I.
2 июля 2020 г., 20:02
май 1940 года, Люксембург, Вианден
Полуденный зной. В воздухе витает пыль и запах дыма и копоти, которые принёс ветер с северной стороны. Где-то горит лес. А солнце всё припекает землю, не щадя ещё не тронутую варварскими ногами и техникой траву, вероятно, обречённую на погибель. Как скоро придёт последняя — лишь вопрос времени. Было тихо. Угнетающе. Настороженно смотрели друг на друга окна домов, завешанные занавесями и закрытые ставнями. Притихли даже сторожевые псы, только изредка скуля и подвывая, словно чуяли нутром приближающуюся опасность, когда слышали далёкий рёв моторов. — Они уже близко. Мужчина, даже вернее будет сказать старик, пыхтя, быстро шагал вдоль ближнего берега ручья, разделявшего две параллели домов. Трясущаяся в его руках трость и нервозность шагов выдавали отчаяние, наполнившее его разум. Он спешил домой. Как и все, кто услышал его предупреждение. Отовсюду послышались звуки закрывавшихся щеколд и звон замков. Затем вновь тишина. Казалось, что всё живое покинуло это поселение. Микаса держала в руках ружьё. Она сжимала металл, тёплый от постоянных касаний девушки, уже в который раз желающей убедиться, что оружие исправно. Микаса устроила дуло ружья в отверстие, проделанное её рукой в одной из деревянных ставень окна, откуда можно было наиболее удобно попасть в любую точку улицы, виднеющейся из окна. — Не выходите из укрытия, — строго сказала она, услышав за своей спиной торопливые детские шаги. — Кэтрин захотела ещё печенья, — мальчик протянул руку к тарелке с угощением, взяв две порции десерта. Микаса повернулась к нему, не удовлетворённая его оправданием, но затем смягчилась, наблюдая благодарное личико младшей девочки, скромно выглядывающей из-за вещей просторного шкафа. — Вы должны быть готовы к тому, что не сможете получать еды долгое время. — Несколько часов? — тихо спросила малышка, откусывая лакомство. — Может, дольше, — выдохнула Микаса, вновь обращая внимание к окну. Отдалённый гул двигателей машин стремительно приближался. Казалось, что земля содрогается от тяжести и страдания. Парадоксально менялась и погода. Абсолютно ясное небо заполонили частые и кучевые облака, сгущающиеся в бесформенную серую массу, окрашенную в дымчато-серый цвет из-за больших количеств пепла и гари, поднявшихся ввысь и сконцентрировавшихся во влаге облаков. Этакое искусственное подобие надвигающейся грозы. Раздался громкий звук. Однако то был не природный гром, а выстрел из оружия, адского изобретения человека, породившего греховную страсть к кровопролитиям и убийствам. Враги вошли в поселение, словно уже стали здесь хозяевами. Размеренными и чётко отрепетированными шагами, будто хорошо надрессированные псы. Вскоре показалась колонна машин в маскирующей зелёной окраске различных тонов. В душе теплилась надежда на то, что безмолвие домов заставит врага думать, якобы люди покинули свои жилища. Однако настойчивые стуки в двери первых вдоль речушки домов разбили эти мысли вдребезги. Как и сломался под напором немецкого сапога замок той несчастной двери, изо всех сил старавшейся скрыть от губителей хозяев дома. Раздался женский крик, и по улицам начали расходиться группы солдат, направляясь поочерёдно ко входам в дома. Микаса смутно видела, как вытащили за волосы из домика под номером 1 знакомую ей женщину вслед за онемевшим от страха её мужем, который не смог уйти на фронт из-за отсутствия правой конечности. Оцепенение покинуло его лишь тогда, когда какой-то солдат схватил его жену за волосы и что-то прокричал на немецком прямо ей в лицо. Муж вскочил на ноги, собираясь оттолкнуть чужака от женщины, однако его действие предупредил второй солдат, опрокинувший защитника одним лишь ударом ноги в спину. Мужчина упал лицом в грязь и сразу же предпринял попытку подняться. Однако прикосновение холодного металла к его затылку заставило того прекратить сопротивление. Его жена, подверженная панике, оживлённо кивала головой и шевелила губами, перескакивая взглядом с одного фашиста на другого. Она громко закричала, когда солдат, державший оружие, сильнее наступил на плечи её мужа, заставив его погрузить лицо в грязь. И выстрелил. Казалось, что крик новоиспеченной вдовы разнёсся далеко за пределы их городка. Она кинулась на колени, поворачивая к себе лицом любимого, громко рыдая и прижимая голову мёртвого к своей груди. Но затем скорбное выражение её лица сменилось гневом и отчаянием. Она вскочила на ноги и рванулась к стрелявшему немцу, хватая того за военный мундир. Микаса отвернулась от окна, когда прогремел второй выстрел. Ей не нужно было слышать остаточные хрипы умирающей женщины, чтобы понять, что произошло. Такая участь постигнет их всех. Она должна защитить хотя бы детей. Прятаться нет смысла. Практически одновременно с глухим врезанием пули в плоть прозвучал настойчивый стук в дверь. Сапогом. Девушка сразу же направила дуло ружья к двери, прижимая указательный палец к курку. Она два раза глубоко вдохнула и выдохнула, сосредотачиваясь прицелом лишь на срывающемся от мощных толчков извне замке. Но затем в голову приходит мысль. Сколько их там? Двое? Трое? И это только в лучшем случае. В их небольшой город прибыла часть многотысячной армии, которая вряд ли насчитывает лишь сотню. Если она сможет убить пусть даже всех вторженцев, на звуки выстрелов сбегутся все остальные. И тогда ей не жить. И детям в том числе. Разум Микасы возвращается к реальности. Она видит почти слетевший замок и едва различает отдельные выкрики на немецком. Ружьё... Возможно, что, если она его спрячет и останется в живых, оно сможет спасти её в следующий раз. Девушка находит эту мысль наиболее рациональной и вскакивает, стараясь не слишком громко наступать на скрипучие доски пола. Микаса вбегает в свою комнату и падает наземь перед кроватью, просовывая оружие под неё. На ощупь она находит расщелину между досками кровати, на которых держится матрас, и едва успевает плотно пристроить ружьё туда, когда раздаётся громкий треск сломавшегося замка и разорванной цепи. Микаса резко встаёт с пола и рассеянно смотрит в проход, откуда видит входящих в дом немцев. Ужас сковал её конечности, и ей показалось, что она уже никогда не будет полностью владеть своим телом. Однако секундное оцепенение быстро проходит, уступая место решительности: её цель — спасти не свою жизнь. Девушка делает шаг, нарочито наступая на пол громко, чтобы солдаты немецкой армии заметили её. Это происходит, когда один из них делает знак двум другим. Они мигом оказались рядом с Микасой и, взяв её за руки, потащили к первому. Мужчины надавили на неё, из-за чего ей пришлось стать на колени, чему та сперва сопротивлялась. Однако непослушание приносило боль, и безысходность ситуации заставила её подчиниться. Временно. — Здесь есть мужчина? — прозвучал вопрос человека, носки чьих сапог ей довелось лицезреть в столь унизительном положении. Молчание. Микаса выбрала стратегию, которая заключалась в полном игнорировании происходящего. Но тот, кто держал её за правую руку, больно заломил её, и та издала хрип, ещё ниже опустив голову. Фашист продолжал пытку, добиваясь ответа девушки на вопрос командира. — Genug, — прозвучало сверху, и всё мгновенно прекратилось. Микаса смутно припоминала очертания человека, находящегося перед ней, отметив про себя лишь тёмные, выбритые на затылке волосы оного и, кажется, не особо высокий рост. Однако первая оценка могла быть ошибочной, учитывая быстрые действия его подчинённых. И убеждаться в своей правоте или же ошибке у неё не было никакого желания. — Подними голову, — обратился к ней голос, и она словно нутром ощутила, что солдат вперил твёрдый взгляд в её затылок. Бездействие и безмолвие были её ответом. Очевидно, мания величия и чрезмерная гордость не были главными чертами характера сего немца, так как тот сделал шаг назад и опустился на одно колено. Его рука потянулась к её волосам, и он с силой поднял их вверх, стремясь обратить взгляд оппонентки на себя. — Есть ли здесь ещё кто-нибудь, кроме тебя? — чётко проговаривая слова, спросил он, глядя сквозь приоткрытые веки девушки. Теперь она могла увидеть его лицо. Серые, умные глаза смотрели на неё осознанным взглядом, очевидно, читая её действия по в десятый раз пройденному им сценарию. Поэтому Микаса едва уловимо поворачивает головой из стороны в сторону, не отрывая презрительного взгляда от его лица. Но тот поднимает голову на своих подданных и кивает головой в сторону комнат. Один из них отпускает девушку и уходит, а Микаса старается не выдать чем-нибудь свою тайну, всё так же отстранённо глядя в сторону. Она была готова вырвать тот клок волос, за который держал её голову командир этих немцев, быстро вырвать свою руку у державшего её фашиста и пристрелить стоявшего перед ней пистолетом, который заприметила в кобуре у него на поясе. Очевидно, немец понял этот взгляд, опуская одну руку к ремню, словно прочёл её планы по одним лишь движениям глазных яблок. — Так-так, а у нас тут детишки, — раздался громкий бас ушедшего на осмотр солдата. Послышался хлопок двери шкафа и визг маленькой девочки. Глаза Микасы выразили сильный испуг, и она резко дёрнулась, вырываясь из пары сильных рук. Она слышала, как кричала младшая Кэтрин и как старался успокоить её не менее напуганный брат. — Не одна, значит, — слегка укоризненно проговорил главный, сильнее сжимая её волосы, приказывая тем самым смотреть на него. — Пошёл ты, — сквозь зубы процедила Микаса, теперь уже позволив себе широко открыть глаза, чтобы тот понял, с какой неприязнью и ненавистью ему приходится иметь дело. — Вот мы и заговорили, — мужчина поднимает голову и снова смотрит на детей. — А как развяжется твой язык, если с ними что-нибудь случится? Микаса чувствовала злость. Кипящее чувство презрения и отвращения. Плевок в лицо ублюдку не́сколько позволил ей выразить малую толику гнева, слегка охладив её пыл. Медленно достав из кармана шинели белый платок, он спокойно вытер со щеки слюну. Исподлобья он взглянул на Микасу, на лице которой на мгновение выразилось замешательство и страх перед неизвестностью дальнейших действий военных. Мужчина встал с колена и шагнул в сторону дрожащих детей. Он молча оглядел их и повернул голову к девушке. — Это твои дети? Как и предполагалось, ответа не было. Девушка не желала провоцировать немцев на те или иные действия, которые могла бы вызвать любым ответом. — Капитан Аккерман! — раздалось из приоткрытой двери со стороны улицы. — Разрешите доложить. «Капитан Аккерман», — повторила мысль Микаса, усмехаясь подобному совпадению своей фамилии и фамилии врага. Мужчина обернулся на вошедшего солдата и кивнул, после чего тот продолжил: — Этот двор имеет почти два гектара плодородной земли, загоны для десятка овец и лошадь. Соседние дома живут не хуже, в некоторых есть свиньи и козы. — Вы отправили людей по окрестностям? — Да, капитан. Два патруля по обе стороны реки и один в сторону холмов. Остальные ведут допросы. — Хорошо. Вы свободны, лейтенант. Тот замешкался, и капитан спросил: — Что-то ещё? — Да, капитан. Нам нужно задержаться здесь. Приказ от штурмбанфюрера. Очевидно, эта идея пришлась не по вкусу Аккерману, ибо тот недовольно выдохнул. — Прикажете освободить дома для армии? — подтолкнул его подчинённый. — Действуйте по плану, лейтенант, и не перегибайте палку. Иначе самим придётся свежевать животных и копать огороды. Суть ясна? — Есть, капитан. Унтерштурмфюрер отдал честь и вышел из дома. Внимание капитана вновь возвратилось к прежнему делу. Микаса, слышав разговор командования оккупантов, уже осознавала, какая участь уготовлена ей и другим женщинам Виандена, находящегося в руках Третьего Рейха. Она сидела неподвижно, уже давно перестав чувствовать руки из-за онемения. — Я Леви Аккерман, капитан пехотного полка Вермахта. Нам нужен кров и пища. Вы будете жить, если начнёте сотрудничать с нами. — Я не стану.. сотрудничать с теми, кто убивает беззащитных людей и угрожает детям, — подняв голову, процедила Микаса, бросив взгляд на дрожащих малышей. — Убили только тех, кто препятствовал армии. Надеюсь, Вы будете благоразумны и примете верное решение. Леви сделал несколько шагов вдоль парадной, осматривая комнату, и продолжил: — В каждом доме поселятся солдаты. И здесь тоже. Так что освободите постели и достаньте всю еду. Или наши люди возьмут всё это силой. Он кивнул солдатам, удерживающим пленников, и те отступили назад. Микаса, слегка покачиваясь, встала на ноги, и дети сразу же бросились к ней, обнимая за длинную юбку. Капитан наблюдал эту сцену точно так же, как и взгляд девушки, исполненный ненависти и враждебности. Но на улице прозвучали звуки выстрелов. Аккерман направился к выходу и покинул дом, словом позвав за собой одного из подчинённых. Другой же остался в доме. Он нашёл стул и поставил его посреди комнаты, после чего уселся на него. Скрестив на груди руки, он зорким взглядом смотрел на Микасу, всем своим видом показывая, что никуда не уйдёт. — Принимайся за работу, женщина, — сказал немец. — Ты слышала, что сказал тебе капитан. — Я не буду прогибаться под таких мерзавцев, как твой капитан, — рявкнула она, подталкивая детей идти в сторону комнат. Немец провёл взглядом две маленькие фигуры и вновь посмотрел на Микасу. — Прогнёшься. И не под одного капитана. Зрачки глаз Микасы мгновенно сузились, когда смысл слов рядового дошёл до её осознания. Гадкая усмешка поползла по его лицу, словно змея, извивающаяся на разгорячённом солнцепёком камне. Девушка тут же отвернулась и нахмурилась, находя самым верным решением не провоцировать приведение угрозы в исполнение. Она стала искать остатки запасов еды в доме, однако нашла лишь несколько клубней картофеля и немного овощей. — Больше ничего нет, — стараясь отвечать так, чтобы максимально скрыть своё пренебрежение, сказала Микаса своему наблюдателю, указывая в ковш с вышеперечисленным. Тот равнодушно взглянул на пищу, дёрнул бровью и ответил: — Этого мало. Сходи и набери ещё. Ужасно. Отвратительно и мерзко, когда кто-то смеет обращаться в таком повелительном тоне, словно девушка записалась в прислугу. Она пристально смотрит на немца, тщательно выбирая в уме слова, но затем и вовсе решает: говорить что-либо не имеет смысла. Не сейчас. Но немую сцену внутреннего противоречия срывает громкий крик на улице. Почему-то раньше не обращая на отдалённые возгласы внимание, Микаса делает шаг к окну и видит, как другие немцы тащат по дворам женщину. Её соседку через улицу. По обеим берегам реки находятся немцы. Десятки? Пожалуй, да. Разгруппировавшись по несколько человек, они заходили в каждый дом, и девушка только могла представлять, что им нужно, не считая нахлебничества и вандализма. Внезапно отворилась дверь в дом. Микаса отпрянула от окна и устремила взгляд на вошедшие фигуры в военной форме. — Ульрих, — раздалось с порога, — нужно найти кого-нибудь, чтобы сделали костёр для козла. Услышав эти слова, Микаса кинулась к дверям и увидела, как двое немцев тащат убитое животное к её окнам. Узнав в нём своего питомца, она пошатнулась, но совладала с собой. Фашисты бросили несчастное животное на землю, отряхнули руки и пошли обратно вдоль берега. Они на момент задержались, чтобы отдать честь, прежде чем продолжить свой путь. Микаса видела, как слева приближается ещё один немец. Она сошла с крыльца и кинулась к убитому животному, наивно надеясь, что его можно спасти. Девушка опустилась на колени и взяла на руки голову любимого козлика, поглаживая длинную морду. «Тебе повезло, ты не увидишь, как умирают твои родные, — подумала она, проводя ладонью по грубой шерсти, — спи спокойно». Она аккуратно опустила голову козла на землю и поднялась с колен. Сзади послышались быстрые шаги. — Женщина, тебе было велено заниматься едой. Козла будут свежевать другие. Под «другими» он имел в виду иных пленных. Микаса сразу же поняла это, находя очевидным то, что сами фашисты не станут марать свои руки подобной грязной работой. Их прерогатива — убийства. Микасу схватили за локоть и грубо развернули. Она краем глаза видела в окне детей, наблюдающих за ситуацией вокруг. Девушка взглядом показала, чтобы они спрятались, и пошла за немцем. — В твоём доме будет жить капитан, — сказал тот, делая размеренный шаг. — Ты должна служить ему, или твоих детей расстреляют, как тех беглецов. Он кивнул головой на отряд солдат, которые вели со стороны холмов односельчан Микасы, решивших бросить свои дома и спастись бегством от войны. Однако по опыту тех, кто пытался скрыться от врагов, захвативших другие города, девушка знала, что в этом случае свою жизнь и жизнь маленьких детей ей точно не спасти. Поэтому в ответ немцу она лишь напряжённо молчит. Капитан стоял у окна. Когда вошёл его подчинённый с пленницей, Аккерман повернул голову, оглядывая их. Ульрих — так звали надсмотрщика Микасы — с силой подтолкнул девушку вперёд, швырнув её, держа за плечо. Затем он отдал честь и вышел. — Тебе уже сказали, что вас ждёт? — задал вопрос немец, переводя взгляд снова на сцену подготовки к расстрелу за окном. — Страдания и смерть? Мы это и так знали, — ответила Микаса, направляясь в сторону лестницы на второй этаж, где находились дети. — Напротив. Вам выпал шанс избежать этого. — Уж лучше умереть, чем прислуживать фашистским ублюдкам, — поднимаясь по ступеням, бросила она. — Ты желаешь этой участи своим детям? — он чуть повернулся, глядя на женскую фигуру снизу вверх. — Нет. Поэтому я всё ещё дышу. Она скрылась в проходе, оставляя Ривая одного. Он отошёл от окна к двери, за которой находился ожидающий его лейтенант. Услышав шаги, последний отворил входную дверь и взглянул на Леви. Тот явно не разделял настроя начальника. — Лучше бы Вам выбрать другую служанку, а эту отправить к тем, кого сейчас казнят. Чего доброго убьёт Вас, пока будете спать. — Посмотрим, — ответил Аккерман, дотрагиваясь рукой до козырька кепи. — Она бы понравилась унтерштурмфюреру. Стервы-патриотки в его вкусе. — Майору по вкусу все молодые пленные, и вы это знаете как никто другой. — Ну разумеется. Когда он прибудет сюда с линии фронта, придётся снова сгонять всех женщин на его смотры. — С какой стати ему возвращаться назад? — равнодушно спросил Аккерман, выходя на улицу. — А вы не знаете? — солдат удивлённо взглянул на капитана, понижая тон голоса. — Где-то здесь промышляют люксембургские партизаны. — Откуда информация? — В казармах говорят о том, что в третьем батальоне этой ночью случился пожар в машине с провизией. Наши ликвидировали 90% жителей, а те, что остались, не в силах были такое провернуть. Так что ждите в скором времени указаний. Фюрер велит проводить допросы пленного населения. — Почему я узнаю об этом последним? — Так ведь сами знаете, что люди любят выдумывать. Мы доносим до вас лишь точные сведения, капитан, — лейтенант остановился и достал из кармана небольшую металлическую коробочку. — То есть майор прибудет сюда со своими людьми, полагаясь на одни лишь слухи? — Вероятно, — ответил тот. Лейтенант протянул открытую коробку с сигарами Риваю, и тот принял предложение. Прикурив, Аккерман сделал затяжку, выпуская кольцо дыма, и посмотрел на сгущающиеся тучи под звуки выстрелов и плач людей. Вдали прогремел гром, похожий на выстрел танкового ядра. На лицо Аккерману упали первые капли дождя. Затем ещё, и ещё. Казалось, что они смывали всю грязь и грехи, лежащие на его душе тяжким бременем долга. — Проклятье с этой погодой, — проворчал лейтенант, бросая бычок на землю и затаптывая его в траву носом сапога. — Даже покурить спокойно нельзя. — Где вы расположились, лейтенант? — спросил Ривай, отнимая сигару от губ. — Рядом с вами, сэр. Дом прямо напротив вашего. И пассия там очень даже ничего, — он обернулся, по привычке проверяя отсутствие лишних ушей, — на пару-тройку раз сгодится. Аккерман промолчал в ответ, и лейтенант сменил тему: — Что ж... Какие указания нас ждут на ближайшее время, капитан? Кажется, дожди здесь идут не реже, чем в Германии. — Если прибудет майор, как вы говорите, наши планы могут кардинально измениться. Так что пока прячьте оружие, чтобы не промокло. И собирайте провиант для дальнейших походов. — Есть, капитан. Отдав честь, он развернулся и пошёл по направлению к мосту, ведущему на другой берег. Леви посмотрел ему вслед, а затем перевёл взгляд на тлеющий окурок сигары, который опалял ярко-изумрудную траву, делая её мертвенно-блеклой и жёлтой.
