Серо-лиловые

      Сюэ Ян довольно развалился на диване с Даочжаном на своём паху, ноги широко расставлены, локти — вдоль подлокотника, на лице — довольная улыбка чеширского кота. Он, хорошенько оттраханный с вечера, получил кучу ленивых утренних поцелуев и даже отсос с утра! Хотя, отсос, скорее, был ультиматумом тому, чтобы Сюэ Ян принял утренний душ.       «Блять, какой же этот Вэнь чистоплюй, подумаешь, спермой воняю! Так его же сперма!»       В общем, теперь же этот Вэнь орудует на его кухне, готовя ему пирог с утра. Пирог, понимаете? Сладкий! Он готовит ему сладости! С утра! Вкусные! После отсоса! Бля, да у Сюэ Яна никогда так хорошо утро не начиналось! Ну, не считая того отпуска, когда он познакомился с Цзян Чэном, там было всё включено, любые сладости ему приносили с утра, ну, и Цзян Чэн хорошенько драл его, едва тот успевал проснуться. Иногда не успевал. В общем, это утро точно было вторым, и Чэнмэй чувствовал, что живёт своей лучшей жизнью.       Дверь распахивается, и Сюэ Ян недовольно цокает языком. Вернулся ещё один его питомец.       — А-Ян, я дома! Нихуя себе, ты сложил обувь!       Ага, сложил, как же. Просто Вэнь Нин утром ходил за продуктами и едва переступил через сотню разбросанных по коридору ботиков, так что он сам и сложил всё, даже немного убрал в доме. Охуеть у него мужик, конечно. Или… Он не его мужик, да? Они же просто трахнулись.       «Да не-е-е, после простого перепихона я обычно сваливаю. Ну, или от меня сваливают, а не остаются готовить десерт. Да и я никого не трахал в собственном доме. Значит, это что-то большее? Фу, нет, ну нахуй… Я же хотел простого перепихона… Хотя, если подумать, мне одного мало, я не против, если бы он стал моим постоянным, но только без всех этих отношений, романтической поеботы и поцелуйчиков. Укроп ему подарил — хватит. Не насосал ещё на второй»       — Что с ебальником? Прекрати, выглядит жутко… — А-Цин смотрит на него с отвращением, и Сюэ Ян вырывается из мыслей. Она плюхается на диван вдоль, укладывая голову на его колени, рядом с мирно дремлющим Даочжаном. Он поглаживает уточку и щёлкает сестру по носу.       — Ну что? Трахнула вчера свою зазнобу?       — А ты свою? — парирует А-Цин. Оба тяжело вздыхают.       Молчат некоторое время, слушая звук взбивающегося венчика. А-Цин ничего не сказала по поводу Вэнь Нина в их доме, не лезла с расспросами, потому что прежде в этом доме никого из посторонних не было, этот дом для них — отвоёванное святилище, нечто особенное, и раз здесь кто-то остался… Это что-то да значит, но, видимо, Сюэ Цин и сама понимала, что Чэнмэй не сможет ответить, что именно это значит, и кто Вэнь Нин для него. Она решила не спрашивать и дать время обдумать. Сюэ Ян был благодарен, а иначе, начни она доставать его с вопросами, он бы просто согнал на ней злость. Они разругались бы в пух и прах, она, может, ёбнула бы его чем-то в порыве злости, и ничем бы это хорошим не закончилось.       — Я не знаю, вроде, я её трахнула, а, вроде, она меня.       — М-м-м? Это как?       — Ну типа… У меня сейчас месячные.       — Хуёво, и?       — Её это вообще не парило, но зато парило меня, и мои ноги так и не развелись в стороны, как нижний пролёт Тауэрского моста, но… — А-Цин прикрыла пылающие скулы руками. — Она села мне на лицо.       — О, нихуя, — Чэнмэй оскалился. — Так ты всё же трахнула её?       — Не уверена. По идее, да, но мне кажется, что это именно она выебала меня, она просто трахнула мой рот, ты бы знал, что она вытворяла… Вроде, мои язык и пальцы были в ней, но, поверь, это она меня трахнула. Я ещё никогда не была принимающей, будучи в доминантной позиции при этом. Пиздец, она альфа, А-Ян.       Чэнмэй рассмеялся, и А-Цин обиженно нахмурилась, ударив его под ребро.       — Я ему душу изливаю, а он ржёт! Падла ты, а не брат. Сам-то засадил своему поварёнку?       Смех Чэнмэй прекратился, он нахмурился и недовольно фыркнул что-то в сторону, бубня себе под нос непонятную ересь. О, А-Цин знала это выражение лица, она знала это поведение. Мало кто поверит, но А-Ян и правда умеет смущаться, и это именно то. А ещё, этот придурок вёл себя точно так же, когда рассказывал о том, как на отдыхе его хорошенько выебал один горячий богач, который теперь их общий начальник. Теперь настала очередь А-Цин смеяться неистово.       — Да ладно! Он? Он?! — она тычет пальцем в сторону кухни и ржёт ещё громче. — Этот божий одуванчик засадил тебе? О, боже… — А-Цин смеялась как не в себя.       Чэнмэй ухватил двумя пальцами её за нос, и её смех превратился в скулёж, а затем — в крик, Чэнмэй зарычал в ответ, когда она сжала пальцами его сосок.       — С-с-сука!       И не отпускали, крутили, тянули, у А-Цин покраснел нос, Чэнмэю казалось, что ему оторвут сосок, но они продолжали материться и рычать. Даочжан с испуганным кряканьем убежал, затрепетав крылышками, оставляя перья, он крякал вокруг них, вызывая ещё большую панику. Когда они встали с дивана, А-Цин пыталась ударить Чэнмэя в пах ногой, а тот другой рукой сжимал её запястье, пока они не вцепились друг другу в волосы.       — Что происходит?!       А-Цин и Сюэ Ян мигом отскочили друг от друга, не то от неожиданно твёрдого голоса Вэнь Нина, не то от большого пирога в его руках. Он поставил на журнальный столик у дивана поднос с тремя чашками чая и шоколадной кастеллой со взбитыми сливками. Они не сводили взгляд с подноса и сразу же мирно уселись на диван.       — О-о-о, это же кастелла. Помнишь, как мы воровали уличную еду, и я тогда её впервые попробовала! — воскликнула А-Цин.       — Ага, а я получил пиздюлин, когда нас догнали, — фыркнул Чэнмэй и протянул руку к пирогу, пока Вэнь Нин разливал чай.       Цюнлинь ещё многого не знал об их жизни и прошлом, он только знал, что это всё было непросто, и что Сюэ Ян — отличный брат. И пусть эти двое немного… Отличаются от обычных братьев и сестёр (да и в целом людей), сами по себе они хорошие, и связь между ними крепче, чем у тех самых глянцевых и образцовых семей.       — Сюэ Ян воровал для тебя уличную еду? — переспросил он, чтобы хоть как-то завязать разговор о прошлом и узнать чуть больше.       — Ну да, он вообще много воровал, не только еду. Но в основном он добывал её честно: работал днями на одной подработке, а ночами посуду в кафешке мыл, там всегда золотая жила. А затем тётка хряпнулась, или А-Ян её хряпнул, и мы вернулись домой. Так что, проблем было меньше, и мы начали иногда сами готовить, но это оказалась хуёвая идея: А-Ян готовить не умеет, а мою стряпню мы жрём кое-как. Так что купили бутербродницу и с тех пор питаемся чем-то максимально простым в приготовлении. Я яйцо смогла пожарить только с третьего раза, вечно подгорало, готовлю на уровне начинающего, но живём, как видишь. В общем, ты у нас на вес золота, и спасибо за праздник живота!       Вэнь Нин видит, как девушка юлит и избегает темы, Сюэ Ян тоже молча ест (а, может, он просто наслаждается колоссальным количеством сахара, и ему нет дела до их разговора), не желая развивать эту тему. Ему и правда интересно их прошлое, потому что, как ему кажется, так он может лучше понять Сюэ Яна, но с другой стороны… Он даже ничего о его настоящем не знает и пока даже не пытался его узнать лучше. И то, что он видит — прекрасно раскрывает Чэнмэя, и не обязательно для этого лезть в старые раны. В любом случае, если что-то будет непонятно — он спросит, а Сюэ Ян обязательно ответит, потому что не умеет притворяться, юлить или что-то скрывать. Он прямолинейный, честный и очень простодушный. А ещё туповат.       — Держи, — Чэнмэй протянул уточке немного крошек, и та с ладошки принялась хватать кусочки пирога. Они с А-Цин гладили белую уточку, пока та шевелила хвостиком. У А-Цин — почти посиневший нос, Сюэ Ян трёт болезненно ноющий сосок.       — Так что, у вас с Иньчжу теперь всё серьёзно? — спросил Чэнмэй, поглаживая довольного Даочжана.       — Ну так… Пока просто трахаемся, но время покажет.       — То есть вы… Любовницы?       — Нет, мы не обозначаем эту хуету. Мы нравимся друг другу, мы хотим друг друга, какая нахрен разница, как это называется? Или тебе везде нужна бирка «что почём»? Не заморачивайся, А-Ян. Если нам хорошо вместе — мы вместе, если нам нравится трахаться — мы трахаемся, а не усложняем. И ты не усложняй, если спрашиваешь о себе, — А-Цин подмигнула ему, посмотрев на подавившегося чаем Вэнь Нина. — Не хочешь чего-то серьёзного — не беда. Трахайтесь на здоровье, пока вам хорошо вместе, а дальше будет видно. Не будь ссыклом, А-Ян.       Девушка поднялась с места, взяла с собой большой кусок пирога и пошла в комнату.       — Так, я переодеваюсь и ложусь спать, поэтому меня не трогать и не будить. С понедельника отпуск на время сессии.       — Погоди, у А-Юаня тоже?       — Ага, твой племянничек мне об этом и сообщил. Из-за их сыр-бора и я страдаю, а могла бы на индивидуальное перевестись, но не буду же друга кидать. Ах, я такая вся преданная, такая хорошая подруга, мог бы и похвалить меня, господин Вэнь. Ну, вообще, он тоже до Нового Года посвящает себя сессии и в «Пристань» — ни ногой. Но, полагаю, что дело не в сессии, а в том, что он признался господину Цзян вчера.       — А-Юань… что?       — Чего бля? Охуеть, малец дал жару…       — Да всё нормально, его даже не отпиздили. Прикиньте, он у него дома ночевал. Но не надо так улыбаться, просто ночевал, господин Цзян — мужчина самых честных нравов, фу, какие вы пошлые! Он ему просто дал время до Нового Года подумать, чего тот хочет.       — Дал время ему или себе? — проворчал под нос Сюэ Ян, сжимая в руках уточку, дабы расслабиться.       — Значит, он всё ещё не верит в искренность чувств Юаня?       — Думаю, не в этом заплёт, господин Вэнь. Ладно, я ушла, можете ебаться, я вас не услышу.       Цюнлинь и правда верил в лучшее и надеялся, что у племянника всё получится. В А-Юане столько смелости и преданности своим чувствам, что ему впору только восхититься тому, что его племянник настолько сильно кого-то полюбил и остался преданным этому чувству.       — Ему просто надо разобраться в себе и принять тот факт, что он реально может замутить с пацаном, который почти ровесник его племянника, ещё и сын Усяня. И то недоверие тоже нормально, потому что Усянь в своё время поднасрал Цзян Чэну, когда наобещал быть рядом, поддержать брата, а сам свалил, хуй пойми куда. И он немало так похож на Усяня. Понятное дело, что Цзян Чэн к его словам относится с опаской. Но он дал ему время, ты понимаешь? Он хочет принять твоего племянника, так что пацанёнок совершил невозможное, можно так сказать.       — Я понимаю. Я так хочу, чтобы А-Юань был счастлив…       — Та чего ты ноешь сразу, что за сопли? Будет. Если моя крыса смогла заполучить эту змею Иньчжу, то у твоего пацана точно всё получится. Я поговорю с Цзян Чэном, если тебе от этого станет легче.       — А-Ян, спасибо, — Вэнь Нин опустил ладонь поверх его ладони, которой он гладил уточку, от чего Чэнмэй покраснел. — Правда, спасибо тебе большое. Только, звать сестру крысой, это как-то не…       — Моя сестра, как хочу — так называю, и вообще, отъебись от моей семьи! — фыркнул Чэнмэй, вырывая ладонь из-под его руки.       Он снова скрывает смущение под агрессией, и Вэнь Нин, конечно же, это видит, и это умиляет настолько, что он не может сдержать улыбки, смотря на этого человека. Тот отпускает утку, допивает чай и болезненно трёт сосок, шепча под нос «вот же сука пакостная» и другие лестные слова в пользу любимой сестрёнки. Вэнь Нин улыбается в кулак, на четвереньках карабкается ближе, опирается ладонями о колени Чэнмэя, сидящего на полу в позе лотоса.       — Ты какого хрена делаешь? — переспросил Чэнмэй, пачкаясь сливками, когда доедал кусочек пирога. Вэнь Нин слизывает с его верхней губы сладость и смущённо улыбается.       — Тебе же больно, позволь мне позаботиться.       Он приподнимает чужую футболку, толкает Чэнмэя в грудь, и тот откидывается спиной на низ дивана, ножка которого больно давит в локоть. Вэнь Нин обхватывает пострадавший сосок губами, касается языком, всасывает в себя, прижимая к влажной мякоти рта. Сюэ Ян едва не давится пирогом, пытаясь откашляться.       — Серьёзно? Чэнмэй, я тебя ласкаю, а ты жуёшь пирог?       — Ну… А чё? Он со взбитыми сливками, — взбитые сливки и правда весомый аргумент, это должно всё пояснить. — Люблю я сладкое, чего пристал? Соси давай.       Вэнь Нин — не большой любитель сладкого, но если речь о Сюэ Яне, то теперь это его любимый десерт. Он слизывает остатки взбитых сливок вместе с крошками с пальцев Чэнмэя и вбирает снова его сосок в себя, но теперь никакой нежности, он делает это грубее, придавливая между языком и зубами, и именно это заставляет Чэнмэя рвано выдохнуть, схватить Цюнлиня за волосы и вдавить в себя, прижимая ближе. С ним по-хорошему даже в сексе нельзя, он понимает, только когда обращаешься с ним грубо, и, видимо, никак иначе. Но ему это нравится…       И фраза «отъебись от моей семьи» почему-то на повторе в голове. А мог ли бы он стать частью этой маленькой и странной семьи и, главное, вписался ли бы в этот колорит семьи Сюэ?       Сюэ Ян же не думает вовсе. Да, он переживал по началу, потому что его интересовало что дальше, и что эта хуйня, произошедшая между ними, означает. Типа, он всегда выбирал вариант «не усложнять», как сказала А-Цин, и «не заморачиваться», но проблема в том, что с Вэнь Нином как раз-таки хотелось усложнять и заморачиваться, потому что это всё не то, что было с Сяо Синчэнем или Мэн Яо. Там был чисто спортивный азарт, инстинкт взять то, что захотел, что понравилось, хотелось просто «получить», и если бы получил, дальше они ему нахуй не сдались, и там реально можно было не усложнять, но Вэнь Нин… Этот грёбаный поварёнок поменял его мир и привычные устои, и хуже всего то, что именно он его выбрал. Сам. Пиздец. Однако Сюэ Ян расслабляется и делает всё так, как всегда — не усложняет и просто плывёт по течению, пуская всё на самотёк.       Планировать — это в стиле таких людей, как Цзян Чэн, которые любят держать всё под контролем, чтобы была уверенность во всём. Сюэ Яну хотелось знать, чего желает этот Вэнь Нин, потому что, судя по всему, он не такой тихий и тоже немного… Ёбнутый. Но к чёрту уверенность, ведь планируя и контролируя всё — жизнь будет скучной. Сюэ Ян не хочет нихуя контролировать и никогда не хотел, и не делал этого, он разбирается с хуйнёй по мере её поступления. А пока с Вэнь Нином ему хорошо — они будут… Ну… Трахаться. Только никаких этих соплей, свиданий и прочего, они же не какая-то там «парочка». Да, Цзян Чэн поржал бы с его мышления, но Цзян Чэн сам себя изводит, долбодятел, а ему тут отсасывает охуенный парень, и его, вроде как, всё устраивает. И нехуй ему от Ваньиня заражаться этими заморочками в стиле «что будет дальше, к чему приведёт, и что теперь будет». Он всё в процессе увидит, а если усложнять, то никакого удовольствия не получишь. Жизнь и так слишком сложная, чтобы заморачиваться. Так что он просто опускает руку на макушку Вэнь Нина, подмахивая бёдрами, насаживает глубоко до конца, и другой рукой зачерпывает на палец почти растаявшие взбитые сливки. Он живёт своей лучшей жизнью, чего ещё надо?

***

      У Цзян Чэна же всё было сложнее, чем у Сюэ Яна. Намного.       Таким людям, как Цзян Чэн, необходим контроль. Люди, которые когда-то теряли нечто ценное, теперь в два раза сильнее боятся это потерять, потому им необходимо контролировать всё. Этот контроль даёт ощущение надёжности в том, что всё будет в порядке, всё идёт по плану, так было задумано. Контролировать свою жизнь, свой бизнес, всё, что происходит вокруг, чтобы быть уверенным, что больше ничего не потеряет, что ничего не пойдёт по пизде. И даже если он хочет отпустить контроль и плыть по течению, он не может, потому что на его плечах лежит ответственность, и от него зависит не одна жизнь.       На нём — «Ланьлин»: ответственность за очень большое количество сотрудников, которые там работают, ответственность за производительность и прибыль, за рост компании и ответственность за наследие семьи Цзинь. На нём ответственность за наследие собственной семьи, гордость Цзян — «Пристань Лотоса», ответственность за людей, работающих и там, за репутацию «Пристани». И, конечно же, самое важное — Цзинь Лин: ответственность, которую он не просил, и которая сначала пугала, но, в итоге, он дорожит ею больше всего и всегда ставит на первое место. Любимый племянник, сын любимой сестры и дорогого друга, мальчишка, которого он воспитал как своего сына. Теперь это молодой юноша, и Цзян Чэну можно им гордиться, но это всё ещё его ответственность.       Слишком многое возложено на него, поэтому контроль необходим во всём. И в собственной жизни — в первую очередь. Он понимает, что, думая о последствиях того или иного выбора, должен думать и о том, как эти последствия повлияют на то, что для него важно, на его жизнь, на репутацию Пристани и Ланьлина, и, конечно же, Цзинь Лина. Любой его выбор — это последствия, за которые он ответственен. Поэтому он не свободен в полной мере, никогда.       Лань Сычжуй — это тоже выбор. Его собственный выбор, который тоже заимеет последствия, причём большие. Он друг Цзинь Лина, и Цзян Чэн понимает, что это плохо повлияет на его отношения с племянником, когда тот узнает. Так же, это повлияет и на «Пристань», потому что невозможно не переносить что-то из личной жизни на работу, они не смогут быть просто коллегами на работе и любовниками дома, попросту не получится. Так что любые проблемы между ними могут отразиться на работе. И, конечно же, это влияет на его личные принципы. Он обещал не заводить романы на работе, потому что ещё с детства матушка в голову вбила, и он был согласен, что коллеги не должны быть любовниками, работать со своими партнёрами — это переносить проблемы на работу, постоянно отвлекаться, и ни к чему хорошему это не приведёт. И вот, этот его сформировавшийся принцип вот-вот разрушится от последствий его выбора. И последнее, но не менее важное — Лань Сычжуй — сын Вэй Усяня, и если Цзян Чэн даст им шанс, то, выбрав Сычжуя, он теряет Усяня. Едва улучшившиеся отношения с Усянем не просто ухудшатся, они разорвутся в хлам, он это прекрасно понимает. Это будет конец их братским отношениям, и он потеряет всё то, что только-только вернул. И это тоже будут последствия выбора в пользу Лань Сычжуя.       Лань Сычжуй — это его личный выбор. И он готов столкнуться со всеми вытекающими последствиями, взяв их на себя. Его душа рвалась множество раз, и он не боится иных трудностей, ему не страшно вновь столкнуться с этим, переживёт всё. Но Сычжуй… Его хочется уберечь от всего, его юную душу и пылкое сердце хочется защитить. Ведь пусть за чувства и несут ответственность двое, а решение — за Цзян Ваньинем, он старший, и только от него зависит, будут ли они вместе. Он настолько желает Лань Сычжуя, что готов столкнуться с гневом брата, разочарованием Цзинь Лина, возможными последствиями на работе, шёпотом сотрудников за спиной и сбитым рабочим процессом, он готов. Но это не должно отразиться на самом Лань Юане, он сразу себе поставил это условие. При любом раскладе — Ваньинь позволит этому случиться, и всё будет лишь на нём. Он готов рискнуть, потому что желает этого упёртого влюблённого юношу настолько, что и не думал, что вот так будет желать. Настолько, что нарушает собственные принципы, рискует самым ценным и делает выбор в пользу Лань Юаня.       Столкнуться с гневом Цзинь Лина он тоже готов. Потому что, как бы ни было прискорбно и тяжело это осознавать, но Цзинь Лин — больше не маленький мальчик, не малыш своего дяди, а взрослый юноша. И у него будет своя личная жизнь, которую Ваньинь должен принять, но это действует в обе стороны, и Цзинь Лин должен будет смириться с тем, что и у дяди есть своя жизнь. А то, что это Сычжуй… Что же, вряд ли импульсивный племянник станет слушать, но Ваньинь попытается объяснить. В конце концов, у них сильная связь, и они друг для друга самые родные в мире люди, он не откажется от него из-за этого. Да, будет дуться, возможно, первое время даже ненавидеть, ведь посчитает себя преданным и… Боже, чем больше он об этом думает, тем хуже становится, но суть в том, что Цзян Чэн уверен, что рано или поздно племянник поймёт его. Он умный парень, знает, что Ваньинь ни за что не предал бы его, не ранил бы, значит, у него действительно сильная симпатия к его другу. А, может, всё не будет так просто, но, в любом случае, он даже при своём страхе ранить Цзинь Лина, уверен в его понимании.       Что касается дела принципов… Ну, раз эти принципы побили Хуайсан с Сюэ Яном, то можно и Сычжую уступить. Разница, конечно, больше, потому что, вроде, они с Сычжуем не в отношения вступают, но это значительно отличается от того, что было с Хуайсаном и Сюэ Яном. То, что он хочет дать Сычжую, это что-то более чистое, более близкое к настоящему, интимнее и глубже чем секс, потому что там доверие абсолютное, понимание, и не дружеское, как с Яном, а на ином уровне. И что-то более притягательное и страстное, чем было с Хуайсаном, потому что не отдает горечью и чувством вины, это… Настоящее желание, глубокое, из самого сердца. И если так его сильно влечёт, то к чёрту принципы: он их разбивал для друга, который им манипулировал, для друга, с которым хотелось забыться, поэтому он наверняка сможет их разбить и для парня, который, теперь-то, его искренне и трепетно любит, первой и настоящей любовью.       А насчёт коллектива… Давно ясно, что Сычжуй — не тот, кто смущается шёпота и сплетен, да и насколько он знал, его коллектив хороший и сплочённый, если кто и узнает, то сплетничать не будет, а если и будет, то не со злобы. В конце концов, он видел, что было с Хуайсаном и Сюэ Яном, все были готовы принять кого угодно, лишь бы их вечно хмурый начальник был в добром расположении духа и улыбался. А уж Сычжуя тем более примут, его полюбил весь рабочий состав, да и Синчэнь говорит, что юноша хорошо на него влияет, так что, вряд ли с этим будут проблемы.       Худшее — это Вэй Ин. Они не так близки, как раньше, и если А-Лин рано или поздно смирится и простит Цзян Чэна, то вопрос прощения Вэй Ина стоит под большим вопросом. Потому что Цзинь Лин не будет частью интимной жизни Ваньиня, у него будет своя личная жизнь, а Усяня это касается уже теснее, ведь Сычжуй — его сын, часть его личной жизни. Он так просто не смирится и не простит. Ваньинь понимает, что Усянь не позволит этим отношениям продолжаться, и это будет перетягивание каната: Усянь будет тянуть на себя, но Ваньинь не потянет Сычжуя в ответ. Ни за что. Он предоставит ему выбор, и если тот поймёт, что хочет продолжать эти отношения, несмотря на запреты и разочарование его отца, тогда Ваньинь примет всю обрушившуюся злость Усяня, стоически выдержит её и потянет Юаня к себе назад. Меньше всего он хочет, чтобы Сычжуй разрывался меж двух огней. Впрочем, Сычжуй — взрослый и упрямый юноша, он сам знает, чего хочет, разумеется, он не откажется от своих чувств лишь потому, что они не устраивают его отца. Ваньинь уверен, что Сычжуй не откажется от него.       Думать об этом сейчас рановато, но и плыть по течению, пуская всё на самотёк, как Сюэ Ян, он не может. Ваньиню надо подумать наперёд о последствиях, что он и делал в Шанхае. И всё вышеперечисленное, и то, что он дал Сычжую время — это следствие его размышлений. Ему надо примерно понимать, что будет, что их может ждать. Но думая о том, что может быть у них с Сычжуем, Ваньинь понимает, что оно того стоит, а прав ли он, покажет лишь время.       Тот факт, что он дал Сычжую время, на самом деле, не совсем точный. Он дал время не столько Сычжую, сколько себе. Ему надо было принять очень многое. Надо было принять тот факт, что ему нравится Лань Сычжуй. Не просто желание, а именно симпатия, которую усиливает их непонятное притяжение, и страсть, возникшая между ними. Ему нравится присутствие Лань Сычжуя рядом, то, как он вызывает спокойствие в моменты нахлынувших эмоций, или вызывает эти эмоции намеренно. Ему нравится то чувство, которое он испытывает рядом с Сычжуем, это не романтическое, но что-то важное и другое, он ощущает себя более свободным, более живым, более естественным… Словно рядом с Сычжуем он снова стал самим собой, не директором Цзян, а просто Цзян Чэном. Тем Цзян Чэном, который любит собак, хороший алкоголь, острую еду, дорогие автомобили, скорость, свет ночных огней, хороший длительный секс, боевики и триллеры, семейный ужин за комедией, дешевую уличную еду на заправке после долгой дороги, и пиццу под пиво перед телеком. Простые мелочи, которые ему нравятся и о которых он забыл, так как не мог себе позволить так часто, как хотел бы. Но которые позволял, будучи беззаботным юношей, у которого не было ответственности, но была семья. С Сычжуем он снова ощущает себя собой, за него не нужно брать ответственность, его не нужно контролировать, его нужно просто любить и довериться ему.       Доверие вообще штука двусторонняя, доверять — это верить в то, что человек поддержит тебя так же, как и ты его. Он бы в любую минуту поддержал и был на стороне Юаня, но юноше он довериться пока боится, тот всё ещё сын своего отца. И всё же, он много раз показывал, как далёк от него, как и искренен, и пусть того доверия ещё нет, Ваньинь готов попытаться. Просто во имя того, чтобы снова почувствовать себя собой, и вспомнить какого это — поддаваться желаниям, чувствам и брать то, что хочется. А хочется Сычжуя. Нужно только время, чтобы принять тот факт, что его жизнь, уже устоявшаяся и пребывавшая в вечном контроле, вскоре изменится. Впрочем, с появлением А-Юаня его жизнь и так с ног на голову перевернулась. Осталось только довериться желаниям, чувствам и рискнуть.       Конечно, в глубине души Цзян Ваньинь надеется, что Юань встретит парня своего возраста и забудет об этих своих чувствах, но с другой стороны… Больше он не желает этого. Теперь, когда он принял тот факт, что Сычжуй ему нравится, и он хочет попробовать, когда дал им шанс, когда представил, что между ними может быть, ему не хочется, чтобы Сычжуй его забывал. У него появилась надежда, так что, пока рациональная и здравомыслящая часть его кричит «пусть юноша за это время меня забудет и найдет кого-то другого», другая его часть кричит «он никого не найдет, сам этого хотел — пусть получает, теперь только мы». И Ваньинь не только склоняется, но и верит другой своей части, потому что верит в чувства Сычжуя. Он столько лет ждал, что ему какой-то месяц. Он любит его, сильной, первой, искренней любовью, и в силе этих чувств Ваньинь убедился, потому твердо уверен в том, что его А-Юань ни на кого не посмотрит. И, не без лести понимает, что его мальчик будет думать только о нём всё это время. Это понимание греет душу и добавляет уверенности в том, что А-Юань стоит того, чтобы попробовать. Для него он сдвинет все свои устои, принципы, правила, потому что у них и правда может получиться что-то чистое, что-то, чего он заслуживает, что-то, чего Ваньинь никогда не имел. А даже если и нет, то хотя бы то время, что они проведут вместе — будет стоить риска и всех последствий, которые обрушаться на него позже, он уверен.       И он понимает, что с началом отношений ничего не будет так просто и романтично, как предполагает Сычжуй. Ваньинь прекрасно понимает, что им придется скрываться, врать, и это будет утомительно и выматывающе, в особенности для Сычжуя. Ничего не бывает просто, если нет честности, а её точно не будет, и всё же… Он постарается сделать всё, чтобы А-Юань не пострадал. В любом случае, парень сам сказал, что прекрасно осознает на что идет, он не глупый парень, Ваньинь знает. И он лишь надеется, что Сычжуй не разочаруется, как многие, кто узнавали Цзян Чэна ближе. Но это потом. Сейчас же главное — принятие. То, чему учится Ваньинь, то, чего дожидается Сычжуй.

***

      Цзян Чэн ослабляет галстук и откидывается на спинку стула. Мэн Яо готовит ежегодный отчет, ему намного хуже, и работы больше, но проверять эти отчеты и сверять их с примером своих черновых примерных набросков — тот ещё геморрой, который предстоит ему. Впрочем, сейчас он читает отчетность годовой прибыли в Пристани, над которой скрупулёзно сидела Иньчжу, составляя его, потом сверял Синчэнь, перепроверяя и подсчитывая, надеясь что Иньчжу хоть где-то проебалась, может быть на затратах на продукцию, но нет, работа сделана идеально. Не то, чтобы Синчэнь любил доёбываться, но, когда дело касалось отчетности за год или полгода, он с несвойственной его мягкой натуре злобной ухмылкой, совершенно пугающей и маньяческой, брался топить всех абсолютно. В серьёзном отчете ошибка, или кто-то в последнее время филонил — без премии останется, или кого-то следует уволить. В общем, перед Новым Годом в этого ангела словно бес вселился. Сидит теперь недовольный.       — Эх, даже настроение испортить некому, — ворчит он.       — С тобой эта хуета каждый раз перед Новым Годом, — закатывает глаза Цзян Чэн. — В чём проблема?       Он, конечно, догадывался, что у Синчэня банальная паника — что дарить Сун Ланю. И всё своё недовольство он сваливал на коллег. Вот вам и милый добрый Сяо Синчэнь. Каждый раз он возился с тем, что подарить своему возлюбленному, чтобы это ему пригодилось и по-настоящему понравилось. Впрочем, Ваньинь уверен, что Сун Ланю понравится даже самая бесполезная хрень, если её подарит Синчэнь. Вот у Сун Ланя с этим проблем точно никогда не было, он всегда знал, что нужно Синчэню, и тот всегда был доволен, а у этого сразу паника начиналась. Добрый, спокойный и отзывчивый Сяо Синчэнь, на чью улыбку молился весь коллектив Пристани, превращался в демона. И это в основном только на Новый Год, перед днем рождения у них никогда не было такой запары. Синчэнь считает Новый Год чем-то особенным, может потому что они с ним сбежали под Новый Год из дома, или потому что в это время матушка их когда-то нашла и их жизнь изменилась, или для него очень важный день по иной причине, но он как-то говорил, что именно этот день надо встречать с теми людьми, с которыми ты хочешь провести свою жизнь, и встретить так, как ты хочешь себя чувствовать на протяжении этого года: в атмосфере тепла, полного удовлетворения и счастья. Возможно поэтому он так паниковал по поводу того, чтобы всё было идеально для Сун Ланя, в том числе и подарок.       В этот раз его паника усилилась в два раза, так как помимо Сун Ланя есть ещё и малышка Донгмэй, и для неё это первый Новый Год с ними. Обычно Сун Лань праздновал с Цзян Чэном и Цзинь Лином. Иногда они уходили раньше, и встречали новый год дядя и племянник вместе с собакой и вкусной едой у телевизора. Иногда они шли к храму, где встречали кучу знакомых, но когда Цзинь Лин был помладше, они всегда собирались за большим столом. Цзинь Лин сидел во главе и чувствовал себя большим боссом, довольно улыбаясь, когда мужчины, шутя, уважительно называли его «молодой господин Цзинь». Сейчас Цзян Чэн не знает, решат ли они отметить праздник отдельно, ведь всё же, это в первую очередь праздник для Донгмэй будет, но он явно видел, как нервничает Синчэнь.       — На тебя смотреть страшно, серьёзно, выбери уже хоть что-то и не еби и своим коллегам мозг.       — Я не могу выбрать «хоть что-то», для Донгмэй это первый подарок от меня, и А-Ланю хочется что-то хорошее подарить. У меня ноль мыслей в голове, — тяжело вздохнул Синчэнь, сложив бровки домиком.       — Тебе нужно относиться к этому чуть проще, — закатил глаза Ваньинь, — не выноси себе мозг, не было ещё такого, чтобы ты не угодил ему с подарком, просто подумай хорошенько.       — Подумать хорошенько, точно, как же это я сам не догадался! — Синчэнь всплеснул руками. Цзян Чэн снова закатил глаза.       — Слушай, чего выёбываешься, а? Я тебе совет дать пытаюсь, грёбаная королева драмы.       — Это я королева драмы? На себя посмотри, дорогой Ваньинь, — Синчэнь деловито закинул ногу на ногу, вальяжно откинувшись в кресле. — С тех пор, как твой А-Юань перестал маячить своим задом перед твоим лицом, ты как с цепи сорвался. Орёшь в два раза больше обычного, унываешь, ходишь как привидение меланхолично-агрессивное.       Ваньинь запнулся, желая что-то сказать, но отказываясь в последний момент. Потому что, как бы не было прискорбно признавать, но Сяо Синчэнь чертовски прав.       — Ой, да пошёл ты нахуй, — фыркнул Ваньинь, вызывая мягкий смешок у Синчэня. — Испортил мне настроение, доволен? Ёбаный энерговампир, вали отсюда, проконтролируй лучше, как идёт процесс украшения зала.       — Этим Иньчжу занимается, А-Цин сегодня приехала помочь ей, — он увидел, как Ваньинь встрепенулся, и громко рассмеялся, заставляя того заскрипеть зубами. — И нет, твой малыш не приехал, только А-Цин. Господи, я никогда не думал, что увижу тебя таким, но оно того стоит. Знаешь, я никуда не пойду и буду смотреть на то, как ты мучаешься от тоски по Сычжую, которого так настырно отшивал.       Ваньинь цокнул языком и откинулся в кресле, тяжело вздыхая. Да, он скучал. Чертовски сильно скучал. Он уже ненавидел то, что отправил его, решив «дать им время». Он и не думал, что ему будет так сильно его не хватать. Конечно он скучал по нему, когда был в Шанхае, но тогда всё было более неопределенно, и они хотя бы переписывались, общались сообщениями, ещё как общались! А сейчас вообще сплошное затишье, ни сообщений, ни фото, ничего. И оно понятно, он же сам сказал, что им это время не нужно вообще, попробовать побыть друг без друга полностью. Но в такие моменты он уже злился на себя за это решение и злился на то, что злится. Как пацан малолетний ведёт себя и это его раздражает. Но он и правда скучал по Лань Сычжую, и особенно его отсутствие было заметно на работе.       Ваньинь, бывало, смотрит на угол дивана, где любит сидеть Сычжуй, опустив локоть на подлокотник и подперев кулаком подбородок. Иногда он по привычке обращается к Синчэню «А-Юань», спрашивая о чём-то. Или представляет ту или иную реакцию на происходящее в его жизни, на какие-то рабочие моменты, и первой мыслью в голове Ваньиня почему-то «надо бы Сычжую рассказать, пусть посмеется». Он смотрит на журнальный столик, на котором оставлен поднос с перекусом и ему не нравится видеть лишь одну порцию. Он вспоминает, как А-Юань вертел перед ним задницей, склонившись как раз-таки над этим столом. Каждый раз, когда ему приносят кофе с засахаренными лотосами, он вспоминает, как сидели здесь, в полумраке, освещенные лишь огнями с улицы, что пробирались через панорамные окна, и светом из ноутбука Ваньиня. Они соприкасались пальцами в одном блюдце, крошки сахара растирались между их пальцами, и от такого мимолетного касания Сычжуя вело нехило. Его просто крыло, точно безумного. Атмосфера такая интимная, в ней было намного больше личного, чем в сексе, потому что в их молчании, касаниях и взглядах было нечто больше. И Ваньинь не одергивал руку, он позволял себя касаться, было в тот вечер столько доверия, что Ваньинь даже заговорил о Цзинь Лине, разделив с Сычжуем радость по поводу успехов племянника. Ему не хочется много, ни поцелуев, которых хочется давно на самом деле, ни секса, который он себе представляет как подросток, ему хочется, чтобы Сычжуй просто пришёл, тихо выпил с ним кофе, неловко, но смело касаясь его пальцев, снова улыбнулся, так же, как и тогда — мягко, но игриво, сверкая лисьими глазами. И всё. Потому что Сычжуй умеет дарить спокойствие и умиротворение. Но они не виделись больше двух недель, и Цзян Ваньиню «Пристань Лотоса» кажется чертовски пустой без него. Парнишка, влюбленный, отчаянный и ебанутый, словно заразил его, занял мысли и застрял в его голове очень прочно.       Было проще, когда Цзян Чэн отгонял от себя мысли о нем, но сдавшись напору Сычжуя и дав себе шанс, понимая, что скоро этот юноша станет его, ему было труднее держать себя под контролем. Нетерпение — его враг. Он готов был сорваться и мчать в тот университет, лишь бы увидеть его хоть мельком, но это было бы глупо. Юань держится, и он сможет. Но факт остается фактом: Лань Сычжуй стал частью «Пристани», и без него здесь чертовски одиноко. И Цзян Ваньинь скучает сильнее, чем думал, что будет. Даже Цзинь Лин подозрительно косится на него, когда он спрашивает о том, как там А-Юань. Приходится выкручивается и спрашивать о другом придурке, но лишь от упоминания Лань Цзинъи, его племянник словно с цепи срывается, кричит, ворчит и уходит, хлопая дверью. Даже Фея недоумевает. Ваньинь пересматривает фото в их переписке, и видит иконку «в сети», знает, что Сычжуй в сети и теоретически может ему написать, но… не пишет. Конечно, Ваньинь же сам запретил! Чего он ждал, что негодник ослушается? Пф, вообще-то… было бы здорово, но Чэн сам понимает, что это говорит его импульсивность, а потакать желаниям не стоит.       Всё же, до того, как Ваньинь позволил себе принять симпатию к парню и решиться на то, чтобы дать им шанс, было проще. Потому что тогда он отмахивался от этого притяжения, страсти и влечения, он отмахивался от чувств, не придавая им значения, но с тех пор, как он оказался готов их принять, они, казалось, хлынули с новой силой и накрыли его. Он не знал, что с этим делать, потому что никогда такого не чувствовал. Но ему это почему-то нравится, в какой-то странной мазохистской степени. Ваньинь даже усмехнулся, когда понял, что ему это и правда нравится. Он чертов мазохист, потому что ему нравятся эти душевные волнения, и предвкушение встречи с Сычжуем, его реакции на то, что он сможет получить внимание Чэна, и всё, чего хотел, но не мог получить, его реакция, его взгляд, выражение лица… Предвкушение будоражит кровь, он чувствует давно забытый азарт и удовольствие, хотя это всего лишь мысли о предстоящем. Ваньинь знает, что в реальности будет сложнее, чем в мыслях, но намного прекраснее, потому что Сычжуй будет не эфемерный, его нахальная улыбка, смелые касания и выдающий его предательский румянец… Всё это стоит всех последствий и риска, всё это стоит времени ожидания, терзаний, и злости от нетерпения. И если ему сейчас так сложно, то какого было Лань Юаню все эти годы? Его умный, смелый, терпеливый мальчик… Он восхитителен, и чем больше Ваньинь это понимает, тем больше желает его.       — Фу, — Синчэнь насмешливо улыбается, — у тебя отвратительное лицо, Ваньинь. Ты выглядишь точно маньяк, убери этот хищный оскал.       — Я в предвкушении, — хмыкает Ваньинь, подпирая ладонями голову и расслабляясь в удобном кресле.       — Мне уже жаль Сычжуя, бедный парень даже не знает, что его ждет.       — О, поверь мне, этот парень прекрасно знает, что его ждет, он именно этого и добивался.       Ему чертовски льстит то, что никто так не знает этого негодника, как знает его он. Только он знает о том, что скрывается под его ангельской улыбкой и озорными глазами, лишь он знает, какой огонь и какую страсть скрывают эти глаза и улыбка, он знает сколько в мальчишке пылкости, свойственной его возрасту. Ваньинь желает оставить это в секрете для других, но раскрыть полностью для себя, узнать, попробовать, позволить А-Юаню открыться, или лучше, раскрыть его самому. Всё то, чего хотел Сычжуй, всё то, что может дать Цзян Чэн, и наоборот, и вся эта юношеская пылкость, вся эта страсть — всё это лишь между ними, их собственный мир, которого у Цзян Чэна никогда не было, ничего лично для себя, и тут Лань Сычжуй, полностью его, и все те чувства, которые он вызывает в Ваньине, можно взвалить на него, потому что это то, чего оба желают. И этот маленький мирок можно разделить лишь на двоих… Ваньинь сейчас думает, что глупо было столько колебаться, но в то же время понимает, что в нём всё равно есть червячок сомнения даже сейчас — это его совесть и рациональность. Но сейчас это всё можно послать к чёрту.       Он поправляет манжеты рубашки — той самой, в которую тогда уткнулся Сычжуй, которую испачкал слезами и соплями — пьяный глупый негодник. Та самая рубашка, за ткань которой Сычжуй тогда цеплялся так отчаянно, сжимая в руках, не желая отпускать, лишь притягивать его ближе, чтобы почувствовать всем телом. Такой нуждающийся в нём, такой отчаянный, и даже тогда желанный. Смелый и одновременно робкий, этот парень… Ваньинь помнит его глаза, свирепые, когда он отшил заигрывающего с ним придурка, и томный, когда он хотел Ваньиня, умолял взглядом о поцелуе, но едва не взорвался от чувств от простых объятий. Он так в нём нуждается… Ваньиню кружило голову от того, что кто-то может желать его настолько сильно. И ведь Сычжуй ни разу не думал уступать, он настолько сильно уверен в силе своих чувств, что это следом давало и уверенность в том, что они с Ваньинем всё же будут вместе. Преданность собственным чувствам, их сила, упрямство и бесконечные вера и надежда. Этот Лань Сычжуй… Где ещё найти такого идиота? Ваньинь раньше таких не встречал, и никто так не будоражил его кровь как этот маленький негодник. Ему нравится. Чертовски нравится.       — Ваньинь, — Синчэнь тяжело вздохнул, — прекрати о нём думать. Рожа в этот момент пугающая, на Сюэ Яна похож.       — Фу, бля, возьми свои слова обратно!       — И не подумаю. Кстати, работники готовы браться за твой кабинет, когда лучше приступать? Может, сегодня? Как раз быстрее закончат.       — Ага, сейчас, чтобы мне тут по башке стучали, она же у меня недостаточно болит. Послезавтра пусть приступают, за субботу и воскресенье справятся, а в мои рабочие дни не надо мне мозг сверлить, — Ваньинь откинулся на спинку стула, — пускай быстрее делают ремонт и пиздуют отсюда.       Синчэнь молча наблюдал за резкой переменой настроения Ваньиня. Хуайсан тоже был странно подавлен, и он больше не норовил при каждом удобном случае прийти к Чэну, а когда и хотел, Ваньинь сказал разбираться самому и ни под каким предлогом не впускать его к нему. Соответственно, дважды два сложить не трудно.       — Слушай, вы с Хуайсаном…       — Нет. Я уже сказал, что не хочу это обсуждать. Эта тема закрыта, Сяо Синчэнь. Понятно?       — Конечно, — он примирительно улыбнулся. — Но если что - твой друг всегда тут.       — Разумеется, тут, — хмыкнул Ваньинь. — Ты же моя правая рука, куда ты денешься от меня. Синчэнь улыбнулся ему, а затем прикусил губу, резко замявшись. Ваньинь точно кот приоткрыл глаз, наблюдая за мнущимся Синчэнем. Таким его редко можно увидеть, но это было забавно, честно говоря. Ваньинь закатил глаза, оперся кулаками о стол и посмотрел на него самым усталым взглядом. Ему сейчас точно не до загадок.       — Говори уже, хватит яйца теребить.       — Я хотел спросить, или, вернее, предложить, но не знаю, насколько это будет уместно, учитывая внезапное возвращение Вэй Усяня…       — А при чём тут Вэй Усянь?       — Я хотел предложить снова… Договорить он так и не успел, как нему вошёл, даже точнее, ворвался Цзинь Лин, в белом пальто нараспашку и в пёстром жёлтом худи. Хвост растрёпанный, лицо красное.       — Дядя, убери эту сумасшедшую, я же сказал ей, что не хочу больше есть, — он стремительно приблизился к креслу Ваньиня, а за ним следом вошла Иньчжу с подносом. — Дядь, убери её.       — Но в детстве ты очень любил апельсиновые и лимонные пирожные, госпожа По специально для тебя их сделала, едва узнав, что ты снова тут, порадуй её, мелкий негодник.       — В меня больше двух не влезет, я уже и так достаточно съел… Умоляю, дядя, я обещаю сам гулять с Феей по утрам целую неделю, только убери от меня эту сумасшедшую с подносом.       — Так ты говоришь о той, кто о тебе заботилась? Говнюк, ты на моих коленях сидел, когда ужинал, я тебе волосы заплетала, а ты так обо мне? Иди сюда…       — Дядя! Ваньинь вздохнул и прикрыл глаза, пытаясь провалиться прямо сейчас и попасть на какой-то необитаемый остров, желательно с Сычжуем. Но он в суровой реальности, к сожалению, поэтому лишь хлопает ладонью по столу, от чего Иньчжу и Цзинь Лин замирают на месте.       — Передай госпоже По нашу признательность, поднос оставь и иди занимайся своими делами, — женщина кивнула и вышла, тогда Ваньинь повернулся к племяннику, — ты какого хрена здесь делаешь?       — Как какого? Ты что, забыл? Ты же обещал сегодня пойти со мной в университет на день открытых дверей.       Блять. Трижды блять. Да, он забыл. Обычно Сычжуй ему по десять раз напоминал о таких мелочах, а Синчэнь об этом ему не сказал, ибо сам не знал даже, Ваньинь забыл ему сообщить. Ну замечательно просто.       Стоп. Университет. Тот самый, в котором учится Сычжуй, тот же корпус и этаж, тот же факультет. Есть шанс, что он его увидит? Хотя бы мельком?       «Ебать, как малолетка себя веду. Хватит уже этой хуйни» Ваньиню не нравится его реакция, это уже чересчур. Он снова поправляет манжеты на рубашке и       натягивает пиджак.       — А что, сам никак, всё ещё за дядиными штанами прячешься?       Цзинь Лин что-то проворчал и фыркнул, скрестив руки на груди и нахмурив брови. Ебать, ну точно скопировали его восемнадцатилетнего, даже рожа такая же кислая. Но он прекрасно знает, какие на самом деле чувства скрываются за недовольным лицом и как сильно Цзинь Лин переживает, как волнуется, какой это важный и ответственный для него шаг, и, конечно же, ему нужна поддержка. Ему было проще, с ним тогда был Вэй Усянь, они этот путь начали вместе, поддерживая друг друга, а Цзинь Лин со своим нахальным болтливым другом, похоже, разосрались, так что, сейчас ему нужен кто-то рядом, и Цзян Чэн — его единственная поддержка сейчас. Но ведь мог попросить Сычжуя показать там всё, и… Да, потом он вспоминает, что связывался с преподавателем, который приглашал его на день открытых дверей как опекуна будущего абитуриента. Точно, там же будут родители. Не все, но будут, а это важно для Цзинь Лина, который всегда пытается доказать, что он ничем не хуже других лишь из-за того, что у него неполная семья. Точно, теперь всё понятнее. Ваньинь опускает ладонь на макушку Цзинь Лина, который скоро догонит его в росте, треплет каштановые волосы и кивает головой в сторону выхода.       — Пойдём, — Ваньинь набрасывает своё зимнее пальто, — Синчэнь, если это не срочно, давай потом обсудим, сейчас не время, как видишь.       — Да, поговорим завтра, — Синчэнь улыбается, — это не так срочно. Удачи, Цзинь Жулань.       — А обязательно так официально? — Цзинь Лин закатывает глаза, слегка краснея скулами. — Спасибо. Донгмэй передавайте «привет».       — Обязательно.       Да, Цзинь Лин приходил, когда приводили Донгмэй, так они и познакомились. Ваньинь не видел, чтобы А-Лин сильно взаимодействовал с детьми, но их с Донгмэй было не оторвать друг от друга. Малышка не просто не боялась и вела себя спокойно, ей нравилось быть на руках А-Лина, она даже пыталась что-то ему рассказать, будучи более разговорчивой чем обычно, и это было… «мило» слишком мало для этого, для Ваньинья это было чем-то более глубоким, чем просто умиление. Когда-то он в этом же возрасте держал на руках двухлетнего Цзинь Лина, тогда всё было просто, и всё что его волновало — хорошая учеба в универе, и место любимого дяди для племянника. Лин сейчас так же играет с девочкой, которой Цзян Чэн по какой-то причине дорожит, с дочкой его лучших друзей. Время идёт совершенно незаметно. Он помнит, как всего неделю назад Сун Лань с Синчэнем приезжали в гости, и с какой осторожностью девочка подходила к Фее, как собака, будучи умнее многих людей, осторожно относилась к девочке, стояла неподвижно пока та не привыкла к ней, начав смело гладить шерсть. То, как Донгмэй гладила Фею, и уснула прямо на ней, лежа на мягком ковре у дивана, вызвало столько теплых воспоминаний. Цзинь Лин заботливо укрыл девочку пледом, как Ваньинь когда-то укрывал его самого. Цзинь Лин был бы хорошим старшим братом, когда-то он будет замечательным отцом.

***

      Он старался делать вид, что не замечает подозрительного взгляда Цзинь Лина, но получалось скудно. Ну да, в университете он вел себя более чем странно, постоянно засматривался на проходящих мимо студентов, ища знакомое лицо, даже в аудитории вертел головой, словно среди этих людей можно найти Лань Сычжуя. Цзинь Лин пару раз спрашивал его, что происходит, но Ваньинь лишь отмазывался. Теперь они едут домой и Цзинь Лин всё ещё странно косится на него, Ваньинь закатывает глаза, не выдерживая.       — Ну чего?       — Ты странный.       — Просто воспоминания нахлынули.       — Какие ещё?       — Я вообще-то тоже здесь учился, — Цзинь Лин хлопает себя по лбу, шипя под нос «точно». — Вот и вспомнил студенческие времена. Тот же факультет, хотя изменился, улучшили, ремонт сделали, да и многих преподавателей заменили. Когда я учился, таких молодых профессоров не было. Да и аудитории более модернизированы. Факультет расцвел.       — А те, кто к тебе подходили?       — Мои старые преподаватели. Помнят ещё меня и Усяня, надеются, что ты будешь таким же умным, но не таким же заёбистым.       — Пусть надеются, — усмехнулся Цзинь Лин и схлопотал подзатыльник. — Ай! Да шучу.       Некоторое время они ехали в тишине, но взгляд Жуланя был слишком задумчивым, тот безотрывно смотрел в окно, жевал нижнюю губу и постукивал пальцами по дергающемуся колену.       — Волнуешься?       — Немного… Не по себе.       — В смысле страшно?       — Ничего не страшно, просто немного… Ссыкотно.       — А это не одно и тоже? — усмехнулся Ваньинь, снисходительно глядя на зардевшегося племянника. Ну как же, скажи ему, что он чего-то боится, так он в горло вцепится.       — Нет, не одно!       — Знаешь, ещё одна важная часть взросления — умение признавать. Признавать собственные ошибки, собственные чувства и эмоции, особенно, если это очевидно. Признавать хотя бы для себя, не обязательно перед кем-то. Но я тебе не чужой, и мне можешь сказать, как есть, совет вряд ли дам, но от собственного опыта что-то подкину.       — И когда ты научился признавать очевидное? — это был искренний вопрос, но ему казалось, что он слышит издёвку. Естественно, он признавал, но не принимал и отмахивался, и, по итогу, получил лавину чувств, скопившихся за то время, пока он это «очевидное» игнорировал.       — Позже, чем хотелось бы. К сожалению.       — Немного страшно, — произнёс он спустя минуты три молчания. — Теперь я ближе к той ответственности, и… Уже нет той безнаказанности, потому что, окончательно вырастая, я сам отвечаю за свои поступки и… Стрёмно ошибиться.       — Это нормально. Страх ошибок, неверных выборов, не тех целей… В этом возрасте это нормально, ты только встаешь на свою жизненную тропу самостоятельно, и мы с Усянем тоже боялись в своё время. Всё ли делаем мы правильно, этого ли мы хотим от жизни, а что, если мы поймём, что проебались и так далее, все эти вопросы будут и дальше, затем их станет меньше, ты будешь думать, что нашёл свою цель, путь, у тебя всё распланировано. Но затем, когда будет последний год обучения, ты больше не будешь студентом, и тебя ждёт более важное дело — взрослая самостоятельная жизнь, работа, «Ланьнин», ты снова поймёшь, что не знаешь, что произойдёт потом, снова будет страшно. Потому что неизвестность пугает, но она будет с тобой очень часто, особенно накануне больших перемен. Просто… Будь уверен в том, что ты делаешь, и все твои ошибки — это лишь ступени, по которым ты поднимаешься выше с опытом, с уроками, которые извлек, и не поддавайся страху. Планируй, но будь готов, что всё может пойти не по плану, контролируй — но не увлекайся, иногда позволяй себе плыть по течению и не думай о будущем слишком много, не зацикливайся на том, что будет дальше — иногда надо просто жить и наслаждаться происходящим здесь и сейчас. У меня, к сожалению, не было такой возможности, но то короткое время, когда я мог себе это позволить — это было лучшее время. Так что, воспринимай это не только как ещё один шаг в будущее, во взрослую жизнь с кучей ответственности, наслаждайся юностью. Жизнь не состоит лишь из трудностей и ответственности, или развлечений и отдыха, всего должно быть поровну, а совмещать ты всё это научишься, если не будешь пытаться тянуть лишь одну сторону. К тому же, я всегда за твоей спиной, и если ты споткнешься, я тебя поддержу и поймаю. Ты не один, А-Лин, даже если именно так тебе будет казаться, это не так. Запомни это хорошенько. И если тебе с любой херней надо будет кому-то прийти, хоть злобный препод, хоть моральная усталость, хоть чирей на жопе — я рядом.       Цзинь Лин хотел что-то сказать, но ком в горле ясно дал понять, что попытка будет обречена на слезливый провал, так что он молча кивнул. И тем не менее, от монолога стало проще. Хотя, дядя и правда странный — он никогда так много не говорит, тем более, когда дело касается подобных вещей. Чувства, советы… он не красноречив и скуп на подобные слова, хотя Цзинь Лин всегда был исключением. Но, похоже, не только у Цзинь Лина в жизни перемены. Об этом он конечно промолчал, и со спокойной улыбкой вернул свой взгляд в окно, вскоре задремав в дядиной машине, убаюканный ездой, светом фонарей и приятным запахом салона.

***

      Ваньинь отложил папку, которую Сяо Синчэнь педантично защёлкнул, поправил в ней файлики и поставил в стопочку, конечно же, в алфавитном порядке. Ваньинь сел на диван за журнальный столик, Синчэнь налил чай, запрещая подавать Цзян Чэну кофе, ведь тот в последнее время и так сам не свой, но кто бы говорил. Можно было, конечно, спуститься в ресторан и пообедать, но Чэну сейчас не хотелось шума толпы, так что они с Синчэнем попросили себе две острых лапши с морепродуктами, и чай с мятным печеньем. Он не ел с самого утра, не успел позавтракать, ибо проспал, ночь какая-то тяжелая была. Благо, в отличие от вчерашнего дня, сегодня Синчэнь не испортил ему аппетит, более того, сегодня он был спокойный и адекватный, а значит, нашёл подарок для своего ненаглядного. Ваньинь не спрашивал, ибо знает, что потом его не заткнуть, Синчэнь начнет исполнять оды о том, как тяжело было выбрать, найти, купить что-то достойное его Сун Ланя. Тот же вообще с подарком не думал, купил пару дней назад и запрятал надежно. Практичность Цзычэня ему импонировала, Синчэнь же в эти дни с ума сходил, но вот, вернулся к своему обычному настроению, снова белый и пушистый. Наевшись вдоволь, Ваньинь закинул ноги на диван, держа в руках чашку с чаем. Именно эти моменты он любил больше всего. Вспоминалось время, как он приходил сюда к родителям, и они все вместе садились пить чай с засахаренными лотосами, матушка их обожала, хотя и была равнодушной к прочим сладостям.       — Мы вчера так и не поговорили, нас перебил Цзинь Лин.       — Ах, да. Так что ты хотел?       — Мы же частенько на Новый Год собираемся у тебя, вот, хотел узнать, нет ли никаких планов у тебя, может, мы отпразднуем вместе снова.       — О, да без проблем, я «за». Хотя, я думал, что в этот раз вы захотите провести этот праздник втроём, в конце концов, в этот раз вас двое, может, вы захотите провести этот праздник семьей.       — Хочу, чтобы Донгмэй запомнила свой первый Новый Год с нами, как праздник с дружеской и тёплой атмосферой, пусть поиграет с Феей, повеселится, её любимый дядя Чэн наверняка что-то вкусное приготовит.       О, он понимает, когда-то он так же звал друзей к себе, лишь бы Цзинь Лину не было одиноко с ним, и Синчэнь создавал праздничную атмосферу, иногда даже Иньчжу с Цзиньчжу приходили, заваливая того горой подарков, из строгих дам, превращаясь в милых тётушек. Да и они его друзья, хотелось провести этот день с кем-то, кто тебе дорог и кому дорог ты. В общем, он делал так с Цзинь Лином, и понимает, что Синчэнь пытается создать для девочки ощущение праздника и веселья.       — А, класс, так вот в чём всё дело, — усмехнулся Цзян Чэн, — используешь меня, лишь бы не готовить ничего? Подло и хитро, Синчэнь. На самом деле, идея хорошая, мои двери всегда открыты для вас. К тому же, собираться по каким-то праздникам вместе стало уже некой традицией. Я удивлен, что ты вообще спрашиваешь разрешение.       — Ну, некоторые праздники ты проводил с Вэй Усянем, возможно, этот новый год вы решили провести вместе, в конце концов, вы наконец-то помирились.       Цзян Чэн замолчал. На самом деле Вэй Усянь не спрашивал в лоб, но намекал на это. Спрашивал о планах на новый год, вспоминал о том, как они праздновали вместе, и какие крутые свитера им вязала сестра, о том, как хорошо было бы отметить этот день вместе. Цзян Чэн уже однажды слышал этот намёк, он на некоторые праздники приходил, но уходил уже спустя часа три-четыре. Усяня было слишком много, прямо как в старые времена, и это было тяжело для Ваньиня. Слишком тяжело. Ещё и тот проклятый галстук от Сычжуя, он вспомнил об этом спустя хуй пойми сколько времени, а ведь это первый его подарок Цзян Чэну. Но они никогда ещё не праздновали вместе что-то по-настоящему важное, не просто посидеть молча с хмурым лицом от силы пару часов и сбежать, а именно отпраздновать. На самом деле, Ваньинь не знает, хочет ли он проводить этот день с Вэй Усянем. Ехать к нему домой, или ещё сложнее — он приедет к нему домой. Зайдет в ту комнату, где когда-то жил, или возможно останется в ней с ночевкой, но уже со своим мужем… Это слишком… Странно. Очень странно. Они помирились, но Цзян Чэн не знает, готов ли он праздновать с ним этот день, встречать Новый Год, прямо как в те времена, когда они были семьёй. Да, они простили друг друга, дело не в этом, а в том, что принятие всё равно приходит постепенно, и предаваться прошлому сложно, а обойти это никак. В общем, Цзян Чэн запутался.       А ещё был Сычжуй. Лань Сычжуй, сын Усяня, который будет сидеть за тем столом, за которым недавно Ваньинь обещал ему поговорить на Новый Год. Как раз в тот день… Ваньинь знал, что этот придурок ждать не будет, захочет ответ сразу. И у Ваньиня не будет выбора, кроме как дать его, но… прямо там, когда Усянь и Ванцзи будут где-то недалеко. Блять, это неправильно и странно, это должно быть лишь между ним и Сычжуем. Он понимал, что сообщением не скажешь об этом, им нужен именно разговор. Живой человеческий разговор лицом к лицу, и он думал встретиться с ним утром или днем, но в ту же ночь… А, впрочем, было в этом что-то символическое, чтобы проводить старый год как Цзян Чэн и Лань Сычжуй — начальник и работник, в какой-то степени родственники, а в новый год войти как… нет, они точно не пара, и пока ею не будут, но они будут просто «вместе». И именно в Новый Год они могли бы войти вместе, встретить его вместе, и если всё будет неплохо, кто знает, может и этот год они проведут вместе.       И всё же, не та обстановка. Он клялся, что Усяню нет места в его доме, но он нуждался в своём брате, он хотел ненавидеть его, но он любил его, он говорил себе, что не хочет его видеть, но ему нужны их братские разговоры, объятия, понимание. Он внушал себе, что Вэй Усянь ему не нужен, но правда в том, что они оба нужны друг другу. Он хотел и не хотел встречать с ним этот праздник, он не был уверен, хочет ли его за праздничным столом, он не уверен готов ли впустить его в свою жизнь так близко, но чёрт возьми, он хотел этого! Хотел, но чёртов страх не давал возможности, потому что он и правда помнит, как было когда-то, их первый праздник в этой квартире, когда ещё были живы родители, которые подарили это жилье, когда А-Лин ещё сидел на коленках сестры и открывал рот, чтобы Цзысюань засунул ему кусочек еды в рот, он… не хочет возвращаться в прошлое, он хочет идти дальше. Но у него есть уже привычные устои, Сун Лань с Сяо Синчэнем за их столом, подколы в сторону Цзинь Лина, который тихонько подкармливает Фею под столом, наблюдение за фейерверком, а теперь появилась и малышка Донгмэй. Всё это — уже устоявшаяся жизнь Ваньиня, без Усяня, и ему страшно пускать человека из старой жизни в эту новую, где всё хорошо. Страх вроде необоснованный, а вроде Ваньинь его прекрасно понимает. Даже если ты простил человека, если помирился с ним, и если любишь его, всё равно страшно пускать его в свой новый мир, который построил с таким трудом. И Цзян Чэну не стыдно признавать, что он запутался в собственных чувствах, и понимает лишь волнение и страх, которые порождают нежелание. Нежелание подпускать человека, который вызывает эти чувства. Но также было и с Сычжуем, этот страх нового, непонятного, противоречившего чему-то уже устоявшемуся. Надежность против риска. Он не знает, чего хочет, он чертовски запутался, и это бесит больше всего — очередная потеря контроля.       Так что, пока Усянь намекает, он притворяется идиотом.       — С Усянем, или без, вы с Сун Ланем мои ближайшие друзья, и это неизменно, как и то, что я всегда вам рад. Особенно я рад Донгмэй, так что даже и не думай отговаривать меня от подарков, она должна получить самое лучшее от меня. В конце концов, — Ваньинь самодовольно усмехнулся, — я её любимый дядя.       Синчэнь закатил глаза. Да, с тех пор как Донгмэй назвала его дядей, у Цзян Чэна словно сдвиг по фазе случился, выглядит так, словно она сказала, что любит его больше всех на свете. Синчэнь только рад этой привязанности, Ваньинь любит детей, и хорошо, что девочка с ним ладит, у неё будет дядя, который её балует, но у Цзян Чэна за время воспитания племянника точно выработался комплекс дяди. Это уже не говоря о том, что он и правда её баловал, даже Цзинь Лину он не потакал так сильно.       — Как скажешь, «любимый дядя». Значит, собираемся у тебя?       — Да, только, пожалуйста, давай в этот раз без твоей мясной запеканки.       — Эй, это моё лучшее блюдо!

***

      Сычжуй скучал. Он чертовски сильно скучал. Впрочем, это было предсказуемо, его ломало точно наркомана, который нуждался в очередной дозе наркотика, это хуже, чем тогда, когда Ваньинь уехал в Шанхай, потому что он находится в предвкушении, потому что он дал им время и скоро даст ему ответ. Просто вот-вот он может получить всё, чего так сильно жаждал, так что, он не только скучает, он нервничает, весь на взводе, и, тем не менее, он готов ждать. Сычжуй ждал слишком долго, так что это мизерное время — ничего, по сравнению с тем, через что он уже прошел. Осталась самая малость, и он получит того, за кого так долго боролся — Цзян Ваньиня. Да, взаимности ему ещё добиваться и добиваться, он понимает, что симпатии и страсти мало, но с этого всё и начнется, а в том, что Ваньинь откроет ему своё сердце и влюбится в него — он не сомневался, потому что раз Цзян Ваньинь уже дал хоть какую-то надежду, значит, стены его рухнули, главное — это осторожно идти вперед, не напирать, но и не сдавать назад ни в коем случае. Ваньинь должен быть уверен в Сычжуе до конца. Он всей душой ждет грёбаного Нового Года как никогда. И всё же, в сердце скрипит, ему тяжело, его тянет в Пристань, тянет к Цзян Чэну. Ожидание — мука.       — Эй, ты меня слушаешь вообще? — Цзинъи пощёлкал пальцами перед лицом Сычжуя.       — М-м, прости, задумался. Так что ты решил? Ты вообще хоть что-то предпринимал с тех пор? Больше двух недель прошло, как вы поговорили с ним на его день рождения. Что-то между вами изменилось?       Цзинъи сначала набрал воздуха, чтобы что-то сказать, а затем поджал губы и повернулся в сторону.       — Слушай, мы можем поговорить где-то не на территории университета? Я и так с уроков сбежал подальше от шума, а здесь куча людей, мне надо проветрить башку.       — Пошли к стадионам, там обычно тише. У меня сейчас окно, а потом две пары ещё, я не могу уйти, прости, Цзинъи.       Тот в задумчивости ничего не ответил, лишь кивнул, раздражённо пнул камень и продолжал меланхолично его пинать всю дорогу до скамеек у стадиона, уставившись себе под ноги. Когда они, наконец-то, сели, тот его не торопил, лишь сильнее кутался в ворот куртки. Редкие снежинки попадали на свитер Цзинъи, который даже не застегнул свой синий пуховик, и холода почти не чувствовал.       — Я его избегал всё это время.       — Ты что?       — Ты, блять, слышал! — огрызнулся Цзинъи.       — Ты придурок?       Цзинъи на это лишь поморщился и посмотрел в сторону, шмыгнув носом. Сычжуй всё ещё требовательно смотрел на него, Цзинъи жопой чуял, что тот хочет хорошенько ему врезать, да он бы и сам себе въехал, но что ему сказать? Он просто…       — Запутался. Я запутался, ясно тебе?       — Мне нихуя не ясно, объясни, какого хрена ты избегаешь Цзинь Лина, если мы уже прояснили, что он тебе нравится?       — С того что пояснить, понять и принять — три разные вещи, окей?       Да, ему пояснили, осознание накрыло разом за один вечер, а затем влияло на мозг медленно, в течение нескольких дней. Ему нужно было время, чтобы понять, что ему нравится Цзинь Лин, и всегда нравился, и это видели все, даже сам Цзинь Лин, только он не придавал особого значения. Его почему-то эта хуйня шокировала, но принятие своей симпатии вводило его в ступор. Он не знал, что с этим делать, вообще. Должен ли он предложить теперь ему встречаться? Сама мысль о том, чтобы встречаться с Цзинь Лином казалась… странной. Он не уверен, был ли готов к этому, Цзинь Лин для него был другом и предметом симпатии одновременно. Он просто запутался, на него это вывалили неожиданно, словно по голове ударили. Одно дело быть пьяным и на эмоциях, а другое… Пересекаться в школе и видеть взгляд Цзинь Лина, который будто чего-то от него ожидает, это было… тяжело. Он не понимал, чего от него хотят, чего Цзинь Лин ожидает и что ему следовало сделать. Сначала нужно было разобраться в том, чего он хочет, потому что пока что он понимал, что он не хочет терять Цзинь Лина. Ни как друга, ни как… парня, который ему нравится. В общем, он пересел от него, в столовках садился дальше, и в коридорах он отводил взгляд от разочарованного Цзинь Лина.       На следующую неделю Цзинь Лин начал избегать его сам, смотрел на него с презрением, будто тот последняя мразь, и это не просто злило или задевало, это ранило. Ведь он тоже нравился Цзинь Лину. И когда он устал от этого бессмысленного игнорирования, он скучал по Цзинь Лину, и им нужно было поговорить. Но когда Цзинь Лин встал перед ним, сложив руки на груди и вопросительно вскинув бровь, словно ожидая чего от него хотят, Цзинъи растерялся и не смог произнести ни слова. Потому что именно в тот момент начало приходить осознание. До этого он словно был в полузастывшем состоянии, словно какое-то желе, слегка заторможенный. Он понимал свои чувства, но не мог пропустить их через себя, прочувствовать, словно, с тех пор как алкоголь и очарование той ночи развеялись, он перебывал в состоянии длительного шока и непонимания. Он знал, что ему нравится Цзинь Лин и понимал это. Но только спустя две недели, смотря в свирепые от злости глаза, он не только знал и понимал это, он наконец почувствовал. Он чувствовал, что ему нравится Цзинь Лин. То, как он скрещивает руки на груди и хмурит свои очаровательные брови, копируя дядю, то, как топает ножкой деловито, точно избалованная девица. То, как морщит нос, точно кот, на которого капнула вода. То, как поправляет свой конский хвост, перебрасывая красивые густые волосы с плеч на изящную спину. Его жесты, привычки, движения, мимика, все ёбаные мелочи, которые он подмечал в течение всех этих лет, всё то, что ему нравилось, всё то, что резко начало вызывать непонятные чувства. Ещё с того самого момента, когда его волновало, как Цзинь Лин отнесётся к тому, что он гей, как он вообще относится к этому, как его волновала реакция на его парней и девушек — подсознательно он старался вызвать ревность. Всё это он понял той ночью, всё это застыло из-за банального страха, ведь он тупил так долго, и боялся потерять Цзинь Лина как друга, даже если его хотелось, как парня, он боялся, что это что-то изменит, но он хотел большего. И чувства накрыли разом, причем так сильно, что он просто запнулся, не зная, что сказать, но Цзинь Лин воспринял это по-своему, развернулся и ушёл.       А затем он увидел его вчера с какой-то девушкой. И там уже не ситуация с Яо, там не было публики, не было для кого устраивать концерт. Цзинь Лин был абсолютно искренен, веселился с ней, фоткал её с Феей, которая ласкалась к девушке и терлась о её ноги. Он купил ей горячий кофе, даже дал свой желтый шарф, заботливо укутал, покраснев при этом. В Цзинъи взыграла чудовищная ревность, и на этот раз хуже, чем было с Мэн Яо, потому что эта ревность теперь была осознанной. То есть сначала он рассказал ему о чувствах, а затем, не дождавшись пока он всё переварит и решит, что со всем этим делать, сразу нашёл новую забаву. Они сегодня пытались поговорить об этом утром, но Цзинь Лин просто говорил на языке фактов, выпалив в лоб об игноре, сразу же после откровенного разговора, о том, что Цзинъи сам не знает, чего хочет, и что в нём говорит собственник, потому что он на него не смотрел до того, пока на него не обратил внимания кто-то ещё, и что он грёбанный эгоистичный ребенок. А затем толкнул его, плюнув в лицо: «В себе разберись сначала, тогда и поговорим». Он разобрался, просто начал не с того, и вместо объяснения о том, что долго тупил, извинения и нормального признания, сразу начал с претензий и сцен ревности. С гордым и ранимым Цзинь Лином так нельзя, задевать его гордость и доёбываться, если ты сам облажался — глупее ничего быть не может, но и Цзинъи умом не отличается, особенно, когда действует на эмоциях, так что этого следовало ожидать. В общем, его послали, он психанул и пришёл к Сычжую.       — Пиздец, — произнёс Сычжуй, выслушав эту душевную какофонию.       — Охуенный ответ, спасибо.       — А что ты хочешь, чтобы я сказал? Мы с тобой поговорили, и ты вроде как нормально всё понял, а тут оказывается, что ты две недели был в шоке и загонялся, вместо того, чтобы поговорить об этом с Цзинь Лином. Ты ёбаная собака на сене, почему тебе нужно понять, как он для тебя ценен, только когда на него обращают внимание другие?       — Так получилось! И я до этого на него смотрел, просто я не понимал, почему срывался и почему бесился, откуда я знал, что ревную? Мне надо было проветрить мозги, не каждый день понимаешь, что влюблён в своего друга!       Они молча отвернулись друг от друга, смотря на заснеженный бордюр и покрытую инеем декоративную траву. Сычжую было проще, и не потому что он не был идиотом в отличии от Цзинъи, он сразу понял, что влюбился, его предмет восхищения не был его другом, хотя лучше бы он был другом, тогда так долго мучиться не пришлось бы. Цзинъи бывает редкостным идиотом, когда дело заходит до чувств, а ведь у них эта хуйня лет с пятнадцати, если не раньше, и Сычжуй с этим всем мучился, и они даже не осознавали, как ревновали друг друга, как злились, сорились, но дорожили как могли всем, что касается их. Они не видели очевидного, и Сычжуй ждал, когда до них дойдет. Кто бы подумал, что Цзинь Лин будет более смелым.       — Я даже не знаю, стоит ли такой идиот его.       — Конечно нет, — честно признался Цзинъи, — эта юная госпожа… А-Лин, он… правда достоин лучшего. Но ему нравлюсь я, так что, наверное, всё не так хреново. Может, я могу стать ничем не хуже и приблизиться хотя бы чуть-чуть к кому-то достойному его. Он… Выводит меня, блять, каждую минуту, иногда мне хочется задушить его, но он мне так сильно нравится, и максимум, что я могу, это обнять его так сильно, что он завизжит как поросёнок. Блять, я две недели как под наркозом ходил, а стоило ему выругаться мне в лицо, как меня отпустило. Ссыкотно было, что это пропадёт, знаешь… Ну, наши споры и вся эта хуйня, что он мне нравится, но мы же не изменились, так что… Всё останется как есть, правда?       — Будет лучше, если вы оба этого хотите. Быть в паре, это же не только про секс, свидания и отношения, вы останетесь друзьями, но теперь всё будет… Глубже.       — Но теперь мне страшно. Я не боялся потерять Цзинь Лина как друга, потому что знал, что мы в любом случае помиримся, но теперь всё иначе, и мне… ссыкотно. Блять, как я мог не осознавать всего этого. Во мне столько всего, Сычжуй. Меня накрыло так резко… Я хотел, чтобы это всё было постепенно, чтобы осознание медленно приходило, а меня просто накрыла ебучая волна, и меня распирает от всего этого. Я хочу рассказать об этом Цзинь Лину, он бы, блять, радовался от того, как меня распирает из-за него. Это так странно, словно у меня паника, но в приятном смысле. Типа как…       — Предвкушение. Или как перед выходом на сцену, как будто ты в шаге от чего-то важного.       — Именно! Как ты терпел это столько времени, ещё и один? Это же ебануться можно.       Сычжуй лишь пожал плечами, усмехнувшись. Потому что он вообще-то ебанулся. В край ебанулся, и ему это нравится. И Цзян Чэну он нравится, он знает, он видел это, чувствовал, и совсем скоро… Блять, едва он допускает мысль о том, что уже скоро Ваньинь будет его, у него по позвоночнику пробегает холодок, и стискивает в груди. Скорее бы.       — Поговори с Цзинь Лином и объясни ему всё нормально человеческим языком. И, пожалуйста, не спорь с ним, даже если ты объективно прав — ты не прав, если он говорит, что ты идиот — соглашайся, и даже если он будет оскорблять тебя последними словами, едва не доходя до рукоприкладства — ради бога, закрой ебальник и кивни. Согласись на всё, хорошо? А затем, когда он успокоится и выдохнется, продолжи своё объяснение, закончив красноречивым признанием, хорошо?       — Да. Я прямо сейчас к нему пойду. Лань Цзинъи вообще-то летел на всех парах, спешил к Цзинь Лину, потому что надо поговорить сейчас. Он же знает, что этот придурок надумает себе что-то, накрутит себя, как обычно, и будет тихонько сидеть и дуться. В общем, он уже подлетал к воротам школы, как заметил Цзинь Лина, идущего с той девушкой. Лань помахал ему, но Цзинь Лин лишь фыркнул и перешёл дорогу. Неугомонный Цзинъи помчался за ним, потому что «ну уж нет, так просто ты не уйдешь», но он не будет собой, если ему повезёт. Конечно, он поскользнулся на подтаявшем снеге и наебнулся о чью-то машину. Боль пронзила его ногу сразу же, Цзинъи застонал, поморщившись, и даже не заметил, как Цзинь Лин обернулся, смотря перепуганными глазами. Он тут же бросился к нему, вместе с той самой подругой. Жулань приобнял парня из-за спины, пока водитель открывал дверь, чтобы усадить его.       — Цзинъи, ты в порядке? Больно? — Жулань натурально испугался, ему редко было так страшно. И пусть он понимал, что там ничего серьёзного, максимум сломал ногу, а всё равно сердце не на месте. Он думал, что помрет тут от волнения. Цзинъи схватил его за запястье, смотря в глаза, и Цзинь Лин был слаб против этого. — Поехали со мной, — попросил он, сжимая его запястье, пока суетливый водитель испуганно что-то пиздел на фоне, опасаясь получить пиздюлей, — прошу, А-Лин, поехали со мной.       Цзинь Лин смотрит на Цзинъи, сердце стучит так бешено, и Лань чувствует его бешеный пульс, держа запястье в ладони, рука такая горячая. Он не хочет, чтобы Цзинъи убирал руку, ему хочется продлить эти горячие касания, это приятно, нужно, необходимо. Поэтому он кивает и садится в машину, совершенно забывая о подруге, которая лишь усмехаясь качает головой и идёт по своим делам.       В машине Цзинъи хнычет, пока водитель извиняется и обещает быстро довезти в ближайшую больницу и всё оплатить. Нехило дяденька суетится, но и Цзинъи тот ещё молодец, выбежал как испуганный олень на пешеходку, спеша догнать Цзинь Лина.       — Придурок, чего гнался как умалишенный? Если бы не летел, словно за тобой кто-то гонится, этого бы не случилось! — Цзинъи на это лишь улыбнулся. Он знает, что Жулань ворчит и злится на него, потому что напуган и переживает, и это не просто льстит, а греет душу и взывает подлую радость. — Чего лыбишься как идиот?       — Ты волнуешься за меня, А-Лин. Меня это радует, — расслабленно сказал он, стараясь сосредоточиться на покрасневшем Цзинь Лине, а не от боли в ноге.       — Т-ты что несёшь, придурок? Тебе нравится смотреть на мои страдания, а?!       — О, а ты прямо-таки страдаешь от волнения за меня? Мой А-Лин такой милый.       — Пасть закрой свою, — Жулань хлопнул ладошкой по лицу Цзинъи и отвернулся, — не надо было с тобой ехать.       — Но ты поехал, — Цзинъи не переставал самодовольно улыбаться, но в глазах была какая-то щемящая душу нежность, искренность, он словно светился, А-Лин потому и отвернулся, чтобы не смотреть в эти глаза щеночка. Цзинъи ткнулся лбом ему в плечо, точно Фея, когда требовала внимания. Ну, точная собака.       — Конечно, ты смотрел на меня как псина бездомная, как тебе откажешь? — фыркнул он.       Цзинъи знал, что скрывается за этим фырканьем и напускной злостью. Сколько нежности, ранимости, смущения и любви, и в то же время, сколько силы, упрямства, стойкости и стремления. Цзинь Жулань удивительный. Цзинь Лин ему нравится. Его А-Лин. Он так и сидел, опустив голову ему на плечо, и прикрыв глаза. А-Лин, казалось, не дышал. Но на самом деле, он наслаждался этими касаниями, и боялся пошевелиться и испортить всё, нарушить спокойствие Цзинъи и разрушить момент. Эта тяжесть на его плече — приятная.       — Я побежал за тобой, потому что не хотел упускать момент, — прошептал Цзинъи, перебывая в полудрёме, уставший от длительного бега, вспотевший, мокрый и с больной ногой. — Мне нужно перед тобой извиниться за то, какой я тупой, когда дело касается чувств, за то, какой я трус, за то, что вёл себя как…обычно. Но я постараюсь быть достойным тебя, А-Лин. И мы обязательно поговорим, вот как выйдем из больницы, я сразу расскажу тебе, как сильно ты мне нравишься…       Жулань сделал глубокий вдох и прикрыл глаза. Это ебучая аритмия, понятно? Это не из-за слов Цзинъи его сердце так стучит, это не из-за его горячего тела ему так жарко, а просто в салоне тепло. Он покраснел на морозе, это вовсе не реакция на слова уснувшего Цзинъи.       Он смотрит на ладонь Цзинъи, всё ещё сжимающую его руку, и хочет продлить этот момент. Он и не думал, что касания этого придурка могут так будоражить…       Уже будучи у врача, Цзинъи немного пришёл в себя. Ничего серьёзного, просто сильный ушиб, на коленку надели фиксатор, дали мазь и отпустили с богом. И водитель вздохнул спокойно, и Цзинъи. Теперь можно наконец-то поговорить с Цзинь Лином. Но когда он вышел в коридор — его там уже не было. Только медсестра сказала, что парень расспросил у неё, как он, попросил позаботиться и ушёл.       — Мстишь, значит? — усмехнулся Цзинъи.       И правда. Для Цзинь Лина это была маленькая, гаденькая, а всё же месть. Он ждал что они поговорят намного раньше, но Цзинъи решил тупить. Теперь пусть он немного помучается. Денька два, чтобы понервничал и хорошенько подумал своей тупой башкой, что он ему скажет.       «И лучше бы тебе впечатлить меня, тупой Цзинъи, а не начать нести хрень в своём стиле».       Хотя, Цзинь Лин знает, что этот придурок по нормальному не умеет, начнет нести какой-то бред с вселенской уверенностью в том, что его несвязную речь должны понять. Но он хотел услышать всё: извинения, объяснения, но больше всего, он хотел, чтобы Цзинъи рассказал ему, как сильно он ему нравится.       Но сначала надо поиграть в обиженку, ну, а хуле, динамил его, выёбывался, а как озарение на него снизошло, так он тут же должен резко его выслушать и на шею броситься? Щас, ага. Пусть теперь томится в ожидании. Ради такого, как Цзинь Лин, можно и помучаться.       С этой мыслью Цзинь Лин самодовольно улыбнулся, и, поправив конский хвост, гордо сел в такси и поехал домой.       Он же не знал, что после такого бешеного кросса в расстёгнутом пуховике, этот придурок заболеет и сляжет на неделю с простудой. Просто заебись, поиграл в молчанку, называется.

***

      Сегодня было чертовски шумно, как и всегда перед Новым Годом. Все бегают, суетятся, клиентов полно, номера забиты, столики бронируют за неделю, банкетные залы тоже, наплыв людей колоссальный, как и всегда перед серьезными праздниками. Ну, в этом и свой плюс, прибыль хорошая, отзывы тоже лишними не бывают, и пусть какая сволочь рискнёт что-то хреновое пиздануть. Людей битком в зале, и пока он добирается до лифта, голова уже раскалывается. То Иньчжу постоянно что-то нужно, то Сяо Синчэнь заёбует, ещё и Мэн Яо спамит его почтой, но, хорошо, что только с хорошими новостями. И всё же, всё, чего Ваньиню хотелось — это тишины и спокойствия.       К четырём часам его голова уже квадратная, он хочет просто пообедать, попить чай в тишине, и полчаса спокойствия. Ему ещё после работы ехать с Цзинь Лином в торговый центр за украшениями для ёлки, которые были вчера испорчены одной непослушной собакой, да и для гостей надо было что-то купить. Ну ладно, похуй на Сун Ланя с Синчэнем, они хотели завалить подарками Донгмэй, Цзинь Лин как свихнулся, словно обрел младшую сестру, и присел Цзян Чэну на уши со своим «ей можно платьишки выбирать!», и решил обязательно купить ей что-то милое. С одной стороны, это умиляло, и даже радовало, ведь его племянник и правда хорошо относится к детям, по крайней мере к Донмгэй, а с другой, его слишком много. То, что А-Лин много болтает в принципе вызывает подозрения, но всё стало понятней, когда племянник сказал, что его подруга уехала к родственникам на праздник, а «придурок Цзинъи заболел, потому что… Потому что придурок». Ему было одиноко, вот он и мучал его и Яо, последнего мучал в Ланьлине, и ему было хуже, потому что там и так голова кипит, сейчас большие поставки идут на товары, необходимые зимой, а тут Цзинь Лин вообще не в тему. Цзян Чэн же слушал его пока только меньшую часть вечера, и ему повезло больше. Он даже насмехался над Яо, но змеиное шипение говорило о том, что лучше бы закрыть ебальник, потому что он какой-то слишком дерганный. Видать, Цзинь Лин его правда довёл. Хотя, у него ещё Минцзюэ с характером, может, и всё вместе. Пора бы ему отдохнуть хоть немного, ибо совсем свихнётся, а у них в «Ланьлине» уже есть один свихнувшийся гений, двух он просто не выдержит.       Стук в дверь прерывает его размышления. Цзян Чэн опустил вилку и тяжело вздохнул. Ебать, он только собирался поесть, ну что за напасть? Он даже не успел ответить «войдите», как дверь распахнулась, и на пороге появился Вэй Усянь, собственной персоной.       — О, нет!       — О, да! Это снова я, любимый братец, Вэй Усянь, собственной персоной, единственный и неповторимый, в ноги можно не падать. Ваньинь закатил глаза. Ну конечно, он ни капельки не сомневался, что это его придурок. Только ему захотелось тишины и спокойствия, как припёрся Вэй Усянь. Какая хуйня ещё сегодня произойдёт, и сможет ли он вообще отдохнуть морально хоть чуть-чуть?       — Чего тебе? Я собирался немного передохнуть, но, видимо, теперь не получится.       — Ай-яй, тут ты верно сказал! О, это что, курочка в кисло-сладком соусе?       Усянь без стеснения сел рядом, забрал из рук Цзян Чэна палочки и с упоением начал есть еду, которую приготовили для Цзян Чэна вообще-то! Ещё и глаза прикрыл от удовольствия, причмокивает сидит. Ваньинь отобрал у него палочки, брезгливо вытер о салфетку и под возмущённое мычание Усяня съел пару кусочков. Да, однозначно Вэнь Нин — гений. Вкусно, остро, сладковато, просто пальчики оближешь. Так и сидели, делили одну миску мяса на двоих, и ели с одних палочек вместе, прямо как в юности.       — Ну говори уже, чего припёрся? — не выдержал Ваньинь.       — А что, я не могу просто навестить любимого брата? Мне мало телефонных разговоров, я скучаю по-своему А-Чэну, — тот бросился в объятия, но Ваньинь выставил ладонь вперед, не позволив лицу Вэй Ина прижаться к нему. — А вот А-Чэн, видимо, совсем не любит меня и не скучает по мне. Ты такой жестокий, — тот изобразил драматичный плач, и когда этот театр одного актера прекратился, он всё же обнял Цзян Чэна. Тот как бы нехотя обнял его в ответ, но на самом деле… Обнимать родного человека было приятно.       — Говори уже, чего пришёл?       — Да говорю же, что соскучился. Тем более, я же говорил, что всегда буду со своим братом, может мы и не так близки, как были когда-то, но мы можем попытаться, верно? — Усянь довольно подмигнул, забрав чай у Цзян Чэна. — Фу, с каких пор ты пьёшь чай? А где кофе, чёрный как твоя душа?       — Сяо Синчэнь контролирует, чтобы я его не пил хотя бы некоторое время, — недовольно ответил Чэн, наливая из чайничка в стакан, так как понимает, что чашку ему уже не вернуть.       — Почему? У тебя проблемы с сердцем? Ты болен? Что-то слу…       — О, небеса… Ты можешь не болтать так много, громко и быстро? В порядке я, просто заработался, стресс, вот и срываюсь на подчиненных в приливах возбуждения. Он надеется, что травки смогут меня успокоить, — хмыкнул Цзян Чэн.       — О, ну, это он зря надеется. Тебя травками с детства пичкали — как был холериком, так и остался. Синчэнь не понимает, насколько это безнадежно.       — Ну, он просто волнуется за меня, — пожал плечами Цзян Чэн.       Усянь так и застыл с чашкой у рта. Сяо Синчэнь волнуется за Цзян Чэна, за его А-Чэна, его брата. Это он должен переживать, пичкать травушками и просто быть рядом. Не Сяо Синчэнь, а он, Вэй Усянь. Он уже давно заметил, что Синчэнь занимает особое место в жизни Цзян Чэна, он его близкий друг, даже очень близкий. Он на том месте, где мог бы стоять Вэй Усянь, и где он должен стоять. Да, Усянь ревнует. Но это же нормально, правильно?       — Слушай, я спросить хотел… «Нет, блять, только не это» — пронеслось в мыслях Цзян Чэна.       — Может, мы отпразднуем Новый Год вместе? «Блять!»       Цзян Чэн знал, что так и будет, он это чувствовал яйцами. И вот, Усянь решил не юлить, и прийти выдать всё в лоб. И как ему отказать? К тому же, Цзян Чэн не особо и хочет отказывать. И этот взгляд… Такой просящий, полный надежды, потому что Усянь нуждается в нём, не только Цзян Чэну нужен его брат, но и наоборот. Да, он понимает, что проебался, однако он хочет это исправить и хоть что-то вернуть, так почему Ваньинь такой упёртый? Почему не может отступить перед страхом, недоверием и всем тем, чем уступил Сычжую? Впрочем, в Сычжуе безграничная преданность, которой у его отца нет, но вот Усянь сидит перед ним, нервно сжимает чашку, да так, что та, кажется, лопнет, и этот взгляд… Он всегда был слаб перед ним. С этим умоляющим, искренним и полным надежды взглядом, мог сравниться только взгляд их покойной сестры. А-Ли могла смотреть так же, и он становился безотказным.       — Я… Понимаю, что, может, я тороплюсь, мы ведь не так давно помирились нормально, и может, ты не готов, но я так хочу провести этот праздник своей семьёй — с тобой. Да, у тебя есть А-Лин, у меня - Лань Чжань с Сычжуем, но несмотря на то, что у нас есть собственные семьи, мы с тобой — тоже семья, пусть маленькая, пусть мы всё, что осталось, но… Я бы хотел стать частью вашей с А-Лином семьи и впустить тебя в нашу, с Ванцзи и А-Юанем. Я бы хотел провести этот праздник с самыми дорогими мне людьми, как когда-то. Мы праздновали с семьей Ванцзи, и праздновали лишь втроем, с ним и А-Юанем, но каждый раз мне не хватало тебя. Осознание того, что у меня есть брат, который мне нужен, и который не со мной, это…. Неправильно, А-Чэн. Мы ведь обещали не отталкивать друг друга больше, правда? Может, ты попробуешь не отталкивать меня снова и позволишь мне разделить с тобой этот праздник? Я хочу быть в этот день со своим братом.       Что ему ответить? Что ему сказать? Чего он на самом деле хочет? И это он сказал Цзинь Лину, что разобрался в собственных чувствах? Да нихера подобного. Да, он любит своего брата, но, когда дело касается Усяня, всё всегда сложно. Обида может и прошла, но какая-то настороженность осталась, или это горький осадок. Но даже маленькая ложка дёгтя, может испортить всю бочку мёда. Но Ваньинь и правда скучает по своему брату, он чертовски хочет дать ему шанс. Обернется ли это чем-то хорошим? Он искренне надеется.       — Я позвал Сун Ланя с Сяо Синчэнем, мы ведь часто вместе Новый Год празднуем.       — Оу… Ясно. Тогда я…       — Но вы тоже можете прийти, — добавил Ваньинь, замечая, как резко опечалившийся Усянь снова довольно поднимает голову и улыбается, — не очень люблю шумные компании, но подозреваю, что шум будешь создавать только ты.       — Это называется «создавать атмосферу праздника и веселья»! — улыбнулся Вэй Усянь.       — Как знаешь, — хмыкнул Цзян Чэн, понимая, что почувствовал облегчение, когда позвал Усяня.       Значит, он всё же это этого хотел. Что же, некоторые ответы получаешь после того, как сделал ход. Ему кажется, что он всё сделал правильно, в конце концов, он тоже скучал по своему брату, и хотел его в своём доме, за праздничным столом. А-Ли и родители были бы рады, и Цзинь Лин наверняка будет. Да и для него самого это уже большой шаг. Он ведь хотел двигаться вперед, к переменам, оставив прошлое в прошлом? Это не значит оставить в прошлом людей из старой жизни, это значит оставить недоверие, обиды, и рискнуть. Он оставляет всё плохое позади, пробует доверять и делает шаги по прямой дороге, и это, наверное, правильно. Потому что он чувствует, что дышать ему становится проще.       — Ты меняешься, А-Чэн, — вдруг задумчиво произнес Вэй Ин, пристально рассматривая закрывшего глаза и расслабившегося Чэна. — Я уже говорил тебе, но сейчас это ещё больше заметно. Ты и правда меняешься в лучшую сторону, словно освобождаешься. Это замечательно, я счастлив, что и ты стремишься к счастью. Кто повлиял на тебя так?       Цзян Чэну нужно было ответить что-то вроде «что ты несёшь», или «никто, это мой выбор — двигаться вперёд», но вместо этого, он на автомате выпаливает:       — Когда-то я тебе расскажу, или сам узнаешь, но не в ближайшее время.       А затем он испуганно открывает глаза, таращась на такого же охуевшего Вэй Ина. Блять, он проебался. Он же теперь не слезет, пока не получит хоть какой-то ответ, ещё и следить может начать, он же придурок, с него не убудет. Тогда им с Сычжуем тяжко придётся.       — Клянусь, если ты начнёшь доёбывать меня с вопросами, приглашение на праздник отменяется пожизненно, и ноги твоей не будет в моём доме.       — Ай-яй, ты о чём, А-Чэн? — обиженно тянет Усянь, недовольно поморщившись. — Мне уже не восемнадцать, я всё понимаю, у тебя есть личная жизнь и есть тайны, в которые ты меня не посвящаешь. Мне немного обидно даже, — печально усмехнулся он, — раньше я знал о тебе всё, не было такого, чтобы ты о чём-то умолчал. Но я всё понимаю, и пропасть между нами, и то, что даже когда у нас всё было хорошо, я не был… Ну… Тактичность — это не моё, ты же знаешь. Я слишком сильно напирал на тебя, иногда даже шпионил и шарил по твоим тумбочкам… Я не давал тебе личного пространства тогда, поэтому, чем больше я напирал, тем сильнее ты закрывался от меня. Но я уже не любопытный вечный подросток, я всё понимаю. Вне зависимости от того, какие между нами отношения, и сколько у нас доверия — это твоё, личное. И ты расскажешь об этом тогда, когда захочешь. Я просто рад за тебя, А-Чэн.       — Ты тоже изменился.       — Стал ещё большим красавчиком?       — Ладно, не на много изменился, — Цзян Чэн взял слова назад, и Усянь на это рассмеялся.       — Мой А-Чэн такой щедрый на комплименты! Конечно, не на много, я всё такой же молодой и прекрасный!

***

      Сяо Синчэнь столкнулся с Вэй Усянем у лифта, он нёс Ваньиню папку, которую передал помощник Гуанъяо. Усянь как раз собирался уходить, но при виде Сяо Синчэня, в его груди вспыхнуло легкое раздражение. Они остановились друг против друга практически одновременно. Оба улыбались, но видно, что веселая улыбка Усяня, и дружелюбная улыбка Сяо Синчэня были натянутыми.       — Вэй Усянь, — больше не уважительное «господин Вэй», — так вы собираетесь праздновать новый год с нами? Случайно услышал ваш разговор, — пояснил он, когда Усянь вопросительно взглянул на него.       — Я собираюсь праздновать семейный праздник со своим братом.       — О, я рад, что вы вспомнили о том, что он ваш брат.       — Наши с А-Чэном старые проблемы уже в прошлом, и они касаются лишь нас.       — Это не совсем так, потому что ваш брат — мой близкий друг, и именно я был с ним рядом, когда вы ушли. Я был с ним вместо вас, там, где должны были быть вы. А теперь вы думаете, что всё так легко исправить лишь потому, что спустя четыре года вы наконец-то помирились?       — Мои проёбы касаются лишь меня и моего брата. Может, ты и был с Цзян Чэном все эти годы, и я благодарен тебе за это, но ты был с ним как друг. А я его брат, и моё место тебе не занять никогда. Потому что, несмотря на всё, что было, и как бы я не проебался — я его брат, и этого никому у меня не отнять, понятно?       Усянь ушёл оттуда, задев Синчэня плечом. Ему надо было срочно уйти, пока он не врезал ни в чём не виноватому Синчэню. Его ревность иррациональна, и злится он больше на себя, чем на Синчэня. Он сам ушёл, поэтому, конечно, Синчэнь стал Ваньиню ближе, такой добрый, отзывчивый и поддерживающий Сяо Синчэнь. И он понимал, что мужчина просто волнуется за Цзян Чэна, если брат доверился ему снова, простив всё, то Синчэнь не может так просто забыть, ведь именно он был с ним в трудные минуты и поддерживал после ухода Усяня, после смерти Яньли, когда на него свалился Ланьлин с племянником. Сяо Синчэнь не доверяет Усяню и переживает за Цзян Чэна, так что Вэй Ин в какой-то степени даже благодарен мужчине и рад, что рядом с А-Чэном есть такие люди. А если на кого и злиться, то лишь на самого себя. И всё же, это и правда лишь между ним и Цзян Чэном, так что пусть все себя накручивают, пусть смотрят с осуждением и недоверчиво, ему плевать. Главное, что Цзян Чэн ему верит, главное, что Усянь нужен Цзян Чэну так же сильно, как и он ему. А остальное не важно.

***

      Ваньинь нервно стучал ручкой по столу, пытаясь сосредоточиться, но ноющий на соседнем кресле Сюэ Ян мешал. Уходить он наотрез отказывался, это бесило лишь больше, он упал Цзян Чэну на уши, ещё и разозлился, когда Чэн не нашёл, что сказать. Ну, и что ему со всем этим делать?       — Ты ничего об этом не скажешь?       — Блять, — Цзян Чэн вздыхает и трёт глаза, — ты это спрашиваешь в третий раз. Что я должен сказать?       — Бля, ну хоть что-то пиздани, я от твоего молчания ещё больше себя накручиваю! Вэнь Нин хочет праздновать со мной Новый Год. Со мной и А-Цин, понимаешь? У нас.       — Ну, и?       — Э, ты чё, Цзян Ваньинь, совсем отупел? Разве не понимаешь, что это значит?       — Ну и что, в твоей идиотской голове простое предложение отпраздновать вместе может значить?       — Что всё серьёзно! Типа, это тебе не потрахаться на день рождение, не подарочный отсос, мужик. Это серьёзно!       — Ну да, отпраздновать вместе, это очень серьёзно, ведь после того как люди вместе едят и пьют — они обязаны едва ли не жениться. Слушай, если так, то я должен быть в трисаме с Сун Ланем и Сяо Синчэнем, да и на тебе надо бы жениться, и ещё на хуевой туче людей, с которыми я бухал по праздникам. Бля, чего ты так загоняешься? Ну, серьёзные у вас отношения, и что в этом плохого? Разве тебе хочется, чтобы он ещё с кем-то трахался, или самому одного члена недостаточно? На мой даже не смотри, там уже занято.       — Ага, знаем, этот малолетка придёт ночью с паяльником и прижжёт мне член, — закатил глаза Сюэ Ян, на что Ваньинь непонимающе уставился на него. — Ну, приснилось мне однажды, что я с тобой трахался, и ты мне как раз так хорошо надрачивал, как ворвался Сычжуй с паяльником и… Фу, бля, даже вспоминать не хочу. Готов поспорить, что это его шаманские вуду-фокусы, наверняка колдует, чтобы я к тебе не лез, пока его нету. Ёбнутый.       — Пиздец, — только и произносит Ваньинь. Почему он должен вообще это слушать? У него и так башка кругом идёт, он просто хочет вернуться домой, почесать Фею за ушком, поужинать с Цзинь Лином, посмотреть какую-то хрень и лечь спать. А не вот это вот всё.       — В общем, он сказал, что хочет праздновать Новый Год с нами, ещё и А-Цин, предательница, согласилась. Готов поспорить, она просто повелась на еду, променяла меня на мясо.       — Ты бы тоже променял её на сладости, не вини ребёнка. А вообще, может, ему просто не с кем праздновать, и любовник — не самый худший вариант, ты об этом подумал?       — Блять, точно! Ведь Сычжуй будет у тебя в этом году, со своими папеньками, значит, ему просто одиноко, да? Хотя… Он и ёлочку с нами украшать хотел. Я, конечно, не позволил, это всегда делаем только мы с А-Цин, и пиздимся за право цеплять звёздочку, но он снимал это на камеру. И Даочжан к нему привык, иногда всё ещё кусает за жопу, но всё равно привык. А ещё, он хочет взять к нам Мо Сюаньюя на праздник.       — Чего? — вот тут Цзян Чэн знатно охуел.       — Вот-вот, и я о том же! Я же говорю, что всё серьёзно, а ты мне не веришь!       — Мо Сюаньюя можете навестить, но забирать его ни в коем случае нельзя. Тем более в праздник. Толпа, шум, салюты… Ему не на пользу, он может от испуга впасть в панику, да и дорога неблизкая, его надо выводить в город постепенно. Пока что он способен шастать только по теплицам и фабрике, за пределы Ланьлина он не выйдет. Исключено.       — Да понятно, я ему сказал, что вы вряд ли позволите, но пускай хоть мятные печеньки ему отвезёт, а?       — Что?       — Ну, Вэнь Нин обещал ему привезти мятное печенье, мы потом отвезём, пусть порадуются оба. Я обещал Вэнь Нину уломать тебя на это и без секса.       Цзян Чэн смотрел на него с такой самодовольно-насмешливой рожей, что Сюэ Яна передёрнуло.       — Э, ты чего так пялишься?       — А ты уверен, что никаких серьёзных отношений не хочешь? Мне кажется, у вас там уже всё в пределах серьёзного, вы прямо как семейная парочка.       — Ой, да пошёл ты нахуй, Цзян Ваньинь, я думал ты мне друг, а ты такой же как все!       Цзян Чэн рассмеялся и поймал брошенный в него степлер.       — Ну а что в этом плохого? Он, вроде, не сын твоего брата, тебе-то чего переживать?       — А какие нахуй серьёзные отношения? Я могу ебаться и ебать мозги, на этом всё. Все эти свидания, поцелуйчики, романтика-хуянтика — это не для меня. Он тогда ночевать у меня будет, а это ещё одеялом делиться, — поморщился Сюэ Ян, — и разговаривать часто… Фу. Ещё и доброго утра желать, я что, домохозяйка какая-то? Он сегодня попросил, чтобы я пожелал ему доброго утра и потом, когда уходил на работу, ещё и поцеловал в щёку, как в каком-то американском сериале про домохозяек, ебал я в рот эти нежности. Обниматься ещё захочет, за руку его держать… Пиздец, — у Сюэ Яна лицо такое, словно он съел лимон. — Ну, не моё это, мне такая хуйня не нравится.       — Вэнь Нин — не глупый мужчина, уж явно умнее тебя, и догадался, что ты не сторонник подобного, поэтому я не думаю, что он на что-то особо рассчитывает.       — А если он чего-то такого захочет?       — Тогда сам сможет решить, как прогнуть тебя под себя так, чтобы ты это даже не понял, — усмехнулся Ваньинь. — Ты иногда такой идиот.       — Ой, да пошёл ты нахуй, тоже мне, друг называется! Не будет этого, понятно? Я не какой-то там романтичный гей, со всеми этими букетиками, свиданками и прочей хуетой.       — Да, помню, ты брутальный мужик, любящий члены, — Цзян Чэн явно получал удовольствие, издеваясь над душевными метаниями Сюэ Яна, как когда-то это делал он. Быстро же они поменялись местами. Чэнмэй показал ему средний палец и ушёл грабить его бар. Что же, если нет слов, чтобы спорить, и сил, чтобы думать — надо пить. Бухать — всегда хорошая идея, никогда не рано, и не поздно.

***

      Домой Ваньинь ехал уставшим, но в предвкушении выходных. Два дня, а затем ебучий праздник. Можно было бы заказать на дом, но он уже пообещал Цзинь Лину, что они будут готовить все его любимые блюда. Да и если честно, к ним придёт Донгмэй, а Ваньинь, снова включив режим заботливого дяденьки, боялся, что ребёнок может отравиться чем-то из доставки. Конечно, можно что-то заказать в своём ресторане, но, опять-таки, Цзинь Лин на это предложение волком смотрел. И ведь сам не менее уставший, чем Цзян Чэн, сам заебался с зимними экзаменами и всё равно хочет накрыть праздничный стол вместе. Что же, они это делали с тех пор, как вообще начали встречать Новый Год вместе, зачем изменять традициям, если они доставляют удовольствие, верно?       Ваньинь остановился на светофоре и задумчиво посмотрел в окно. Если повернуть направо, проехать немного прямо, через минут десять — налево и ещё немного попетлять, то через полчаса езды он может быть прямо возле университета Сычжуя.       — Ну нет, нихуя, я так быстро не поддамся! — Прорычал он сквозь зубы, понимая, что должен выдержать, ведь сам сказал Сычжую, что они не увидятся до Нового Года. Но через полчаса он уже стоял около университета.       У него даже было расписания пар Сычжуя, так что он выждал двадцать минут до окончания и начал рассматривать выходящих из ворот студентов, ожидая увидеть его.       Какого хуя он творит? Поддался слабости как подросток. Но увидеть его хотелось слишком сильно, хотя бы мельком, дабы посмотреть, как там его негодник. Два с половиной дня всего осталось, и они увидятся, а он не дотерпел эти сраные два дня! Сычжуй терпел эту пытку намного дольше, а Ваньинь просто поддался импульсивному порыву и желанию увидеть своего мальчика, убедиться, что с ним всё в порядке, что он…. Существует. Что это не больная фантазия, а реальный человек, который занимает сейчас очень большую часть его мыслей.       — Ну же, где ты, негодник?       Нервно стучит пальцами по рулю, кусает губу, всматривается и замирает на месте. Вон он, идёт позади всех, улыбается довольной А-Цин, встряхивает редкие снежинки со своей головы, он, конечно же, без шапки и шарфа, полудурок! Зато под пальто теплый свитер, скулы покраснели на морозе, а на губах гигиеническая помада. Та самая, наверное — черничная. Ваньинь мог её попробовать, и он обязательно попробует. Он мечтательно улыбается, смотря на довольную А-Цин, поправляет небольшой рюкзак на плече, выходит из-за ворот. Сейчас он повернёт и зашагает прямо, а Цзян Чэн развернётся и повернёт направо. Однако едва он собирается повернуть, как Ваньинь заводит машину, та мигает фарами, и Сычжуй почему-то поворачивается именно в сторону машины. Он смотрит в сторону Ваньиня и замирает на месте, широко раскрыв рот и тяжело дыша. Астон Мартин, расцветка Цзян Ваньиня, каковы ещё шансы встретить такую красавицу у кого-то другого, ещё и возле университета? Тонировка не позволяет встретиться взглядами, но всё равно Сычжуй смотрит именно туда, и Ваньинь смотрит в ответ. Видит, как взволнованно дышит Юань, как губы растягиваются в улыбке, как нервно сжимаются руки в кулаки, и как он счастлив. Снежинки оседают на его макушке, изо рта — пар, он такой взволнованный, такой счастливый и до безумия красивый. Ваньинь хочет выйти, обнять его и поцеловать эти черничные губы прямо сейчас, вызывая дрожь в коленях Сычжуя, заставить его почувствовать головокружение, поцеловать так, чтобы коленки подгибались, и ноги тряслись, но он не может. Потому он лишь коротко сигналит, дав понять, что Юань не ошибся, это правда он, мигает фарами и отъезжает. Он смотрит в зеркало заднего вида, чтобы увидеть, что Сычжуй провожает его машину взглядом до последнего. Цзян Ваньинь сдался первым.       Той же ночью ему приходит сообщение, которое он проверяет лишь после душа, за приготовленным А-Лином ужином.       «Так сильно соскучился, что не выдержал и приехал увидеть меня?»       Игривый тон сообщения он читает таким же лукавым голосом Сычжуя, но он знает, сколько там надежды, как он рассчитывает на честный и положительный ответ. Всё ещё есть сомнения, не ошибся ли он, вдруг это не Цзян Ваньинь был, с чего бы ему приезжать… Но Ваньинь не видит смысла отпираться, никаких игр больше, они друг перед другом — открытые книги. Поэтому, он отправляет в ответ:       «Подарю тебе шапку и шарф, потому что мне пригодятся твоя умная голова и здоровая глотка».       На этом переписка заканчивается, и он ухмыляется, представляя, как весь довольный и покрасневший Сычжуй едва ли слюной не капает на телефон, точно счастливая собака.       Так и есть. Где-то там, в большой светлой квартире, довольный Сычжуй прижимает к себе телефон, счастливый, румяный, с нетерпением ждущий Нового Года.

***

      Цзян Чэн поправляет воротник рубашки и недовольно смотрит в зеркало. Вообще-то он сейчас мог просто отдыхать, а не заниматься вот этой вот всей хуйней. Сначала готовка, на которую он убил хуеву тучу сил… Ну, ладно, он преувеличивает, на самом деле они с Цзинь Лином весело провели время за совместными подъёбами, в основном Цзян Чэн подтрунивал над Цзинь Лином, который перенял то единственное, что Цзян Чэн любит в себе — хороший кулинарный навык. Затем они опять поехали за покупками, вызвали доставку из отеля, дабы им привезли вина, потому что они не рассчитывали на Вэй Усяня, а это две бутылки в одно лицо. Затем ещё с Цзинь Лином спорили, кто первый засядет в душе, в результате, этот мелкий засранец два часа там проторчал, со своей тонной масок для волос, лица и тела. Зато вышел оттуда сверкающий, точно новая монета. «Встречать этот год надо обновленным и свежим, как едва созревший апельсин, » — самодовольно произнёс он, пока клубы пара из ванной окружали его голую задницу в леопардовых трусах. Иногда его напрягает тот факт, что Цзинь Лин общается с Мэн Яо, потому что такую хрень мог спиздануть только он или покойный Цзинь Цзысюань. И леопардовые трусы… Какой кошмар.       Впрочем, Цзян Чэн и сам просидел там добрых полтора часа, большую часть времени он просто лежал и отдыхал, потому что ему это редко удается. И если Цзинь Лину на сборы нужен был минимум час (большую часть которого он тратил на то, чтобы высушить длинные волосы), то Цзян Чэн собрался довольно быстро. На самом деле, он мог, как и каждый Новый Год, надеть удобные штаны, простой тонкий пуловер, наверняка с каким-то новогодним орнаментом, потому что Цзинь Лин любит подобную хрень, завязал бы пучок, и на этом всё. Ведь это всего лишь Сун Лань и Сяо Синчэнь, они видели его и Цзинь Лина, перемазанными в каше, в грязи, в маркерах, да, блять, в любом состоянии. Но теперь придёт Вэй Усянь со своим каменным мужем, который наверняка будет одет в чисто белый чопорный костюм. Но Цзян Чэн не стал бы выёбываться и перед ними тоже, потому что Усянь — его брат, а на Ванцзи ему абсолютно плевать, всё дело в Сычжуе. Негодник будет тут, и, скорее всего, он не захочет терпеть до утра, разговор состоится сегодня. Не то чтобы он наряжался для него, просто не хотелось выглядеть как тридцатичетырёхлетний мужик, которому ваш праздник нахуй не сдался, он хочет просто поесть, выпить с друзьями и пойти спать. Впрочем, так и есть. Но сейчас всё иначе, сейчас это… Важно. Именно, важно.       — Дядь!       — Чего? — Цзян Чэн поправляет волосы и не дожидается ответа. Вот он больше всего ненавидит эту хуйню: сначала позовут, а потом молчат, хоть десять раз спроси «что?». Он выходит в гостиную, смотря на корчащегося у окна племянника.       — Гирлянда не горит.       — Ну, и хуй с ней, у нас только в гостиной их две, над камином и на ёлке, зачем ещё одна?       — Так, с окна красиво же свисают, эстетично. Почини, а.       Вообще-то, гирлянда-шторка ему и самому нравилась, ленточки красиво свисали, светящиеся висюльки, почти до пола, светили лёгким ненавязчивым светом, не мигали так, что в глазах рябит, а именно красиво светились. Он похлопал по пульту рукой, грозясь сломать его, ёбнул об окно, на всякий случай, и гирлянда загорелась. Цзинь Лин скептически хмыкнул, явно не оценив метод починки, но Ваньинь самодовольно усмехнулся, потому что метод всё же сработал.       — На стол накрыл? — спросил он, надевая на Фею ярко-красный меховой ошейник, с белым искусственным мехом и колокольчиком. Та довольно лизнула его в нос и сразу опустила морду на плечо, требуя внимания и ласки.       — Ага, и Сун Лань с Сяо Синчэнем должны прибыть с минуты на минуту, да и эти говорили, что где-то на подходе. Главное, чтобы Вэй Усянь не начал ссать от испуга при виде Феи. Я её в комнате закрывать не буду, она член семьи, а это семейный праздник, — серьёзно предупредил Цзинь Лин, взглядом дав понять, что он не шутит.       — Да, он знает, я с ним созванивался и предупредил об этом. Он сказал… Что попробует обуздать свой страх.       — Чё, прямо так и сказал? — недоверчиво хмыкнул Цзинь Лин.       — Не заставляй меня произносить это дерьмо, — поморщился Цзян Чэн.       — Я сам почищу и загружу в посудомойку посуду после застолья и уберу со стола.       — Выгодная сделка, купил. Он сказал: «пока мой Лань Чжань со мной, мне ничего не страшно».       Цзян Чэн скривился и попытался скопировать голос Усяня, хотя это было слишком высоко и скрипуче, словно старая вредная бабка разговаривает со своими подругами-сплетницами. Цзинь Лин громко рассмеялся, вызывая у Цзян Чэна улыбку, и только Фея сидела довольная лаской второго хозяина, наслаждаясь его касаниями.       — Папина хорошая девочка, — Ваньинь потрепал её по голове. — Ты хорошо её расчесал после того, как покупал? А шерсть помазал всем необходимым? Посмотрел, не пора ли когти подрезать?       — Да, да и да. Ты со мной так же дотошно возился, как с Феей?       — А ты что, ревнуешь к собаке? — усмехнулся Цзян Чэн. — Не возился я с тобой вообще, кидал в ванную, и ты сам справлялся, а, бывало, и грязный месяцами ходил.       — Ага, рассказывай больше. Я же помню, как ты мне после ванной лицо кремами мазал, лосьонами детскими меня натирал, волосы маслами мазал, и даже заплетал…       — Ну всё-всё, заткнись, бля, — закатил глаза Ваньинь. — Если помнишь, зачем спрашиваешь?       — Нравится, как ты реагируешь.       Ваньинь не успел ответить, как в дверь позвонили. Ну, вот… Пришли. Цзян Чэн кивает Цзинь Лину, на что тот отрицательно морщится, они примерно минуту играют в гляделки, прежде чем Цзинь Лин сдается и идёт открывать дверь. Ваньинь слышит приветствие Сун Ланя и Сяо Синчэня и щебетание Цзинь Лина над Донгмэй. Фея тут же оставляет его и бежит встречать гостей, как хорошая хозяйка. «Предательница…» — думает Цзян Чэн.       Донгмэй осторожно входит в чужую гостиную, держа Фею за мягкий новогодний ошейник, собака, словно поводырь, водит её по квартире, подводит к ёлочке, стоящей у декоративного камина, и девочка с восхищением рассматривает игрушки, осторожно касаясь носочка с конфетами.       — Там внутри сладости для тебя, — произносит Цзян Чэн, который сидел на ковре возле дивана и наблюдал за девочкой. Та сначала испуганно подпрыгивает, но, когда поворачивается и видит Цзян Чэна, радостно улыбается и смело идёт к нему.       — Дядя! — не так громко, как Цзинь Лин в детстве, но всё же звонко.       Донгмэй стала поживее, чем до этого, но она менее разговорчива, чем остальные дети в её возрасте. Девочка более молчалива и флегматична, очень похожа на Сун Ланя, и, тем не менее, она довольно активна при этом, мило улыбается, и, когда она радуется чему-то, круглые глазки словно сверкают. В моменты радости или любознательности она перенимает мягкость и открытость Синчэня. Она смотрит на два своих единственных примера и многое берёт от них. Несомненно, влияние прошлой травмы повлияло на то, что она не особо разговорчива и смотрит на мир так, словно ничего не помнит, но сейчас видно, что девочка просто перенимает характер родителей. А то, что она на многих смотрит с опасением… Что же, в её ситуации это совершенно нормально. Но сейчас ребёнок уже выглядит здоровым и счастливым, это главное. Ваньинь баловал бы её, как только мог. Даже строгий Сун Лань тает, как мороженое на солнце, от этой девочки, а ещё недавно над ним смеялись, когда он не мог устоять против просящих глаз Цзинь Лина, вот теперь они и поменялись местами.       Он берёт девочку на руки, и, пока те в коридоре снимают свою верхнюю одежду, разуваются и идут в ванную мыть руки, подносит девочку к носку со сладостями.       — Мы не хотим перебить аппетит, так что пока возьми только одну конфетку, а когда поужинаешь, снова придём, и ты возьмёшь сколько захочешь, это всё твоё. Хорошо?       — Мгм! — девочка довольно улыбнулась, но пока Ваньинь не кивнул, в носочек не полезла, дожидаясь разрешения.       Воистину Сун Лань разбирается в воспитании детей. Нетерпеливый Цзинь Лин вообще едва увидел, что там конфеты, сразу сорвал бы весь носок и умчался в комнату, пока не отобрали, заперся, объелся сладостями и не хотел бы никакого ужина. Видимо, опыт с Жуланем дал свои плоды, и теперь, имея опыт, мужчины не повторяют своих ошибок.       — Ты её избалуешь, — улыбается Синчэнь, присаживаясь на диван.       — Да ладно тебе, это всего лишь рафаэлка. Сейчас Усянь приедет, и сядем ужинать, никто аппетит не перебьёт.       — Я хочу курочку, — прошептала Донгмэй на ухо Цзян Чэн, обнимая его, пытаясь пережевать большую конфету за щекой.       — Дядя для А-Мэй сделал самую лучшую курочку, — улыбается Цзинь Лин. — Посмотришь, какой подарок приготовил тебе А-Лин?       — Да.       — Тогда отпускай дядю и пошли со мной, — девочка отрицательно мотает головой, отказываясь отпускать мужчину. — Эй, я же твой любимый Цзинь Лин, почему ты не идёшь со мной?       Фея ревниво тявкнула и зарычала в колени Сун Ланю, явно жалуясь на то, что семейство нашло себе нового любимца, который получает всю ласку и внимание. Вот к строгому и флегматичному Сун Ланю эта собака питала особую любовь, и никто не мог понять, почему так. Синчэнь — кошатник, а его муж вообще равнодушно относится к животным, но они к нему тянутся чего-то. Мужчина обнял взобравшуюся к нему на колени огромную собаку, почесывая её за ушком. Звонок в дверь заставил её довольно тявкнуть, и она уже почти рванула встречать гостей, как Цзян Чэн осадил её, и та снова начала скулить в колени Сун Ланю.       Цзян Чэн открыл дверь и встретился лицом к лицу с улыбающимся Вэй Усянем. Тот не мог не выделится, поэтому стоял в костюме Санты — ну да, они же долгое время жили в Европе, для них это норма, и, видать, привыкли праздновать по тем правилам. Усянь так и застывает, смотря на то, как мило выглядит его шиди с маленькой девочкой на руках, Донгмэй же испуганно жмётся к Ваньиню. Слишком много людей для неё, уже не говоря о Лань Ванцзи, который обычно на вид безэмоциональный, и аура вокруг него прохладная, так что… Скажем так, детей он не особо располагает. Хотя, когда-то маленький А-Юань прикипел к нему сразу, словно почувствовав, что именно этот человек должен стать его отцом. В общем, Донгмэй пока смотрела настороженно. Зато Сычжуя она узнала, и когда парень улыбнулся и помахал ей ручкой, она с застенчивой улыбкой помахала ему в ответ.       Вот он. Сычжуй здесь. Он даже не слышит, что именно говорит Усянь, он просто смотрит на Лань Юаня и отступает, чтобы те вошли. Их взгляды пересекаются, они просто стоят неподвижно, смотря друг другу в глаза. Наконец-то! Они дождались! Пусть и со срывами, но дождались этого дня.       Сычжуя трясёт. Его трясло последние пару дней и отпустило тогда, когда Цзян Чэн приехал к нему, точнее, приехал просто втихаря посмотреть на него около университета. Ему было страшно, что Цзян Чэн за это время передумает, что его страсть утихнет, глупыш не знал, что ожидание распаляет страсть. Но ему стало легче, когда Ваньинь сорвался, потому что Сычжуй понял, что тот желал его увидеть так же сильно, скучал настолько, что сделал невозможное — заткнул свою гордость и отступил, сдался, поддался желанию увидеть его. Юань думал, что его сердце выпрыгнет прямо там, упорхнет как птица, летя вслед за его шикарным Астон Мартин. И вот он здесь, и он надеется, что Цзян Чэн понимает то, что Сычжуй не собирается откладывать этот разговор и захочет ответ сегодня. Ваньинь, конечно же, знает, он этого придурка уже слишком хорошо изучил. А Сычжуй смотрит на него и налюбоваться не может. Цзян Чэн такой красивый, стоит, вот, перед ним, в своей охуенной рубашке, с рукавами три четверти, на запястье — дорогие часы, жилистые крепкие руки с синими выделяющимися венами … Эти его большие ладони, которыми он будет обнимать его талию, прижимать ближе к себе, будет сжимать его задницу, волосы, пережимать его член… Если Цзян Ваньинь ему подрочит, он уверен, что кончит практически сразу от одного только эстетического удовольствия, от вида этих охуенных рук на его члене, а затем уже от ощущений. Он его так сильно желает. Ему так нравится близость между ними, они в шаге друг от друга, и будь они здесь лишь вдвоём, он бы бросился ему на шею прямо тут, обнял бы так крепко, чтобы Ваньинь понял, насколько сильно он скучал. Сычжуй не отпускал бы его чертовски долго, облепив его как коала, пока тот не отнёс бы его в спальню и не трахнул. Но они не одни, и в этом вся проблема. Поэтому Сычжуй вспоминает, как дышать, набирает побольше воздуха, волнительно улыбается и рвано выдыхает дрожащим голосом:       — Здравствуй…те, господин Цзян.       Ему казалось, что прошла вечность, пока они смотрели друг другу в глаза, но это было лишь мимолетное мгновение, за которое родители успели раздеться и разуться. Сычжуй не шевелился, пока губы Цзян Чэна не дрогнули в насмешливой ухмылке, бросив в ответ:       — Ну здравствуй, негодник…

***

      — Ну же, Донгмэй, ещё кусочек курочки, — девочка открыла рот, когда Ваньинь кормил её. — Умница.       — Ты же знаешь, что она прекрасно ест сама? — спросил Сун Лань, приучавший девочку к самостоятельности, и явно недовольный происходящим.       — Это у вас она ест сама, а здесь я буду её баловать сколько хочу, — фыркнул Цзян Чэн.       — Брось, дай Ваньиню насладиться этим, — бросил Сяо Синчэнь, — посмотри какой довольный.       — А-Чэн хорошо смотрится с ребёнком, — довольно произнёс Усянь.— Когда А-Лин только родился, он тоже постоянно норовил забрать его у А-Ли и Павлина, сам учился его кормить, и так приучил к рукам, что Лин потом не хотел ходить. Сестра тогда так злилась!       — А когда А-Лин только смог нормально питаться, ты решил приготовить для него единственную вещь, на которую у него аллергия, и накормил его грибами шитаки, — закатил глаза Ваньинь, — я думал, Цзысюань прибьёт нас всех.       — Но не убил же.       — А почему я этого не помню? — возмутился Цзинь Лин.       — Так, ты ещё мелкий был.       Они сидели за столом, наслаждаясь вкусным ужином и вином. Атмосфера, которая должна была быть напряженной, на самом деле была довольно-таки спокойной, Сун Лань с Ванцзи нашли общий язык — два не особо разговорчивых человека, нашли общий язык… Это даже звучит странно, но они спокойно перебрасывались парой фраз, пока Усянь и Цзян Чэн рассказывали Синчэню, Лину и А-Юаню истории с юности. Правда, когда Цзян Чэн вспоминал какие-то моменты с Цзинь Лином, улыбка Усяня становилась более печальной, потому что он этого не видел, но видели Сун Лань с Сяо Синчэнем, и в этом вся проблема. Они были рядом в лучшие моменты, а он — нет.       Сычжуй же не сводил глаз с Цзян Чэна. Он такой… нереальный. И да, он позорно завидовал Донгмэй, маленькой девочке, которая сидела на его коленях, которую он кормил, вытирал её щёчки, целовал в макушку, подкидывал ей вкусности, заботливо смотрел с лаской и любовью, гладил пухлые щёчки и обожал её. Он хотел быть на её месте. Но он получит своё, и его место будет лучше, он в этом уверен. А ещё он понимает, что его мужчина восхитителен. Он не только красивый, сильный, умный и богатый, он ещё и охуенно готовит, бля! Это мясо, которое он уплетает за обе щеки, представляя, как Ваньинь сам орудует ножом у плиты. Возможно, он стоял с голым торсом, в одном лишь фартуке, такой весь горячий, резал мясо острым ножом, жарил овощи… Лучше бы он жарил его на этом столе, голый, можно без фартука вовсе…       «Блять…» — ему так хорошо от этих мыслей, что плохо.       — Господин Цзян, вы очень вкусно готовите, — произнёс он.       — Ты ещё не пробовал мои лучшие блюда, — подмигнул Цзян Чэн.       — Вы хорошо жарите мясо?       — Угадал, жарка — это по моей части.       Никто ничего не понял, но красноречивые переглядки Сун Ланя с Синчэнем и хитрая улыбка последнего дали понять, что лучше бы тем заткнуться.       — Да, Ваньинь, этот праздник стоит ждать хотя бы ради того, чтобы мой начальник угостил меня вкусной едой, — усмехнулся Сун Лань.       — Серьёзно, кто ещё может праздновать Новый Год дома у своего директора, который для них готовил, ещё и своего ребенка на него сплавить, — улыбался Синчэнь, попивая вино.       — А-Чэн всегда вкусно готовил, может, даже лучше сестрицы.       — Ну, ты не перебарщивай.       — Я серьёзно!       — Блюда действительно восхитительны, благодарю, Цзян Ваньинь, — кивнул Лань Ванцзи.       Сычжуй сидел довольный и сияющий как новогодняя ёлка, он рад, что у родителей появились неплохие взаимоотношения, наконец-то. Вообще-то, отец обещал ему и Усяню быть паинькой, и, даже если они с Цзян Чэном поссорятся, он не скажет ни слова, и Сычжуй рад, что тот сдержал слово, данное нехотя.       Донгмэй потянулась к Ваньиню и шепнула что-то на ушко ему. Тот кивнул и поднялся из-за стола.       —Я обещал Донгмэй конфеты с ёлки, может, перейдём в гостиную? Скоро всё равно салют.       — Да, хорошая идея, — кивнул Усянь и наполнил бокалы, чтобы не сидеть там с пустыми руками, и, конечно же, захватил шампанское на время отсчёта.       Усянь сел на диван и отскочил едва ли не на руки Лань Ванцзи, когда Фея села рядом. Ваньинь игнорировал крик Усяня, и Цзинь Лин покачал в ответ на эту же просьбу, так что сидящий на диване слева Сун Лань просто похлопал по коленкам, и та села на диван к Сун Ланю и Сяо Синчэню, расположившись между ними, требуя от каждого ласки. Синчэнь рассмеялся, когда та лизнула Сун Ланю шею.       — Чего её бояться? Не укусит же, — фыркнул Цзинь Лин, — просто села рядом.       Сычжуй смотрел на то, как Усянь мучает Цзинь Лина, и суетится, ища свой подарок, Синчэнь с Сун Ланем воркуют, касаясь руками друг друга, пока гладят Фею, а Ваньинь раскрывает конфеты Донгмэй, рассказывая, какая с каким вкусом. Девочка кусает половину, а половину кладёт в рот Цзян Чэну, и это едва ли не самая милая вещь в мире. Цзян Ваньинь и правда хорошо смотрится с детьми. Он так же мило выглядел с Жуланем, будучи ещё юнцом, с ребёнком на руках? Сычжуй подходит к ним, как бы рассматривая красивую пышную ёлку.       — Так… Где мой подарок?       — Скоро будет, ещё никто не открывал ничего.       — Я не о том подарке, и ты это знаешь, — он посмотрел в сторону Сычжуя, и они снова встретились глазами, — давай поговорим.       — Что, так не терпится? — усмехнулся Цзян Чэн.       — Будто тебе легко. Я уверен, будь тебе проще, ты бы не сорвался и не приехал ко мне тогда. Я хочу поговорить, услышать твоё решение, и я хочу, чтобы ты, наконец-то, понял…       — Эй, А-Чэн, давайте открывать подарки! — весело произнёс Усянь.       — Блять… — слегка разочарованно процедил Сычжуй и схватился за краешек платья девочки, чтобы соприкоснуться с пальцами Цзян Чэна, но Донгмэй убрала чужую руку и ревниво на него посмотрела. Девочка явно не любит чужих касаний, даже если расположена к человеку. Ей нужно время, чтобы довериться, или чтобы её притягивало к человеку, что же, неудивительно, что они с Цзян Чэном подружились. Он отчаянно посмотрел на Цзян Чэна, но тот лишь помотал головой.       — Не сейчас, негодник. Имей терпение, — усмехнулся Ваньинь и потрепал его по макушке.       Цзинь Лин сразу же захотел вручить свой подарок Донгмэй, достав оттуда милое фиолетовое платье, засранец даже с размером угадал, а потом ещё и доебался, чтобы девочка его надела. К счастью, и сама Донгмэй захотела его надеть, дёргая Сун Ланя за штанину, чтобы помог ей. Тот с тяжёлым вздохом пошёл в комнату переодевать девочку. После совместного обмена подарками, Фея недовольно заскулила, вызвав у Усяня очередной приступ паники и заставив этим всех закрыть уши. Сяо Синчэнь погладил её по макушке.       — Не переживай, красавица, мы и тебе подарок принесли, — он достал ей коробочку с собачьим печеньем, вручив одно. Собака радостно завиляла хвостом, расположившись у ног Синчэня.       — Вы что, и собаке подарок купили? — шокировано спросил Усянь.       — Ну да, она же член семьи.       Ваньинь красноречиво посмотрел на Сяо Синчэня, но тот сделал вид, что ничего не понимает. Цзян Чэн видел и намёки Синчэня, он чувствовал напряжение между ним с Усянем, и ему чертовски не хотелось этого дерьма. Да, он рад, что друг его защищает, но это его дело, и он правда хочет наладить всё со своим братом, а это не быстрый процесс, но такая вот хуйня шла не в плюс совсем.       — Смотри, — произнесла пришедшая Донгмэй, показываясь в платье.       — А-Мэй очень красивая, — произнёс Синчэнь, поправляя длинное фиолетовое платьице на ней, — только волосы растрепались.       Но девочка уже не слушала, она подошла к Цзян Чэну и села ему на руки, явно наслаждаясь его компанией. Фиолетовое платье, прямо как рубашка Цзян Чэна.       — Очень красивый маленький лотос, — хмыкнул он, снимая резинку и переплетая девочке косу из густых темных волос, — теперь ты точно часть «Пристани Лотоса», сошьют тебе фиолетовую форму и будешь со мной работать. Хочешь работать с дядей Цзяном в отеле? — Девочка закивала в ответ.       — С папами?       — С ними же.       — А Лин?       — Я буду приходить в гости, — улыбнулся Цзинь Лин.       Он смотрел на то, как дядя заплетает косички Донмгэй, и воспоминания того, как дядя так же заплетал волосы ему, вспыхивали в сердце. Это же было не так давно, но почему кажется, словно прошло очень много лет? Он же не мог так быстро вырасти. Скучает ли дядя по тем временам? Иногда Цзинь Лину хотелось бы вернуться в детство на день.       Вэй Ин тоже помнит, что он был первым, кому Цзян Чэн заплёл косичку. Сестра плела себе, а он смотрел и запоминал, потом учился на Вэй Ине, и ведь красиво плел. Говорил, что будет заплетать волосы сестре, матушке, и будущей дочери Яньли. Он был уверен, что у него будет племянница. Что же, якобы племянница есть, пусть и не родная, да и ребёнку сестры он волосы заплетал. Он помнит, как смешно фыркала госпожа Цзян Цзыюань, а всё же, позволяла заплетать себе волосы, и с каким упоением на покрасневшую и расслабленную Цзыюань смотрел Цзян Фэнмянь — словно она любовь всей его жизни, хотя, так и было. Усянь, точно так же, как Цзинь Лин, хотел бы вернуться в то время, хотя бы ненадолго. Он сжимает в руках подарок Цзян Чэна, и радуется тому, что мог снова вернуться хотя бы сюда, в дом его брата, быть рядом с ним сейчас, разделять его радость.       — А вот тебе мой подарок, Донгмэй, — Ваньинь даёт девочке снять фольгу с коробки, помогает её открыть и тихо смеётся, когда слышит восторженное «вау».       Сычжуя от этого тихого смеха ведёт. Он наблюдает за ним со щенячьими глазами, с диким восторгом. Ваньинь такой расслабленный, спокойный и счастливый, в домашней атмосфере. Когда-то он бы отдал всё, чтобы увидеть его таким, и вот, наконец-то видит. Морщинки у глаз от смеха, растянутые в нежной улыбке губы, спокойный счастливый взгляд, чёлка, обрамляющая красивые скулы… Он влюбился в самого великолепного мужчину, он хочет поцеловать его прямо здесь, перед всеми, но он вынужден сдерживаться. Пока что.       — Ваньинь, не слишком ли дорого?       — Синчэнь прав, она ещё не знает цену таким подаркам, не стоило…       — Цзычэнь, помолчи. Я дарю подарок не вам, а своей племяннице.       Он и правда считает её своей племянницей. Эта девочка, не доверявшая людям, но смело подошедшая к нему, позволившая взять себя на руки, и доверившаяся ему. К тому же. Сун Лань и Синчэнь, в случае чего, доверили её именно ему. Так что, он её уже воспринимал как родную, и не мог с этим ничего поделать. Ваньинь надел тонкую серебряную цепочку, с подвеской в виде лотоса из насыщенного фиолетового аметиста, и аккуратно застегнул на тоненькой шее.       — Послушай меня, А-Мэй, такие цепочки есть у меня и у Цзинь Лина. И такие цепочки были у всех членов моей семьи. То, что я дал её тебе, значит, что для меня ты — семья, хорошо? Помни о том, что она значит, и никогда не забывай.       Девчонка со всей серьёзностью покачала головой, а затем вдруг резко бросилась его обнимать. Ваньинь не ожидал такого напора, но сжал её в ответ. А пока она бежала хвастаться родителям и сравнивала свою подвеску с подвеской Цзинь Лина, Усянь тем временем сжимал ладонь Ванцзи.       — У меня тоже такая была, — произнёс он на ухо мужу. — Нам с А-Чэном их подарили, когда нам было шесть. Подвеску семьи Цзян подарили и мне, несмотря на то, что я не Цзян, меня считали частью семьи. Я терял много вещей, но только не эту цепочку.       — Где она сейчас?       — Я оставил её, когда уходил, просто положил в конверт вместе с запиской. У меня было такое чувство, словно я половину сердца там оставляю. Наверняка А-Чэн давно уже её выкинул, вместе со всеми моими вещами, которые хранились в его доме. У меня же здесь даже своя комната была, он специально для меня её сделал, на случай если я решу здесь остаться ночевать. Скорее всего, все те вещи, вместе с подвеской, просто были выброшены.       Ванцзи сжал руку Вэй Ина и поцеловал его в висок. Всё что он мог — это лишь поддержать его сейчас, на большее он был не в силах. Увы.       Цзинь Лин тем временем посмотрел в телефон и резко подорвался с места, причём так резко, что напугал Фею и Донгмэй.       — Мне надо срочно уйти, — сказал он, сорвавшись в сторону коридора.       — Стоять! — Ваньинь ухватил его за шкирку и не позволил сбежать. — Что произошло?       — Меня ждёт придурок Цзинъи, я… Пожалуйста, мне надо…       — Иди, — кивнул Цзян Чэн, напоследок крикнув в коридор, — шапку не забудь.       Цзян Чэн ничего не сказал и не хотел ничего думать, потому что мысли шли не туда, куда бы хотелось. Он тяжело вздохнул и посмотрел на последний подарок под ёлкой, взял его и вручил Юаню, сидящему рядом с Усянем, который был возмущён побегом Цзинъи и громко разглагольствовал об этом. Юань шокировано посмотрел на него и открыл коробку, а затем рассмеялся, помотав головой, смотря на Цзян Чэна всё ещё удивлённо.       Шапка и шарф. «Подарю тебе шапку и шарф, потому что мне пригодятся твоя умная голова и здоровая глотка».       Он точно помнил текст этого сообщения, потому громко смеялся, не останавливаясь даже под странными взглядами Ванцзи и Усяня.       — Я же говорил, что подарю, — усмехнулся он Сычжую. — Я всегда держу слово.       — Надеюсь, сдержишь и в остальном, — одними губами прошептал Сычжуй, чтобы только Чэн его понял.       — Но у него есть шапка и шарф, — произнёс Усянь.       — Да, но он их не носит, а мне нужна его умная голова, нечего такой светлый мозг простужать, — Цзян Чэн подмигнул Сычжую.       — А-Юань, я тебе подарил такую милую шапочку, почему ты её не носишь?       Усянь возмущался, но Сычжуй его не слышал, он ушёл в свой мирок, где существовали только эти шапка и шарфик, подаренные Цзян Чэном.

***

      Вскоре Сун Лань с Лань Ванцзи ушли на кухню, разговорившись о своём, а Фея вертелась возле них, требуя ласки, и — о, ужас, А-Чжань, ты предал своего мужа! — Ванцзи даже запустил руку в её шевелюру, поглаживая довольную собаку. Цзычэнь сделал им чай, за что не любящий алкоголь Ванцзи был благодарен, они посматривали в сторону своих мужей, но видя, что те развлекаются беседой, тоже отвлеклись. Оказывается, спокойные и холодные Цзычэнь и Ванцзи любили на досуге читать труды Зигмунда Фрейда, и это их чертовски увлекало. Знание Сун Ланя в области теоретической психологии заняло внимание Ванцзи, сам он видел применение некоторых методов на практике, в общем, они заболтались о своём, поглаживая Фею.       Вэй Усянь тем временем пошёл в ту комнату, что когда-то принадлежала ему. Он, наверное, увидит пустую комнату, или переделанную гостиную, но ему всё равно хочется побывать там, хотя бы вспомнить каково это. Сяо Синчэнь сидел с Донгмэй у ёлки, и рассказывал ей новогодние истории, поедая конфеты. А затем оставил её с Феей и отправился вслед за Вэй Ином.       Лань Юань видит, что все отвлеклись, а Цзян Чэн вышел на балкон с бокалом шампанского. Он оперся руками о кованые перила и наслаждался прохладным воздухом, что бил ему в лицо, Сычжуй знал, какая буря сейчас внутри него, он знал, что мужчина решается, и он знал, что Цзян Ваньинь его ждет. И он не смеет его задерживать. Они и так задержались.       Он открывает двери на балкон, закрывает за собой, опускает ладонь на широкую твердую спину Цзян Чэна, прямо между лопаток. Крепкое тело под ним напрягается, но даже не вздрагивает, он знал, что это Сычжуй. Юань опирается бедром о перила балкона, но руку не убирает, смотрит в сторону, на тот же ночной город, на который смотрит Цзян Чэн.       — Никого не встретил за это время?       — Нет, — улыбается Сычжуй, видя, как трудно ему дается этот разговор, но как он старается.       — Кто бы сомневался. Чего ты ко мне привязался вообще?       — Я влюблён в тебя, — просто пожал плечами Сычжуй с застенчивой улыбкой. — И люблю. Очень-очень сильно. Вот и привязался.       — И не отступишь, конечно же?       — Нет.       — И не передумаешь.       — Сколько ещё раз мне нужно сказать «нет», чтобы ты перестал оттягивать момент? — Сычжуй не мог перестать улыбаться, его распирало от счастья, он видит капитуляцию мужчины, стены падают, он уже в его руках.       — Ты же понимаешь, какие будут последствия?       — Конечно, я всё предусмотрел, и ко всему готов.       — Я могу причинить тебе боль.       — Это жизнь, кто угодно может причинить мне боль, без этого никак. Но всё в порядке, если это ты.       — Ты же понимаешь, что симпатия и влюблённость — разные вещи? Ты мне нравишься, чертовски сильно нравишься, но я могу и не влюбиться в тебя.       — Понимаю, но мы хотя бы попробуем.       — Я старше.       — И в этом вся прелесть.       — У меня вспыльчивый характер.       — Меня заводит твой темперамент.       — Твои родители не одобрят.       — Им придётся смириться, я не маленький мальчик.       — Я не романтик. Никаких признаний, прогулок под луной, цветов в постель и прочего.       — Я знаю, говорил же, что не прошу этого. Я ориентируюсь на чувства и ощущения больше, чем на показательные действия.       — Цзинь Лин всегда будет на первом месте. Всегда. Он — самый важный для меня человек. Тебе придётся делить меня, и я всегда буду выбирать его.       — Я понимаю, мы это уже проходили. Цзинь Лин важен и мне, и я люблю твою преданность семье, это восхищает.       — И ещё…       — И ещё хуева туча отмазок…. Хватит.       Лань Сычжуй выпрямился, вместе с ним и Цзян Чэн. Мужчина отставил бокал на перила. Сычжуй подошёл ближе, прижавшись вплотную, и Ваньинь сжал рукой перила, сдерживаясь, чтобы не обнять тонкую талию, другая рука сжалась в кулак. Он чувствовал его тело, его бешеное сердцебиение. В голубых глазах Лань Юаня отражалось новогоднее небо и свет уличных фонарей, он смотрел искренне, а взгляд был полон надежды и любви к нему, Цзян Ваньиню.       — Цзян Чэн, я уже видел, какой ты, видел тебя в гневе, радости, печали, но много чего ещё не видел, и я хочу узнать. Ты видишь, что после того, что ты мне показал — я всё ещё здесь, всё ещё хочу тебя, нуждаюсь в тебе. Я видел и знаю, каким ты можешь быть, но я принимаю тебя всего, люблю и желаю тебя всего. И если у тебя, за это время, появилась хоть какая-то симпатия, хоть какое-то притяжение, а ты только что сам сказал, что я тебе нравлюсь… Если, ты принимаешь свои и мои чувства, и, если ты хоть немного этого желаешь, хоть чуточку, хоть на ёбаную мизерную долю… То прошу тебя… Нет, я, блять, требую: дай нам шанс, и, может, мы станем счастливы вместе.       Едва последние слова слетели с его губ, едва он выдохнул, как в небе раздались оглушительные салюты. Сун Лань с Лань Ванцзи увлеклись разговором, пропустив счёт времени, Сяо Синчэнь залюбовался уснувшей Донгмэй, Вэй Усянь придался мечтаниям под едкими замечаниями Сяо Синчэня, а эти двое были в плену друг у друга, и никто не заметил, как наступил Новый Год.       Салюты вспыхнули в небе сотнями ярких огней, Сычжуй смотрел на их отражение в серо-лиловых глазах, а затем все мысли вышибло, и его собственные глаза закрылись, когда Цзян Чэн приблизился к нему и впервые поцеловал. Их первый поцелуй под счастливые крики людей, звуки праздничных салютов, под бликами огней в ночном небе. Ваньинь обхватил двумя руками его тонкую талию так, как Сычжуй давно мечтал, вжал его в себя, и Юань с трепетом обхватил ладонями его лицо, боясь, что Чэн отпустит его, отстранится, что это всё сейчас исчезнет… Но он лизнул его губы, и едва Юань приоткрыл их, Ваньинь скользнул языком в его рот, углубляя поцелуй. Развратный и умопомрачительный. У Сычжуя перехватывало дыхание, скручивало всё внутри, Ваньинь такой напористый, страстный, так целует, так ведёт… Он вжимает Сычжуя в себя полностью, тот пытается вжаться ещё ближе, словно они стараются слиться, едва приоткрывают губы, стараясь надолго не расставаться, не уходить от влажного касания, от ощущения чужих губ. Поцелуй со вкусом лотосового вина и шампанского, но они чувствуют лишь кофе и засахаренные лотосы. Они так нуждаются друг в друге, в касаниях, в этом чёртовом поцелуе, что забыли о воздухе. Они едва дышат, отстраняются на миг для вдоха и снова касаются друг друга. Такие нуждающиеся, такие желающие… Юань млеет от горячих рук на шее и пояснице, Ваньинь целует всё глубже, напирает, а затем вообще наклоняет его, обнимая за талию и плечи, придерживая локтем голову. Целуются как в каком-то старом фильме о любви, точно они в танце, и он наклонил его в конце, как в танго. Но это поцелуй, и в нём больше огня, чем в аргентинском танго или пасодобле, больше риска, чем в корриде, больше страсти, чем во всех фильмах об этом… Сычжуй не может думать, он лишь целуется, прогибается в спине, чтобы коснуться грудью его груди. Ваньинь резко выпрямляет его, не разрывая поцелуй, и снова прижимает одной рукой за талию, другой так же касаясь его лица, сбавляя обороты и наполняя поцелуй нежностью, чувствами, выражая всю симпатию к этому парню, всё, что он к нему испытывает. Он осторожно гладит скулы Сычжуя большим пальцем, втягивает нижнюю губу в свой рот, посасывает, покусывает, сжимает талию, смещает ладонь с лица на затылок и хватает густую копну волос в руку, сжимая так, что А-Юань шипит прямо ему в рот. На это Цзян Чэн ухмыляется прямо в поцелуй, и они вгрызаются друг в друга словно ненормальные, кусаются, зализывают, целуют, пытаются лицом коснуться чужого лица, им нужно больше касаний, больше друг друга. Сердца стучат так бешено, что у Сычжуя, что у Ваньиня, а они вжимаются друг в друга и не хотят расставаться. В этот момент между ними двумя словно создавался новый собственный мир.       И лишь Вэй Усянь, который пришёл в себя со свистом салютов и решил позвать всех чокнуться бокалами, стоял застывший перед стеклянным балконом, смотрел на поцелуй сына и брата. Пока у них создавался свой мир, он чувствовал, как его собственный — рушится.