внимания. Цзинь Лин чувствует комок в груди, когда он смеётся, откидывая голову, позволяет девушке постучать пальцем себе по лбу, ещё и подливает ей выпивку, джентльмен хуев! И в этого мудака он влюблён… «Ну уж нет, ты будешь смотреть только на меня, и ты объяснишься сегодня предо мной, но сначала прохавай то же, что и я». Он поворачивается, хватает того несчастного парня за воротник рубашки, притягивает к себе и целует, к счастью, тот с ним одного роста, так что не приходится нагибаться, или нагибать его, со стороны даже кажется, что они неплохо смотрятся. В любом случае, он слышит, как толпа одобрительно гудит, и кто-то из одноклассников громко кричит:       — Цзинь Лин, жги! Как раз в этот момент Лань Цзинъи, который прожужжал все уши бедной девушке про своего возлюбленного, услышав возглас одноклассника, повернулся и увидел, как этот самый возлюбленный целует какого-то парня. Шок был настолько сильным, что он даже не мог моргнуть или вдохнуть, да сделать хоть что-то, когда А-Лин оторвался от парня, облизал губы, прошептал ему что-то, взял того за руку и повел в сторону лестницы. Сам Цзинь Лин думал, что его вырвет. Поцелуй был никакой, у парня липкие губы, привкус дешёвых сигарет, пива и вина вызывал адское отвращение, но он доиграл свою роль, потому что дядя учил идти до конца, а раз уж начал — побеждай. Он облизал губы, прошептал парню «пойдём уединимся», и, взяв того за руку, прошёл мимо дивана в сторону лестницу, даже не посмотрев на Цзинъи, но чувствуя его взгляд на себе. Каждый шаг, который он делал в стороны лестницы, отдавался эхом в голове, дыхание сбилось, а сердце стучало бешено, он боялся, но ждал оклика Цзинъи. Он хотел пафосно обернуться и посмотреть на лицо Ланя, который наверняка обескуражен, разочарован увиденным. Жулань надеялся, что ему столь же горько, как и ему, хочется, чтобы он ощутил тот же плевок в душу, хочется увидеть разочарованные глаза Цзинъи, когда он будет уходить наверх с тем парнем, которого, конечно, потом пошлёт, но главное — ужалить Ланя. Галимая провокация, но Цзинъи — простодушный идиот, и он поведётся на неё… Он сделает вид, что пойдёт с другим, вовсе не страдая от увиденного, но отомстив сразу же, ранив его в ответ, Жулань не хотел глубоко ранить Цзинъи, но задетая гордость в нём кричала, а обида и горечь давили на горло, ему хотелось увидеть разочарование в глазах Ланя, но всё пошло вовсе не так, как он планировал. Цзинь Лин думал, что будет уходить, пока Лань со взглядом страдальца посмотрит ему в спину, но не сказать, что он удивился, когда почувствовал на предплечье крепкую хватку Цзинъи, который его остановил. Цзинь Лин поворачивается и вопросительно приподнимает бровь.       — Чего тебе? Не видишь, что я занят?       — Вижу, чем ты занят — обменом слюнями с каким-то ебланом. Какого хера ты делаешь?       — Обмениваюсь слюнями с ебланом, я только на таких западаю, но ты и так знаешь. Это всё? Цзинь Лин снова разворачивается, но Цзинъи дёргает его за предплечье на себя, и парень не успевает даже слова сказать, на возмущённое «эй» Цзинъи переводит свой взгляд на парня, отпускает Жуланя, оказывается в шаге от студента и одним точным ударом бьёт кулаком по челюсти, да так, что тот головой бьётся о стену и оседает на ступеньки со стоном. Окружающие охают, ахают да причитают, а Цзинь Лин с вытаращенными глазами пялится на Цзинъи и чувствует странный трепет. Лань злющий, как стая чертей, его трясет, челюсть напряжена, желваки на лице притягивают взгляд, руки сжаты в кулаки, закатанная рубашка показывает напряженные вены, взгляд горит, а дыхание тяжёлое и частое. Он поворачивается к Жуланю, а тот не может и слова разобрать, лишь смотрит и понимает, что не хочет никого другого, хочет, чтобы этот идиот нашёл оправдание, чтобы та девушка была какой-то сестрой или подругой-лесбиянкой, да хоть какая-то причина, дабы он мог простить Цзинъи, потому что он хочет именно его. Он думал, что сможет забить и пройти его, как неудачный этап своей влюблённости, но, смотря на него сейчас, чувствуя трепет в груди и тяжесть в паху, Жулань понимает, что не хочет это отпускать и забивать, даже пусть это трудно и проблематично, и им с Цзинъи будет сложно, он хочет… Его. Ведь Цзинъи просто смотрит, а у него внутри всё горит. Когда Лань хватает его выше локтя и встряхивает, он вырывается из транса восхищения.       — И с этим ничтожеством ты хотел пойти? Да он даже за себя постоять не может, на него меня хотел махнуть? Какого хуя ты вообще творишь?       — А сам-то не хочешь объясниться, какого хуя ты творишь? Сначала говоришь мне, что разобрался в себе, и весь такой влюбленный просишь о встрече, а затем флиртуешь с какой-то девушкой на вечеринке, на которой тебя вообще не должно было быть! Что, разобрался, понял, что для отношений нужно что-то делать, например, заслужить просранное доверенное партнёра, подумал «нахуй надо» и сразу по чужим юбкам, так? А теперь ещё строишь из себя обиженку, хотя это я должен обижаться, это мне больно, я ждал, пока ты разберешься со своими чувствами, а ты, блять, с бабами на вечеринке заигрываешь! Тебе неприятно и обидно, да? Так вот, это дерьмо я чувствую уже не один год, просто раньше не понимал, почему меня так ранит твоё мудозвонское отношение!       — О чём ты, какой флирт? — Цзинъи нахмурился и с недоумением смотрел на обиженного Цзинь Лина. Его гнев стихал по мере того, как гнев Жуланя закипал. Стоит весь красный, глаза молнии метают, и ведь правда обиженный.       — Она, — он кивнул в сторону девушки, с который Цзинъи до этого разговаривал на диване, — видел я, как вы мило общались, не пара, а загляденье. Уже планировал пойти с ней перепихнуться, или она ещё недостаточно в говно? Ты же поэтому ей так активно подливал вина, галантный хрен?       — Ты что, идиот? Мы просто общались, какой флирт, какой перепихон? И вообще, мы всё это время говорили о тебе, знаешь ли, — недовольно фыркнул Цзинъи и поджал губы, разочарованный подозрением Цзинь Лина и его глупым поступком.       — Подтверждаю. На самом деле, я пыталась флиртовать с ним, но он меня сразу отшил, и на протяжении трёх часов я слушала его трёп о том, какой ты удивительный, как он в тебя влюблён, как ему стыдно за то, что он не мог понять свои чувства раньше, и за то, что он постоянно тебя ранит, пусть и не намеренно. Цзинь Лин хмуро смотрел на девушку, но по ней видно, что говорила она чистую правду, пусть и пьяным, равнодушным тоном, но всё же честно, да и Цзинъи не ляпает как обычно, а молчит, недовольно поджав губы и отвернувшись от него, словно даже смотреть не хочет на Цзинь Лина.       — Правда?       — Нет, мы пиздим, на самом деле мы хотели пойти поебаться, но ты решил занять единственную свободную комнату, поэтому мы устроили этот цирк, — съязвил Цзинъи.       — А хуле ты злишься, это вообще из-за тебя произошла эта ситуация!       — То есть ты пошёл с этим незнакомым хреном из-за меня?!       — Да! Они замолчали и упёрлись взглядом друг в друга, как два барана. Сяо Мэй подошла к парням и, опустив руку на плечо Цзинь Лина, беспокойно пролепетала:       — Эм… Может, вы выйдете на улицу или куда-то, где сможете поговорить без свидетелей? Только после её слов парни обратили внимание на то, что большинство гостей вдруг стали больше заинтересованы в этой сцене, нежели в самой вечеринке, так что Цзинъи, недовольно выругавшись, взял Цзинь Лина за запястье и, расталкивая толпу, повёл его в коридор. Там он взял свою куртку, пальто Цзинь Лина и набросил его на него, на что тот отмахнулся, проворчав «не надо мне помогать, отвали», и оттолкнул его руку. Они вышли на улицу и встали у двери. Цзинь Лин поднял глаза вверх, посмотрев на пустившийся снег, а затем перевел взгляд на смотрящего в небо Цзинъи. Они так завелись и столько дерьма высказали друг другу при всех, а, оставшись наедине, слова сказать не могут, только дышат судорожно и пытаются успокоить свои чувства.       — Шарф где?       — Забыл.       — А шапка?       — Забыл.       — Так спешил застукать меня с «любовницей» на горячем? — хмыкнул Цзинъи.       — Именно. Хотел сам увидеть и прийти до того, как… Ну, ты понял. А затем стало так мерзко, ты мне только сегодня писал, что у тебя ко мне так много чувств, ты так хочешь о них рассказать, а затем сидишь и флиртуешь с какой-то девкой, такая рожа беззаботная… Пока я всё это время ждал, когда ты разберешься в себе и извинишься за то, каким тупым был, начнёшь хоть как-то… — «ухаживать» осталось не сказанным, потому что это слишком смущало. — Ну, хоть что-то делать… Ты столько времени тупил, и это было неприятно, знаешь ли, даже больно. А сегодня увидел это, и стало так обидно, словно всё это болезненное ожидание напрасно. Хуёвое чувство.       — И ты захотел, чтобы я испытал это на себе, — хмыкнул Цзинъи, — и решил пойти перепихнуться с первым попавшимся чуваком, дабы ужалить меня?       — Не собирался я ни с кем трахаться, за кого ты меня принимаешь? — Цзинь Лин фыркнул. — Я знаю себе цену. Но насрать в душу хотелось, я же думал, что ты… Ну…       — Пиздабол, который говорит о чувствах, а затем забивает и идёт трахаться на вечеринке?       — Да. Но мне не стыдно, потому что, учитывая твои прошлые проёбы, у меня есть основания так думать! Цзинъи усмехнулся. Даже сейчас, когда Цзинь Лин зря доебался и ему стоит признать вину хотя бы за этот случай, он умудряется нападать, удивительный упрямец и гордец. Но заслуженно, Цзинъи признает, ведь своим тугодумством и слепотой он причинял Цзинь Лину боль, не «обида и горечь» как он говорит, он именно ранил его. Ещё в шестнадцать он на нем срывался, потому что не мог понять своих чувств и реакции на Цзинь Лина, это лишь его проёб, так что да, А-Лин имеет право ему не доверять. Но ситуация с парнем тем… В нём настолько сильно играли ярость и злость, он и не думал, что чувства к Цзинь Лину пробудят в нём что-то такое. Да и эта ревность, когда он лишь подумал о том, что его Жулань может с кем-то… Цзинъи был вполне уверен, что мог сломать тому парню все конечности, и это желание было чертовски сильным, но желание убрать оттуда своего А-Лина и спрятать было сильнее.       — Мне так крышу снесло когда я увидел, как вы вдвоем уходите… Это было так… Не знаю, как объяснить, но ты не вызвал во мне обиду и не ранил даже, во мне лишь горели злость и ярость на твой поступок, я понимал, что он алогичен. Понимаешь, о чём я? Я знаю, что ты влюблен в меня, и я знаю, что ты уже мой, Цзинь Лин, поэтому мне не было обидно, ведь я не воспринял это как-то, что ты меня променял на кого-то — это невозможно, я воспринял это как какой-то хреновый и странный поступок. То есть не я, а мой мозг, не знаю, как объяснить, но… Я был уверен в твоих чувствах, поэтому не чувствовал обиды, лишь жгучую ярость и ревность. Когда я увидел, как он тебя целует, и… Блять, — Цзинъи снова сжал руки в кулаках. Цзинь Лину было стыдно за напрасные подозрения, но опять-таки гордость не позволяла извиниться. Молчание между ними затянулось, в прохладе ночи у Жуланя застучали зубы, и Цзинъи повернулся к нему. Он усмехнулся, увидев смущенное лицо Цзинь Лина, и надел на него шарф.       — Это тоже мой проёб, твоё недоверие оправдано. Столько времени ебал мозг и себе, и тебе.       — Это в прошлом, — произнёс Цзинь Лин требовательно, — что будет дальше? Он выпустил облачко пара, смотря на Цзинъи смело, но в глазах — нерешительность. Тон требовательный и строгий, а всё равно спрашивает у него, словно их будущее зависит от Цзинъи. Глупый, решение же только за Цзинь Лином, сам Лань говорил и писал ему уже, а что будет дальше — это зависит лишь от согласия Жуланя. Цзинъи берёт его покрасневшие руки в свои, прячет их под пальто, прижимая к горячей груди и накрывает своими ладонями.       — А дальше будет моё признание. Он слышит вдох Цзинь Лина, чувствует, как вздрагивают пальцы на груди, под его ладонями. Ему и самому страшно, он репетировал эту речь, столько слов вертелось в голове, только хотел сказать, а сейчас смотрит на взволнованного Цзинь Лина, на блестящие вишневые губы, которые тот облизывает на ветру, на его красивое лицо, и все слова исчезают из головы. Цзинь Лин молчит и растерянно смотрит в ожидании, нервничает не больше Цзинъи, а тот и слова под его взглядом сказать не может. Он столько всего чувствует, а сформировать это в слова не может, в голове — каша, из которой понятно только то, что его переполняют чувства к Цзинь Лину.       — На самом деле, у меня есть то, что я хотел сказать, — он достает телефон, открывает заметки и дает Цзинь Лину телефон. — Я просто чувствую так много, но хрен пойми, как сказать, в голове — ёбаная каша, когда я думаю о тебе, потому что чувств так много, а как, блять, описать это… В общем, я записал себе, чтобы не пиздануть лишнего, надо было коротко и… Цзинъи не договорил, потому что как только решился, наконец-то, посмотреть на Цзинь Лина, слова снова выветрились из головы и стали незначительными. Цзинь Лин держит своими тонкими холодными пальцами его телефон, губы блестят, а на волосах и ресницах его оседают снежинки, левая рука лежит на сердце Цзинъи, и он требовательно смотрит на него своими большими золотисто-карими глазами, в ожидании и надежде, открываясь с новых сторон, показывая ту часть себя, которая лишь для него.       — К чёрту, — говорит Цзинъи, обхватывает руками его лицо, притягивает к себе и целует. В этот раз, он целует его с чувствами, с любовью, со страстью и трепетом, не поцелуй для проверки, а настоящий, желанный поцелуй, и в этот раз Цзинь Лин его не отталкивает. Он поддается в ответ, лижет кончиком языка сухие, потрескавшиеся губы Цзинъи, приоткрывает рот, податливо позволяя Цзинъи углубить поцелуй, сжимает его рубашку, другой рукой хватается за его шею, выпуская из руки чужой телефон. Цзинъи не может оторваться от него, этот поцелуй отличается от предыдущих, ведь этот и правда желанный, и впервые — с чувствами, не от похоти и страсти, а от чего-то более высокого, он глубже и интимнее. Цзинъи разрывает поцелуй лишь на мгновение, чтобы, не отрываясь от губ прошептать в любимые губы:       — Люблю. И он снова возвращается к поцелую, гладит большим пальцем лицо Цзинь Лина, собирая под глазом влагу на свои пальцы, понимая, что это вовсе не растаявшая на лице А-Лина снежинка. Но в этот раз, они правда наслаждаются мгновением. И все те слова, которые он записывал или произнёс, все они лишние, на самом деле, потому что их нежный поцелуй, с привкусом талой снежинки на губах, говорит намного больше. «Люблю, никому не отдам, мой человек, мой несносный, очаровательный, » — всё это произносится в голове, а, может, Цзинъи шепчет это вслух сквозь поцелуй, или это ему кажется, но довольный Цзинь Лин неохотно отрывается от него и отказывается открывать глаза с трепещущими ресницами, лишь притягивает его для нового поцелуя и шепчет в губы:       — С новым годом, А-И. Они с закрытыми глазами трутся кончиками холодных носов в поисках непривычной друг для друга нежности, ладони Жуланя не на груди, а поверх ладони Цзинъи. В окружении снежинок и далёких салютов, с криками и музыкой из дома, они стоят посреди белого вихря и наслаждаются первыми секундами нового года. А в снегу лежит телефон с заметками признания Цзинъи: «Спасибо, что любишь меня, хоть я не заслуживаю твоих чувств, и прости, что не соответствую им. Я чертовски сильно влюблён в тебя, Цзинь Лин, сильнее, чем ты думаешь, сильнее, чем я думал, что могу. Дальше всё будет, как ты скажешь, решение за тобой, но я очень надеюсь, что теперь ты позволишь мне любить тебя, и в этот раз я не проебусь. Ты… Дашь мне шанс?» «Прости за то, что постоянно ранил тебя. Спасибо, что открыл мне глаза на мои чувства. Позволь мне любить тебя в ответ так, как ты заслуживаешь?» А ещё, где-то там в доме Сяо Мэй счастливо улыбается, смотря на целующихся друзей.       — О, так у них похоже всё получилось, — раздаётся голос из-за её плеча. Та самая «пассия», с которой Цзинъи (не)флиртовал стоит позади неё, прижавшись пышной грудью к её спине. Она на голову выше, и намного беспардоннее, но Сяо Мэй была слишком рада за друга, чтобы возмущаться вторжением в личное пространство, так что просто наблюдала за их маленькой идиллией.       — Ага, наконец-то.       — Ну, и славно. Я Ван Минчжу.       — Сяо Мэй.       — С Новым годом тебя, Сяо Мэй. Пойдем, выпьем по бокальчику игристого?       — Я предпочитаю нефильтрованное пиво, — усмехается Сяо Мэй. В конце концов, раз уж она всё равно здесь, то почему бы и не расслабиться? — Не удалось склеить Цзинъи и хочешь попытать удачу со мной?       — А это хорошая идея?       — Попробуй и узнаешь.       — Тогда начнём с пива, — помигивает девушка и ведёт за собой Сяо Мэй. Теперь Лань Цзинъи и Цзинь Лин точно наедине друг с другом.

***

Вэй Усянь не планировал сюда идти, он вообще ходил в туалет, затем бродил по квартире с телефоном, принимая поздравления с наступающем от знакомых, пока Ванцзи общался с Сун Ланем. Но зайдя в небольшой узкий проход внутри квартиры, он замер между двумя дверьми, справа — дверь в небольшую кладовую, слева — его старая комната. Цзян Чэн говорил, что переделал её под гостевую, он знал, что Сун Лань с Сяо Синчэнем иногда остаются там на ночь, что, кстати, злило его по непонятной причине, но Усяню хотелось зайти в комнату, которая когда-то принадлежала ему. Он знал, что там не будет ни единой его вещицы, его мебели там нет, и вообще в этой квартире ничего не принадлежит ему, но так хотелось просто зайти, сравнить обстановку, прикрыть глаза и вспомнить. Он словно вчера помнит, как родители подарили Чэну квартиру в честь поступления с условием, что на время обучения в университете они будут жить с Усянем вдвоём, хотя и без этого условия они планировали жить вместе, просто думали снимать какую-то комнату, но родители решили иначе. Он был так рад заехать в эту квартиру, конечно, она не сравнится с их семейным домом, где они росли. В их семейном доме было озеро, сад, беседка, у сестры был свой маленький цветник под окном, она заботливо растила там цветы, а под окном госпожи Цзыюань цвела магнолия, которую господин Цзян сажал собственноручно для своей жены. То был дом его детства, дом его мечты, туда он попал в возрасте пяти лет, там он обрёл новую семью, там он впервые робко назвал мамой чужую женщину, ставшую ему родной, там он обрёл лучшие воспоминания и семью, которую вскоре потерял. В этой квартире тоже есть воспоминания, но, увы, они не такие радужные. Некоторые приятные, некоторые не очень. Там, в гостиной, где недавно они болтали все вместе, на старом диване, которые испортили когда-то его племянник и сын, Усянь лежал вдрызг пьяный на пару с таким же пьяным Цзян Чэном, они захлебывались в слезах и не знали, как склеить себя, собрать заново. Под тем камином, возле которого стоит пластиковая ёлка и играет девочка, когда-то лежал Усянь, сжимая в руках матерящегося и разбитого Цзян Чэна, они держали друг друга за руки и не знали, как пережить новую потерю, ведь вскоре за родителями ушла и А-Ли. Под дверью комнаты Цзян Чэна он когда-то сжимал в руках спящего Цзинь Лина, ожидая с работы Цзян Чэна, он обнимал племянника, наследие своей сестры, и ненавидел себя за то, что не мог ответить на простой вопрос о том, где мама и когда она вернётся. И эта дверь, на которую он смотрит… Когда-то давно, за этой дверью, пока Цзян Чэн спал, уставший от заботы о племяннике, ушедшем в запой брате и свалившейся на него агрофирме, разбитый и сломленный утратой сестры Усянь нацарапал на клочке бумаги сраное «прости», и с паспортом и небольшой суммой в кармане, ушёл из этого дома навсегда. Ушёл, дабы сбежать от себя и своей боли, оставив Цзян Чэна наедине с его. Оставил племянника и брата, семью, которая в нём нуждалась. Оставил эту квартиру и эту комнату. Эта квартира уже изменилась до неузнаваемости, ремонт совершенно другой, даже планировка поменялась, стены изменили свой цвет, квартира стала светлее. Видно, что здесь жил ребёнок, что здесь — счастливая семья, а не два пацана, пытающиеся встать на ноги, пока их ебашит девятый вал. Дрожащими руками он касается ручки двери, с нежностью отмечая, что хоть ручка та самая. Он открывает дверь и не может сдержать удивления. Его старая комната… Осталась прежней. Он делает шаг вперёд, тянется ко включателю сбоку, слегка щурится от яркого света и узнаёт свою старую яркую комнату: всё красно-черное, дебильный оранжевый маленький коврик, который он украл в строительном, на кровати — то же постельное… У Усяня, на самом деле, было три комплекта забавного постельного белья пьющими вино котятами, плачущим редисом, и с галактикой, он в свои семнадцать-девятнадцать любил подобное. Вещей нет, но осталась старая мебель, и на комоде — куча фотографий в рамочках, на которых они с Цзян Чэном то на выпускном, то празднуют день рождения, то дерутся за надувной матрас… И каждая рамочка идеально чистая, ни грамма пыли: ни на комоде, ни на другой мебели, ни на столе. Он открывает тумбочки в столе и видит, что там лежат какие-то его важные вещи вроде аттестата, документа об усыновлении, его драгоценного скетчбука… Ничего не осталось из вещей: ни статуэток, которые Цзян Чэн ненавидит и называет пылесборниками, ни аниме-фигурок, которые он коллекционировал, но самое важное — осталось, и его комната осталась такой, как была. Вэй Усянь думал, что ему здесь не место, а его комната всегда оставалась такой, словно его здесь ждут, и Усянь понимает, что ему всегда есть место здесь. Эта комната — всё ещё принадлежит ему, и он всё ещё считается частью этой семьи и этого дома, и тот факт, что эта комната осталась нетронутой — подтверждает это. Как и то, что Цзян Чэн все эти годы любил и скучал по брату, и вместо того, чтобы вычеркнуть его из своей жизни, хранил воспоминания о нём, сохранил для него место, словно ожидал его возвращения и знал, что он вернётся.       — Он ждал меня… — прошептал Усянь себе под нос.       — Естественно, ждал. Я столько раз предлагал выбросить весь этот хлам, вычеркнуть из семьи и не ждать тебя, а он постоянно возмущался, — произнёс Синчэнь, закрывая за собой дверь. — Он выбросил твои вещи, оставил только документы и фотографии. А заменить мебель и эти ужасные обои, да и вообще сделать ремонт — отказался. Усянь усмехнулся, осматриваясь вокруг себя и предаваясь воспоминаниям.       — Не знаю, помнишь ли ты, но все тогда знали, как мы с ним спорили насчёт ремонта в этой комнаты. А-Чэн был против этой «сраньи господней и полной безвкусицы», а я хотел тогда чего-то яркого и ебанутого.       — Помню, — усмехнулся Синчэнь, — он вам проиграл в карты ремонт этой комнаты. Вы были такими…       — Ёбнутыми?       — Юными и глупыми. Но всё же, Ваньиню остались дороги эти воспоминания, и какую бы обиду он на вас все эти годы не таил, эта комната говорит о многом.       — Оказывается, он давно меня простил.       — Да, и хотел знать, что ты сожалеешь о том, что бросил его, что и вы тоже скучали так же сильно, как и он. Молчание затянулось, и Усянь открыл пустой шкаф, который всегда был забит кавардаком вещей, которые Цзян Чэн выбросил вместе со всем, что было в этой комнате. Вэй Усяня переполняют чувства и эмоции, но больше всего сейчас хочется пойти к Цзян Чэну и обнять его. Сяо Синчэнь всё ещё стоит за его спиной и выжидательно смотрит. Что же, рано или поздно следовало высказаться.       — Слушай, я знаю, что я тебе не нравлюсь, и я знаю, что ты волнуешься за Цзян Чэна, и я рад, что у него есть хорошие друзья, но он всё ещё мой брат и всегда им будет, так что не стой между нами… Что смешного? Синчэнь разочарованно мотает головой и со снисходительной улыбкой смотрит на Усяня так, словно он подвёл все его ожидания.       — Ты так ничего и не понял, да? Вэй Усянь, я не хочу красть твоего брата, и не стою между вами. Я знаю вас двух с тех пор, как вам было четырнадцать, мы четверо были приятелями, и я знаю, как сильно ты связан с Ваньинем, потому что я помню вашу юность. Все думают, что вы больше всех любили Цзян Яньли, но на самом деле, ваша связь с Цзян Чэном намного крепче. Поэтому, когда ты ушёл, он потерял последнего важного человека его жизни. Ты можешь злиться на тот факт, будто бы я занял твое место, но злись на себя, это лишь твоя ошибка — ты ушёл. И ты зря думаешь, что я стою между вами, я просто тебе не доверяю. Ты сделал огромную ошибку, но это ноша на твоей совести, не мне судить. Цзян Чэн тебе снова доверился, это его выбор как брата, но я не обязан тебе доверять. Однажды ты ушёл, бросил его и разрушил тот хрупкий мир, который он только-только создал, и сейчас я присматриваю за тобой, чтобы ты снова не разрушил то, что Цзян Чэну так дорого.       — Я не хочу рушить его мир, я хочу быть его частью.       — Я рад, если это правда так, и я буду рад, если у вас получится, и вы станете теми братьями, которыми всегда хотели быть, потому что я знаю, что Цзян Чэну это нужно, и это сделает его счастливым, ведь ты ему важен. Но опять-таки я тебе не доверяю и буду присматривать за тобой. Усянь задумался, понимая, что таким раскладом он даже доволен, потому что, вообще-то, он ожидал худшего, типа разборок с Синчэнем, упрёков в том, какой он хуёвый и всё такое. А вообще-то, Синчэнь сказал всё по факту: он не стоит между ними, просто не доверяет ему — что вполне справедливо. Ну, может, это и к лучшему? У них с Цзян Чэном словами через рот не получается, задушевные разговоры происходят редко, и нету больше А-Ли, которая выведет их на разговор, да и не дети уже, надо учиться разговаривать друг с другом в их-то годы. Но всё же, если Усянь снова сделает что-то не так, будет хорошо, если рядом окажется Синчэнь, который либо предотвратит это, либо справедливо даст пиздюлей.       — Знаешь, я даже в своём возрасте продолжаю идти своим путём и действовать так, как считаю нужным, но последствия не всегда хорошие как у моих поступков, так и у слов, а с А-Чэном я не хочу терять отношения, которые только-только налаживаются. Так что, ты и правда присматривай за мной.       — Я не твоя нянька и не собираюсь контролировать каждый твой поступок, тебе больше не четырнадцать. Но если я заподозрю, что ты собираешься даже неосознанно подосрать Ваньиню…       — Останови меня.       — Остановлю, — кивает Синчэнь, — но если ты всё разрушишь снова, сделай одолжение — уберись из его жизни. Усянь поджимает губы. Он не может этого пообещать, он знает себя, как бы сильно он ни старался — это жизнь, и в любой момент всё может пойти по пизде, но уходить больше из жизни Цзян Чэна он не собирается. Вэй Ин ещё долго летает в своих мыслях, а затем вдруг пускает смешок, привлекая внимание Синчэня.       — Я просто понял, какой глупой была мысль, что ты забрал моё место в жизни А-Чэна. Моё место всегда оставалось свободным, и эта комната — прямое тому подтверждение.       — Дошло?       — Дошло, — кивает Усянь и смотрит на часы. — Оу, думаю нам пора, потому что уже… Он не договорил, так как началась праздничная трансляция в гостиной. Он выбежал из комнаты, повернулся в сторону балкона, дабы позвать брата и застыл на месте. Цзян Чэн целует Сычжуя. Его брат целует его сына прямо на балконе, поверить невозможно. Усянь сначала хотел заматериться, но у него даже слов нет, он настолько шокирован, что просто смотрит и не может банально осмыслить происходящее. Он хочет сказать «какого хрена?», но слова застревают в горле, а губы так и не размыкаются. Он следит за тем, как Сычжуй держится за Цзян Чэна, словно тот вот-вот исчезнет, словно держит самого дорогого человека, его сын поддается рукам Ваньиня, который сжимает его так властно и страстно, словно он уже принадлежит ему, словно это не первое их касание. Усянь и не мог знать, что, на самом деле, это их первый поцелуй, и они впервые касаются друг друга так, как хотели долгое время, изнывая от жажды. Со стороны Цзян Чэн и Лань Сычжуй выглядели как любовники, которые давно не виделись и сейчас снова жадно касаются знакомого вдоль и поперёк тела, истосковавшиеся, изголодавшиеся и полные страсти друг к другу. Но на деле, они так сильно этого желали и столько прокручивали этот момент в своей голове, ведь знали тела друг друга лишь в фантазиях. Кроме того, Ваньинь был внимателен, а Сычжуй отзывчив, они не только наслаждались касаниями друг друга и поцелуем, но и прислушивались к партнёру, изучали желания друг друга, вели пальцами на пробу, дабы понять предпочтения и найти чувственные места. Но кожа горела под касаниями желанных рук, и чувствительным было любое место, где они касались друг друга. Им было нещадно мало, они так желали, так отдались моменту, что окружающих для них уже не существовало, ровно как и стоящего за стеклом балкона Усяня. Вэй Ин в этот момент даже не может обдумать увиденное, потому что… Как вообще это возможно? Вся пелена испытуемой ранее нежности воспоминаний проходит, и он делает шаг в сторону балкона, но крепкая хватка на его руке удерживает его от этого.       — Стой, это не то, что ты думаешь.       — Что? Синчэнь, тебе точно вылечили глаза?! Ты не видишь, что происходит?! Синчэнь хватает его за локоть и заводит снова в проём небольшого коридорчика, прижимает палец к губам. Идёт отсчёт нового года, сейчас придут Ванцзи с Сун Ланем, а Усянь растерянный и злой как адское отродье, и объяснять некогда.       — Пожалуйста, дай мне всё объяснить…       — Что объяснить, бля?! — Усянь хватает Синчэня за воротник рубашки, готовый въебать и ему, и после Цзян Чэну. — Что мой брат соблазнил моего сына?! Что я зря убивался столько времени…       — Это твой сын его соблазнил! — Усянь замирает, и лицо со злого превращается в недоумевающее. Не верит и думает, что его держат за идиота. Или, желая оправдать Цзян Чэна, Синчэнь не видит пределов бреда, который несёт?       — Синчэнь? Сун Лань окликает его, а значит, он с Ванцзи сейчас выйдет из кухни и придёт сюда. Времени нет, и Синчэнь не знает наверняка, что ему предпринять, он в грёбаной растерянности, а Усянь выглядит так, словно ничего не понимает, да и едва ли пытается, но хочет вырвать кому-то печень, что, вообще-то, так и есть, а Синчэнь его лишь отчасти понимает.       — Послушай, позже я тебе всё объясню, я лично видел, как твой сын жопой перед ним вилял, и поверь, Чэн этого всего не хотел. Сычжуй даже на работу эту устроился ради Цзян Чэна, — безжалостно шепчет Синчэнь, вводя Усяня в ступор. Он смотрит так обречённо, словно не хочет верить в это, и, на самом деле, не верит, но крупица холодного рассудка подталкивает к мысли о том, что всё это звучит логично.       — Я, блять, ничего не понимаю, если ты прикрываешь Цзян Чэна…       — Я тебе всё объясню, просто, пожалуйста, не делай сейчас глупостей. Ты сказал мне остановить тебя от неверных действий, и именно это я сейчас делаю — не даю тебе разрушить жизнь собственного сына. Усянь закрывает возмущённо открытый рот и вместе с Синчэнем поворачивается, когда стоявший в гостиной Сун Лань нарочито громко звал их, но даже не смотрел в их сторону, он смотрел лишь на балкон, и Усянь понимает, что тот специально привлекает внимание Сычжуя и Ваньиня.       — Он тоже знает? — шипит Усянь, понимая, что между его братом и сыном происходит какая-то хуйня, о которой, похоже, все знают, кроме него самого. Он чувствует ярость и беспокойство за сына, злость на брата, но в то же время его душит чувство непонимания происходящего, словно его держали в дураках долгое время. Ответа он не получает, так как раздаётся звук открывающегося балкона, и в этот момент с кухни выходит Ванцзи, держа бокал для Усяня.       — Мы пропустили отсчёт нового года, — с притворной ноткой сожаления говорит Сун Лань. — С праздником всех вас! — он протягивает бокал Сун Ланю, который с самой милой улыбкой и непринуждённым лицом подошёл к нему и взял бокал в свои руки. Усянь смотрит на него и понимает, что именно этот «добрый и честный» человек — просто гений притворства, потому что сейчас по нему не скажешь, что что-то не так, и именно таким образом его наёбывали хрен знает сколько времени!       — Ты что там, к двери прирос? — хмурится Цзян Чэн. Усянь не может отвести взгляд от брата. Он подходит к ним и смотрит на него: на взъерошенный вид, который можно свести на ветер, на зацелованные губы, на которые никто почему-то не обращает внимания, и даже он не обратил бы, если бы не увидел… То, что увидел. Он выглядит совершенно спокойным, но грудь быстро вздымается, а взгляд отводит от Усяня, словно ему стыдно и неловко. Усянь ухмыляется — ещё бы ему неловко, учитывая то, что он, блять, с его сыном… Он переводит взгляд на Сычжуя и не может поверить в то, что видит. Он думал, что хорошо знает Юаня, но он нихуя его не знал, как оказалось. Его некогда милый и наивный ребёнок, который никогда в жизни не врал и ничего не скрывал от них, стоит с такой фальшиво-вежливой улыбкой, что если бы он не увидел их на балконе, в жизни бы не ничего не заподозрил.       — Всё нормально? Он поворачивается к Ванцзи, и ему хочется пустить истерический смешок. Вот, ещё один идиот, ведь их с Ванцзи держали за дураков все, кто присутствует здесь. Он смотрит на брата, который подливает всем шампанское, на сына, который украдкой поглядывает на Ваньиня со счастливой улыбкой, и понимает, что он находится среди кучи лжи, в которую его вогнали родные люди. Он переводит взгляд на Синчэня, и тот едва заметно качает головой. Если он расскажет Ванцзи — будет пиздец, он слушать не будет даже. Одно его слово — и крах. И всё же, его останавливают те слова Синчэня о том, что Сычжуй его не простит. А еще, он отчаянно желает знать правду, и он выбьет из Сяо Синчэня всё до последней капли.       — Да, А-Чжань. Просто оказывается, что Цзян Чэн врал мне всё это время, — все обращают на него внимание, и у всех взгляд зашуганный и взволнованный, у всех, кроме Ванцзи, сейчас его муж — единственный, кто беспокоится о нём, такой же наивный и обманутый, и за него ему сейчас тоже обидно. — Оказывается, моя комната всё ещё на месте. А говорил, что выбросил всё и сделал ремонт. Как нехорошо врать родному брату, А-Чэн, — с ядовитой ухмылкой говорит Усянь, и до Цзян Чэна яд, кажется, доходит, потому что он недовольно поджимает губы.       — Руки не доходили. «Зато до моего сына твои руки дошли, блять!» У Усяня зубы скрипят от злости, он еле допивает шампанское. Они сидят на диване в гостиной, а Усяню хочется, чтобы ему, блять, рассказали, что происходит! Сычжуй ещё и сел около Цзян Чэна, ты, блять, посмотри на него! Взять за ухо, отвести в сторону и выслушать его оправдания — вот, чего ему хочется. Он наблюдает за тем, как ведёт себя Цзян Чэн, и отмечает с удивлением, что его брат научился скрывать эмоции чуть лучше, потому что выглядит почти спокойно, если бы не резкие движения, выдающие возбуждение, а у сына слюна от радости едва ли не течет. Когда Юань обращает внимание на Чэна и улыбается, у Усяня сдают нервы, он подрывается с места, а за ним вскакивает и Синчэнь. Все недоуменно смотрят на них, Ванцзи слегка напрягается, но Синчэнь улыбается, натянуто и нервно, но стараясь сгладить атмосферу.       — Вэй Усянь, мы с тобой немного не ладили, но, думаю, в честь праздника, стоит оставить все свои в разногласия в старом году и примириться. Может, поговорим наедине и решим всё это между собой? Усянь наступает себе на горло, но он всё же не настолько импульсивен, как в свои двадцать, и понимает, что рубить с плеча, не узнав ситуацию, глупо, надо выслушать, что скажет Синчэнь, разобраться с этим всем, и вместо того, чтобы тут же устроить скандал, следует понять, что к чему, и грамотно решать ситуацию. Это то, чего он не умел лет до двадцати пяти, и то, чему мадам Цзян всю жизнь его учила, Цзян Чэн в юности тоже был таким, и зная его, он уж точно не дал бы Синчэню ничего объяснить, сразу полез бы с кулаками, и выбил бы из всех правду. И всё же, мудрость приходит с годами, это то, чему учишься со временем, учишься оценивать ситуацию и действовать исходя из неё, даже когда хочется поддаться эмоциям.       — Да, хорошая идея, — кивает Усянь и уходит в комнату, напоследок оглядываясь.       — Я пока поставлю десерт и сменю приборы, — Ваньинь поднимается с места.       — Я помогу, — отвечает Сычжуй.       — Нет! Усянь даже не сразу понимает, что это он крикнул, но когда все взгляды обращаются на него, он сжимает руки и нервно хмыкает. Ну уж нет, оставлять этих двоих наедине он не собирался! Он переводит взгляд на мужа.       — А-Чжань, помоги Цзян Чэну, думаю, вам тоже нужно решить свои разногласия в прошлом. Ванцзи и Ваньинь выглядят не особо довольными таким раскладом, но Лань Чжань не может отказать мужу, а Цзян Чэн не может отказать потому, что Усянь уже пошёл на примирение с Сяо Синчэнем, близким ему другом, значит, и он должен примириться с близким Усяню человеком. А ещё, он краем глаза ловит насмешливо-довольный взгляд Сычжуя, который точно злорадно ликует и в душе стебёт Ваньиня, маленький чертёнок. Чэн подмигивает усмехающемуся Сычжую, и Усянь готов взорваться, когда замечает это. Те уходят, и Усянь нервно заходит в комнату, хлопнув дверью перед носом шагающего позади Синчэня. Он удивлённо посмотрел на Сун Ланя и Сычжуя, которые показали ему большие пальцы вверх, думая, что тот и правда пошёл мириться, а Усянь такой нервный как раз-таки из-за Сяо Синчэня. Эх, если бы они знали… Сам Сяо Синчэнь думал, что Вэй Ин его сейчас разорвёт, потому что тот выглядел злым, обескураженным и хотел хоть какой-то ясности, а эта смесь сводит с ума, и если добавить Усяню безумия… Что же, Синчэнь был готов умереть, оставив мужа вдовцом, а дочь сиротой (снова)…       — Вэй Ин, присядь, я…       — Я не хочу садиться, я хочу знать правду! Я хочу понять, что происходит, как до этого дошло, почему от меня скрывали, что происходит в жизни моего сына, и кто ещё знает кроме меня?! Какого хрена меня за идиота держали всё это время? Когда Усянь шагает из одного конца комнаты в другой, запуская руки в волосы и растирая лицо, а затем немного успокаивается и всё же садится на кровать, Синчэнь берёт стул, садится напротив и рассказывает абсолютно всё. Всё, что он знал от Ваньиня и видел лично, всё, что он понимал, всё, что было на самом деле. Усянь ничего не говорит, он как сидел, поставив локти на колени и спрятав лицо в руках, так и не пошевелился. Синчэнь рассказал, что Сычжуй, оказывается, давно влюблён в Цзян Чэна, и, если верить тому, что он сказал самому Цзяну — с шестнадцати лет, и у Усяня мелькает в голове та самая пьянка с испорченным диваном. Он рассказал, что Сычжуй устроился на работу ради Цзян Чэна, и что изначально не было ничего, просто лёгкий флирт, который забавлял Ваньиня, но на который он ничего не давал — никаких намёков, надежд или ответов (хотя ответы были, но это Синчэнь упустил), а затем были прямые намёки, заигрывания, и вскоре Сычжуй признался, что влюблён в Цзян Чэна, прямо на день рождения Усяня. Всё это время Цзян Чэн его отшивал, прямо говоря, что ничего не будет, и когда Усянь уже хотел спросить, почему же Ваньинь просто не уволил Юаня, Синчэнь сам ответил, что это грозило последствиями. Ему пришлось бы объясняться перед Усянем, а тот умеет быть настойчивым, и не отстал бы от брата просто так, да ещё и это могло бы пошатнуть только налаживающиеся отношения. К тому же, на учёбе это сказалось бы очень негативно, а Ваньинь не хотел портить парню репутацию в университете, а ещё… А ещё, потому что понимал, что Сычжуй ему нравился, но он не позволял себе этих чувств, понимал, что Сычжуй — сын Усяня. Он рассказывал, что всё это время Юань старался быть рядом, как убивался из-за Хуайсана, и из-за того, что Ваньинь не принимает его чувства, но под напором Юаня в какой-то момент он сдался, устал бороться с собой и, признав, что Сычжуй ему нравится, решил дать себе шанс и попробовать. Ваньинь ещё не влюблён в Сычжуя, но он дал себе шанс, он разрешил себе влюбиться, предупредив Юаня, что, если этого не произойдёт — они спокойно разойдутся. Синчэнь клятвенно заверял, что Ваньинь этому долго противился, и даже когда решил дать шанс, он дал им возможность подумать и остановиться. Цзян Чэн дал им время до нового года, чуть больше месяца, дабы Юань пообщался со сверстниками и понял, желает он попробовать что-то с Ваньинем, при том, что он ему ничего не обещает, и не факт, что получится, или же он хочет наслаждаться юностью со сверстниками. Но также это был месяц для него, дабы попробовать воспротивиться собственным чувствам к юноше, или понять, что это сильнее него, и попробовать. Так что сегодняшнее — лишь зарождение их «отношений», если можно так назвать это, потому что насколько Синчэнь понял, они не пара, но просто вместе, потому что хотят друг друга. Цзян Чэн не может гарантировать, что у него появятся чувства и они станут парой, к тому же Усянь с Ванцзи всегда будут преградой, но они решили попробовать, и если Ваньинь всё же полюбит Сычжуя, если тот дождётся его чувств… Что же, пока об этом рано думать, но они хотят попробовать. Основной факт — Сычжуй безумно любит Цзян Чэна, и именно он добивался любви Ваньиня, тот, в свою очередь, ещё не влюблён, но уже не может отрицать своих чувств… И как Вэй Усяню всё это принять? Синчэнь закончил свой рассказ и просто смотрел на Вэй Усяня, ожидая, пока тот что-то скажет, но тот просто сидел как раньше, даже не двигаясь. Он понимал, что Вэю нужно время, дабы всё осмыслить, так что он просто молча на него смотрел. А Усянь понимал, насколько это всё, блять, логично! Они с Ванцзи наивно полагали, что этот придурок малолетний влюбился в Цзинь Лина, и ради него решил поступить именно на этот факультет, а он уже тогда всё спланировал и продумал, он уже тогда был влюблён и решил медленно, но верно добиваться Цзян Чэна. Уже тогда он знал, что поступил, и вскоре пойдёт на практику к Чэну, дабы быть ближе к нему, потому он был такой счастливый и окрылённый. Они видели, что Сычжуй в кого-то влюблён, но не могли понять, в кого, думали на Цзинь Лина, а всё оказалось так просто! Даже эти постоянные попытки задержаться у Цзинь Лина… И то волнение во время той аварии, и его сильное желание больше времени проводить на работе, и когда они смотрели на фото с моря, Усянь думал, что Сычжуй засмотрелся на полуголого Цзинь Лина, а он засмотрелся на полуголого брата Усяня! Блять, вот это срань! Как же он не понял и не заметил?! И та дрожь во время собеседования была не от волнения вовсе. И когда он расспрашивал о Хуайсане, и как переживал насчёт этого нового года, как ждал его, и когда Ванцзи спрашивал, почему он так стремится вырасти… Вот почему он старался вести себя старше, чем он есть, словно желая соответствовать партнёру! Как он мог всего этого не заметить и не понять? Это же всё равно, что сложить дважды два!       — Столько лет… Мой сын любил моего брата столько лет, а я этого даже не заметил, — Усянь истерически хохотнул себе в ладони, ни открывая их от лица. — Дерьмовый из меня родитель, видимо.       — Дерьмовым родителем ты будешь, если разрушишь сейчас то, чего твой сын добивался столько лет — его первые отношения, с его первой любовью.       — Ты что, предлагаешь мне молчать?! Это же мой сын!       — Именно. Ты же знаешь Цзян Чэна, он сделает всё, лишь бы дорогим ему людям было хорошо. Даже если у него нет к нему любви, он влюбляется в него каждый день по чуть-чуть, он ему открывается, понимаешь? Твой закрытый и недоверчивый брат открывается Юаню, а значит, у них есть шанс. Ваньинь его не ранит, и Сычжуй — взрослый мальчик, он согласился: не выйдет — расстаются спокойно. От разбитого сердца никто не застрахован, сделает это кто-то другой, или Цзян Чэн, который сделает всё, чтобы Сычжуй не страдал, и я не говорю, что ему не будет больно, ведь если не получится — будет, но ты сам понимаешь… Но вдруг получится? К тому же, что ты можешь изменить?       — Я могу прекратить это дерьмо, пока всё не зашло слишком далеко, пока оно только начинается.       — Начинается? Оно началось больше пяти лет назад, Усянь, понимаешь? Он любит его уже давно, и если ты сейчас всё разрушишь — Сычжуй не перестанет его любить, лишь потому что ты скажешь, что не одобряешь этого, но Цзян Чэн… Он только решил дать Сычжую шанс, решение далось ему тяжело, в основном из-за тебя, и чувства неправильности, но если ты сейчас скажешь, что против — ты разрушишь всё, что могло начаться, потому что Ваньинь откажет Сычжую, если ты скажешь, что против этого, и он больше не даст им шанс, потому что твоё мнение в этом вопросе для него весомое, и именно ты разобьёшь своему сыну сердце. Его воспоминания о первой любви будут таковы: мой отец разрушил мои первые отношения, не дав им даже начаться, и из-за него я потерял человека, которого любил. Послушай, ты говорил, что не хочешь разрушать мир Цзян Чэна, сейчас ты можешь разрушить мир двух дорогих тебе людей. Что же в их отношениях неправильно? Они не кровные родственники. Когда они познакомились, Сычжуй был уже взрослым подростком, они не могут даже воспринимать друг друга как дядя и племянник, и, если тебе сложно воспринимать их отношения — это не значит, что они неправильные. Так что же тебе так сильно не нравится? Да, у него сложный характер, но ты сам знаешь, как он относится к тем, кто ему дорог, и это тебе не Хуайсан, ты видишь отношение Ваньиня к своему сыну, и ты знаешь его лучше меня, так что и сам должен понимать, насколько Сычжуй для него особенный, а значит знаешь, на что Цзян Чэн готов ради него. Любой может разбить ему сердце, Цзян Чэн, или любой другой парень, но ты точно знаешь, что никто не будет им так дорожить, как твой брат. Понимаешь? Усянь понимает всё, что говорит Синчэнь, он как и всегда, чертовски прав, но это… Всё же чувствуется неправильность всей грёбаной ситуации, и он даже понимает, почему ему никто не рассказывал. Но и Синчэнь точно сказал: если Усяню сложно принимать их отношения, это ещё не значит, что они неправильные. К тому же… Он помнит их разговор, когда Усянь спросил не нашёл ли себе Цзян Чэн кого-то, он видел взгляд брата. И он помнит, что он подвозил Сычжуя на своей машине, а он очень осторожно к этому относится, Сяо Синчэнь даже после операции ехал с Ваньинем на рабочей машине, он не пускал его в свою, для него почему-то важно, чтобы в его машине ехали лишь те, кто для него важнее всех людей, такая привилегия сейчас достаётся лишь Цзинь Лину и его сыну. Это… Сложно обдумать, не говоря о том, чтобы принять. Да и это сложно принять, хотя он понимает, что Синчэнь прав, они не родственники, и Сычжуй его — взрослый и умный парень, может сам принимать решения и должен сам строить свою личную жизнь, Усянь не может в это вмешиваться, и его принятие или непринятие не повлияет на его чувства или желания быть с Цзян Чэном. И всё же, это отдает какой-то гнилью на языке, он не может принять этого. Он знает, какой Цзян Чэн может быть в гневе, и как сильно он может ранить, когда срывается на близких, даже если ранит ненамеренно. Да и что если эта влюблённость пройдёт, может, Ваньинь просто устал, и его подсознание хочет отвлечься и забыться, а когда эти чувства и страсть остынут, он откажет Сычжую? Как успокаивать его? Сейчас, пока он ещё не знает, как хорошо испытывать на себе чувства и заботу Цзян Чэна, ему будет проще пережить его отказ, но потом расстаться и пережить будет сложнее. Может, и лучше закончить это сейчас? Иногда, ради счастья детей, родителям приходится ранить их. Усянь не знает, что он чувствует по этому поводу, ему нужно подумать. На него просто свалилась куча неожиданной правды, и голова просто разрывается, какой уж тут холодный рассудок?       — Пиздец… Он трёт лицо, убирает руки, моргает, а затем смотрит на Синчэня слегка расплывчатым взглядом и качает головой — это слишком для него. Мужчина отдаёт ему бокал со своим шампанским, и Усянь залпом выпивает его. Синчэнь усмехается.       — Даже не хочу представлять, насколько ты шокирован.       — Я не то что шокирован, я охуевший. Думаю, мне просто надо успокоиться, чтобы посмотреть на ситуацию со стороны, не как разозлённый отец, который гиперопекает своего сына. Мне надо успокоиться и подумать. Синчэнь кивает, открывает окно, хлопает его по плечу и выходит из комнаты, дабы проверить, как там дочь, и дать Усяню время. Остановившись в дверях, он бросает напоследок:       — Мы будем тебя ждать, остынь и возвращайся, но перед этим хорошо всё обдумай.

***

Они сидели за столом и ждали Сяо Синчэня с Усянем. Сычжуй, конечно, успел поболтать с Сун Ланем о работе, покачать на коленках Донгмэй, но, всё же, чувство беспокойства его не покидало. Как там Цзян Чэн с его отцом? Они же не ладят! Он мысленно надеялся, что всё будет хорошо. Волновался Сычжуй совершенно зря, потому что у них, на самом деле, было всё совершенно спокойно… Даже слишком. Диалог не вязался, Ванцзи просто спрашивал, что делать, а Цзян Чэн давал мелкие указания, вроде убрать тарелки, погрузить в посудомойку, которой он пользуется только на праздники, когда гора посуды. Пока Ваньинь резал торт, на котором настоял Цзинь Лин, и который купили только ради Донгмэй, а Ванцзи расставлял тарелки, Ваньинь думал, что ёбнется на месте. Полчаса назад он сжимал в своих руках Лань Сычжуя, сына Лань Ванцзи, который сейчас ему помогает накрывать на стол. Если бы Ванцзи только знал… Ваньинь так и видит, как тарелка в руках Ванцзи летит ему в лицо, и пусть Ваньинь и защитил бы себя, ударив в ответ, он бы знал, что получил бы по ебалу заслуженно. Но знаете, что? Ему не стыдно. Если за то, чтобы снова поцеловать Лань Сычжуя ему нужно подраться с Лань Ванцзи, или даже с собственным братом — он это сделает. Ведь то, что он испытал тогда, то ощущение — он и не думал, что может испытывать что-то такое, потому что сжимать в руках Юаня, чувствовать, как его руки хватаются за него, как за последнюю надежду, как отчаянно он притягивает его к себе, как тает в его объятиях и как податливо жмётся к нему… Он никогда не испытывал такое. А может, дело в том, что он никогда никого так не желал, как Лань Сычжуя, и никто не отдавался ему с такой страстью, нежностью и искренней любовью, преданной до невозможного. Он помнит крышесносящее ощущение, которое испытал, помнит, как приятно сжимать эти мягкие волосы в руках, как ему понравилось их оттягивать и ловить своим ртом его стон, растворяя его в поцелуе. Он чувствует на ладонях ощущение его талии, которую он сжимал. Чэн хитро улыбается, вспоминая ощущение ягодиц в своих руках, которые он давно хотел до покраснения и боли сжать в своих руках, и чётко помнит, как мстительно укусил его за губу маленький чертенок, и как чувственно простонал он прямо в поцелуй, прогнувшись в спине, поддаваясь на встречу его рукам. А еще, он, наконец-то, попробовал вкус этой ёбаной черничной помады… Ваньинь даже не замечал собственной улыбки, зато замечал Лань Ванцзи, но решил тактично промолчать, думая, что тот рад, что его брат здесь, что он мирится с его лучшим другом, и что они наконец-то примиряются. Если бы он только знал, насколько он далёк от правды.       — Ужин был вкусный.       — А, что? Цзян Чэн не ожидал, что они с Ванцзи будут разговаривать, он вообще-то вспоминал, как целовал его сына, и как ему хотелось трахнуть его прямо на балконе, даже думал о том, что можно будет как-то это устроить, а тут Ванцзи со своим ужином. Ваньинь поклялся сделать всё, чтобы он не узнал, но всё же, внутренне нервно рассмеялся, представляя рожу Ванцзи, когда он зовет его «отец», или «тесть». Пиздец просто…       — Ужин был вкусный.       — А… Да, Цзинь Лин помогал готовить… Мы это… Редко заказываем еду, предпочитаем свою.       — Мы тоже.       — Ага… И снова молчат. Ваньинь достаёт ещё алкоголь и видит, как мнётся Ванцзи в попытке что-то сказать и завязать разговор. Лань Ванцзи и правда хотел если не наладить отношения с Ваньинем, то хотя бы сгладить острые углы между ними ради Вэй Усяня, которого расстраивало напряжение между братом и мужем. Усянь сегодня вообще был расстроенный, и не хотелось его разочаровывать, ведь это праздник, да и они взрослые люди, пора оставить разногласия за спиной. Ванцзи ещё не знал, что их разногласия — это пока сущие пустяки по сравнению с тем, что между ними будет в будущем… А пока, он просто идёт ему на встречу, ради своей семьи.       — Вэй Ин очень рад, что вы согласились праздновать новый год вместе.       — Да, он давно хотел отпраздновать вместе хоть какой-то праздник.       — Он очень рад, что помирился с тобой, — честно говорит Ванцзи, смотря прямо в глаза Цзян Чэну. — Он давно этого хотел.       — Да, я знаю… — неловко шепчет Цзян Чэн, понимая, что ему не по себе говорить об этом с человеком, с которым у них взаимная неприязнь, но всё же, это отец Юаня, значит, можно сегодня немного уступить. — Я тоже рад этому. Ванцзи довольно кивает, слегка улыбаясь уголком губ. Тоже не щедр на эмоции, теперь понятно, почему он сошёлся так хорошо с Сун Ланем. Ванцзи протягивает ему руку для пожатия, и Ваньинь чувствует себя мудаком, пожимая руку Ванцзи в ответ, ведь этой рукой он трогал задницу его сына. Он знает, что рука, которую сейчас сжимает в жесте перемирья, когда-то сожмётся в кулак и съездит ему по ебалу, и наверняка это будет заслуженно, а пока… Пока он просто не думает об этом, потому что на губах всё ещё горит вкус черники. Когда Сычжуй видит, как Ванцзи и Ваньинь пожимают руки, на душе становится тепло, и в голове вдруг мелькает мысль о том, как было бы хорошо, если бы родители приняли друг друга, но эта мысль быстро тлеет — он знает своего отца, и этого не будет. Он садится за стол вместе с остальными, прямо напротив Цзян Чэна. Место сбоку пустое, так как Цзинь Лин ушёл, а с другой стороны пустота — он сидит первый за длинным столом, и он рад, что Ванцзи тактично оставил место А-Лина пустым, не подсаживаясь ближе, и думая, что тот ещё вернётся. Сычжуй знает наверняка, что, если Цзинь Лин пошёл к Цзинъи, а он об этом и сказал, что вряд ли сегодня вернётся. Ожидая отца и Синчэня, он смотрит на Ваньиня, не отрываясь, тот же не палится в отличие от него и лишь украдкой поглядывает на него с ухмылкой и дерзостью в глазах. Сычжуй не может сдержать смущённой улыбки… Как же он его любит, блять… На губах горят его поцелуи: страстные, требовательные, жаркие… Он вспоминает, как таял в руках Цзян Чэна, как эти руки, держащие бутылку с шампанским, сжимали его, вспоминает, как драматично он его наклонил, и как ему показалось, что мир перевернулся с ног на голову в тот момент. Цзян Чэн целуется именно так, как Сычжуй представлял: жарко, жадно, требовательно, ласки такие, что ноги подкашиваются и руки дрожат. Ему сносит крышу лишь от воспоминаний поцелуя, губы горят, а дыхание учащается… Цзян Чэн дал им шанс! Он дал им шанс, и теперь… Они вместе. Не пара, и Ваньинь в него не влюблён, но он имеет к нему чувства, и он даёт им шанс, и это то, о чём он столько времени грезил… Они теперь вместе, и ему можно целовать его, касаться, наслаждаться им… Скорее всего, Ваньинь не позволит ему говорить о том, как сильно Сычжуй его любит, но всё ведь ещё впереди, главное, что они наконец вместе. Когда Усянь возвращается на кухню, первое что он видит — взволнованный взгляд Ванцзи. Он успокаивающе кивает ему, показывая, что всё нормально, и видит, как Синчэнь входит с Донгмэй, опускает ладонь на плечо не менее взволнованного Сун Ланя. Тот кивает, но не успокаивается, словно чувствует напряжение Синчэня, тот всё ещё переживает, что Усянь может всё разрушить прямо сейчас. Цзян Чэн тем временем нежно берёт Донгмэй, сажает себе на колени и подвигает к ней тарелку с куском торта, аккуратно заправляет прядь волос за ухо, и пока девочка ест, он поправляет ей хвостик. Усянь как никто знает, насколько Цзян Чэн заботливый, и если эта забота распространится на А-Юаня… Он обращает внимание на сына и видит… Видит в его глазах столько нежности и умиления, он замечает, каким взглядом Сычжуй смотрит на Цзян Чэна, и это не поддается описанию, но он знает этот взгляд… Он видит, как его А-Юань смотрит на его брата, и понимает, что это правда, его сын любит Цзян Чэна. А затем Цзян Чэн украдкой бросает один взгляд в ответ, едва заметно мотая головой, чтобы тот не палился, и всё же, за эту минуту можно было заметить едва заметную улыбку, которую он прячет за головой Донгмэй, чтобы эту улыбку увидел только тот, кому она предназначается. Усяню для того, чтобы решить, что ему делать, не надо было много думать, ему надо было просто увидеть, как они смотрят друг на друга… Их взглядом обращённых друг другу было достаточно, чтобы понять, что к ним и правда не стоит лезть. А ещё, если они сделают друг друга счастливыми, то он готов уступить, потому что он хочет счастья своему сыну и брату. И та комната… Когда он думал о Цзян Чэне, то не мог не думать о том, что много лет его отсутствия, в этой квартире было место для него, и пусть это не о Сычжуе, это о нём и Цзян Чэне, но это говорит о нём ещё больше, как о человеке, который точно заслуживает его сына. Потому что разбить его сердце может каждый, но никто не сделает счастливым так, как Цзян Чэн, и в этом Синчэнь снова оказался прав. Усянь еще не решил, что он будет делать, и будет ли как-то препятствовать, но сегодня… Сегодня он промолчит, потому что такой счастливой улыбки давно не видел на лице Сычжуя, и он уж точно не видел, чтобы брат смотрел на кого-то, кроме Цзинь Лина, с такой нежностью. У них был словно свой мир, и они не замечали окружающий. Ваньинь передал девочку Синчэню, подлил шампанского всем, попытался растормошить Усяня, который выглядел слегка… Вымотано, но тот был не особо настроен на братские перепалки, не сказать, что Ваньинь расстроен, ведь за этот вечер он устал от его болтовни. И всё же, он ёбаный мазохист, потому что смотреть на них было странно, хотелось нервно смеяться, понимая, что он полчаса назад мог трахнуть их сына, это какой-то пиздец, но почему-то… Почему-то ему нравится это чувство, словно какая-то авантюра, и смотря в голубые глаза напротив, он понимает, что это чувство полностью разделяет Сычжуй. Вскоре завязывается беседа, Сун Лань с Ванцзи снова говорят об исследованиях, Синчэнь добавляет своё. Усянь даже как-то оживляется, хотя по большей части он пытается разговорить Донгмэй, которая вскоре угощает его меренговым цветком с торта и робко смеётся, когда Усянь ест цветок прямо из её рук, пощекотав детские пальчики дыханием. Вечер продолжает идти своим чередом, и когда о них все забывают, Ваньинь и Сычжуй смотрят друг на друга. По улыбке Сычжуя Цзян Чэн понимает, что чертёнок что-то задумал, и отрицательно мотает головой, но в глазах Ланя — вызов, он по губам читает: «Струсил, старик?» И Цзян Чэн ведётся на провокацию Сычжуя. «Испытай меня, малыш». Малыш принимает вызов, Ваньинь трёт указательным пальцем губы, пряча за ним улыбку, а Сычжуй не знает, чего хочет больше — снова поцеловать эти губы или облизать эти пальцы. Он облизывает собственные губы, и Цзян Чэн насмешливо хмыкает — слабо, он ожидает большего. «Это всё, малыш?»— шепчет одними губами Ваньинь. Сычжуй шкодливо улыбается и прикусывает губу, садится ближе к столу и протягивает ногу к ноге Цзян Чэна. Тот закатывает глаза — ну конечно, старое и банальное клише с ногой… Впрочем, оно ему нравится, он протягивает ногу напротив, позволяя Сычжую пощекотать его пальцами, провести длинной ногой вдоль ноги, выше к колену… А затем хватает левой рукой его за ногу, правой спокойно наливая себе вино вместо шампанского, и даже не смотрит на Сычжуя, делая вид, что заинтересован чужой беседой. Сычжуй от неожиданности тихо усмехается себе в руку, а в паху тяжелеет от горячих пальцев на чувствительной лодыжке. Ваньинь нежно водит пальцами по подъёму, касается пальчиков, слегка щекочет, проводит круговыми движениями по щиколоткам, и касания настолько нежные и невесомые, что Сычжуя ведёт. Он краем глаза посматривает на него и с едва заметной нахальной улыбкой делает глоток, не отрывая взгляд от покрасневшего лица. Сычжуй даже глаза прикрыл от наслаждения, и тогда Ваньинь начал массировать его ступни. Сычжую пришлось прикрыть ладонью рот, дабы не было слышно его вздоха, впрочем, никто на это не обратил внимания, все были увлечены беседой и громким смехом Донгмэй, которая не могла оставить в покое Усяня и всё норовила покормить его всеми меренговыми цветочками, которые были на торте. Сычжуй смотрел на Цзян Чэна сквозь плену наслаждения, пальцы на бокале побелели от напряжения в его руках, и Ваньинь знал наверняка, насколько сильно у парнишки сейчас желание, и этот взгляд… Этот взгляд вызывал желание у самого, потому что воображение подкидывало другие картинки, например, как он смотрит этим пьяным, затуманенным, масляным взглядом на него снизу-вверх, лежа под ним совершенно голый, или в одной расстёгнутой рубашке… А если поцеловать эту лодыжку…       — Я хочу… — шепчет Сычжуй, и взгляд Цзян Чэна теряет игривость, а Сычжуй с затуманенным похотью разумом даже не сразу понимает, что не так. Он ведь произнёс это вслух, и далеко не шёпотом.       — Чего ты хочешь? Все смотрят на него, ожидая, пока он ответит на вопрос Ванцзи, а ему сейчас совершенно неловко смотреть на отца, особенно когда руки Ваньиня словно нарочно продолжают массировать лодыжку Сычжуя.       — Кусочек торта.       — Мгм, — Ванцзи берёт его тарелку и накладывает ему торт, а Сычжую сейчас хочется совсем не торт… Цзян Чэн ещё и издевается, смотрит на него с открытой насмешкой, нет, он не просто насмехается, он точно мысленно ржёт над ним. Впрочем, заслуженно, Штирлиц прокололся. Донгмэй зевает, и Ваньинь отпускает ногу Сычжуя, когда Синчэнь говорит, что, скорее всего, им уже пора домой. Сычжуй ещё никогда так сильно не хотел остаться подольше на семейном празднике.       — Может, чтобы далеко не ехать, останетесь у меня? Всё равно гостевая комната свободна, не тащите Донмгэй посреди ночи.       — О, может, я тоже останусь? — с надеждой спрашивает Сычжуй.       — Нет! — восклицает Усянь, и все смотрят на него с непониманием. Кроме Синчэня, тот взглядом его осуждает, но пошёл он нахуй — думает Усянь, ведь это не его дочь встречается с Цзян Чэном, не ему и осуждать! «Я ещё не знаю, что делать с их отношениями, а оставлять их в одной квартире я уж точно не буду! Цзян Чэн не будет трахать моего сына в новогоднюю ночь! В любую из ночей! Хотя, он же взрослый парень, конечно если они будут с Цзян Чэном вместе, это произойдет, но… Но бля, мне сложно смириться с этим, не осуждайте мужчину, чей сын замутил с его братом, ясно?» И пока Усянь мысленно спорил с собой, настроение Сычжуя медленно падало всё ниже и ниже.       — Но Цзинь Лина всё равно нет, я могу спать в его комнате.       — Цзинь Лин ещё может вернутся, — отвечает Цзян Чэн, чем вызывает разочарованное удивление Сычжуя и приятное удивление Усяня, — а я не собираюсь с тобой нянчиться, мне тебя и на работе хватает. Поезжай домой. Усянь довольно хмыкает. Тот факт, что Ваньинь не торопится, радует Усяня, и он всё же обещает себе учесть этот факт, когда он будет думать, какую сторону принимать в этой ситуации и что вообще делать.       — Вы очень гостеприимный, — язвит Сычжуй, недовольно поднимаясь из-за стола.       — Ты мне ещё поязви.       — Вне работы вы не можете делать мне выговор или наказывать.       — Уверен? Сычжуй смущается собственных слов, понимая, что сказал, и краснеет от тона Цзян Чэна, и усмешки с его вопроса — оба знают, что это не так. Ваньинь может его наказывать и поощрять, делать с ним что угодно, где угодно, и когда угодно. Зато Усяня от этих слов плющит не по-детски.       — Сычжуй, — холодный тон Ванцзи осуждает жар между этими двумя, — что за поведение?       — Да ладно, мы с ним шутливо препираемся, — отмахивается Ваньинь, — это он сейчас дерзит, пока может, а на работе он просто паинька, да? Цзян Чэн сегодня пьян не от смеси шампанского и вина, а от страсти этой безумной ночи, ибо в нём столько жара и азарта сегодня, он уже забыл, когда чувствовал себя таким свободным и слегка безумным, а ещё, ему впервые за долгое время по-настоящему весело на празднике.       — Конечно, — Сычжуй подмигивает ему.       — Думаю, нам пора! Усянь больше не мог это терпеть, поднялся и начал как-то слишком резко собираться, и, если бы не количество выпитого, окружающие бы удивились, но все знали, каким гипперактивным делается Усянь после выпитого, так что просто смирились с этой пьянью и сами начали собираться. Цзян Чэн не собирался сегодня оставлять Сычжуя у себя, если мальчишка думал, что его сегодня трахнут — он глубоко ошибался, потому что для А-Юаня он приготовил кое-что особенное, что требует ожидания, но что запомнится ему. Первая любовь и первые отношения он постарается сделать для него незабываемыми, создав только хорошие воспоминания об их отношениях. Синчэнь с Сун Ланем всё же решили уехать, Ваньинь мягко поцеловал в макушку сонно обнимающую его Донгмэй, обнялся с братом, который почему-то смотрел на него так, словно Ваньинь одновременно сделал ему самый лучший подарок, но разозлил его чем-то, однако обнял крепко, ещё сантименты пустил и начал затирать о том, что любит его, и если Цзян Чэн захочет с ним поговорить или чем-то поделиться — тот обязательно выслушает. Ваньиню, конечно, есть, что рассказать, но уж точно не сейчас. Сычжуй потянулся к нему в объятия, но Ваньинь ткнул парню пальцами в лоб и отстранил от себя.       — Ещё чего, — фыркнул он, скрестив руки на груди.       — Да ладно, в честь нового года.       — И не подумаю, не заслужил. Незачем было язвить мне сегодня.       — Вы жестоки, — шутливо поморщился Юань.       — Ты даже не представляешь насколько, — усмехается Ваньинь. — До встречи. «Подожди, малыш, придёт время, и я расцелую тебя всего, от кончиков нежных пальчиков на ногах, до твоих заплаканных от удовольствия глаз… Я тебя расцелую так, как никто до и после не сможет…»       — До встречи, Цзян Ваньинь.       — До встречи, Лань Ванцзи. Удачной дороги и с новым годом ещё раз.       — Взаимно. Усянь в дверях развернулся, словно хотел что-то сказать, и Ваньинь выжидающе смотрит, стараясь его не торопить, но тот поджал губы и помотал головой, и Ваньинь старается не выдать разочарование, в конце концов, ему в этот вечер не хватило брата, всё своё внимание он посвятил его сыну. Цзян Чэн схватился за ручку двери, посмотрел вслед брату и хотел окликнуть его… Хотелось поделиться радостью, рассказать, что он, наконец-то, расслабился, отпустил себя, ему хорошо и весело, он, кажется, вспоминает, каково это — быть собой, а ещё, хотелось рассказать, что он, кажется, влюбляется в его сына. Но он так же поджал губы и закрыл дверь. Он не расскажет, не сейчас. Потому что он боится потерять то, что только обрёл. И, кажется… это для него намного важнее, чем он думал. Он запирает дверь на ключ и открывает переписку с Сычжуем, чтобы пожелать ему спокойной ночи в своём стиле: «Если бы не Сун Лань и куча людей в квартире, я бы трахнул тебя прямо на балконе, на весу, прижав к стене. Подумай об этим перед сном, чтобы слаще спалось». «А вы и правда жестоки…» «Я тебе позже покажу насколько, малыш…»