Дневник Коммиссии.

Половина Рабочих не славилась чем-то эдаким. Пара заводов, где работали все, и, столько же учебных, чтобы иметь выбор: металлург, сварщик, машинист, и тому подобное. Разнообразия больше не было. Мне в этом плане не повезло: родители, не спросив и не узнав, за меня подали документы в металлургию. Там и учусь с огромной неохотой. Не тянет меня туда! Юре пока ещё везёт, он всего то пошёл в 11 класс, у меня будет шанс спасти его от своих участей. Спасибо было лето. Сейчас хорошо, жарко, Юра всё время играл в футбол и бегал дальше от дома, а вот я. Я разбирался в себе. Недавно я заметил такую вещь. Ну как недавно: лет уже 8 как. Я любитель вообще был бегать по улице, и, проводить время не на уроках, а в парке, бегая и резвясь. Тогда мой друг придумал одну игру, которую мы быстро подхватили нашей компашкой. Это была странная игра, которую мы назвали ННХУ. Цель её была проста и ясна: мы собирались под вечер, и, вооружившись только донцем стеклянной бутылки выходили за дворовую арку. И тогда наша игра начиналась: наша компания тогда насчитывала 7 человек. Мы брали осколышки, расставляли их в темном закоулке, где не было источников света и людей, кто-то, кому выпала должность ведущего — выносил любую посуду, откуда как-то можно было пить, или налить туда что-то. Наливали туда обычно что-то не сладкое: воду, молоко, компоты, иногда мой друг Толя выносил отцовские лекарства, и, они тоже шли в ход. Мы ставили ее в центр этих донцев с осколышков, немного наливая в каждую чашку, и, ведущий забирал свою чашку, предварительно стукнувшись со всеми осколышами, приглашая на пир друзей. Чашка ставилась обратно, и, накрывалась газетой, или какими-то одинаковыми листами. И потом мы находили какие-то вещи в этих осколышках. Их никогда не трогали, дворников не было у нас. И в них кто-то находил что-то. Вот и мне однажды выпала роль ведущего в этой игре. Тогда я в тихую взял у мамы из серванта старую кружку. Фарфоровая, голубая, приятная. Налил туда молоко, и, продолжали как полагается. Собственно, почему она стала ННХУ? Она расшифровывалась «Напои небитого ходячего утопленника». Почему такое название то было? Тогда новости пестрили сообщениями с зараженной земли, и, что там, в реках начали выходить утопленники. И мы вот так решали их проверить. Когда настал мой ход, моя очередь играть, уже всё пошло не по плану: несколько осколышков, как я налил туда молока — с неприятным лязгом лопнули. Причём, что молоко было теплое, не сказать что настолько горячее, чтобы разбить стеклянное донце. Тогда и локацию я поменял. Мы все её меняли. Было только условие: темнота и полная безлюдность. И это место я выбрал у реки. У Серебрянки, где было небезопасно находиться из-за новостных лент. И именно там я начал наше застолье. Накрывать пришлось листьями розга, и, было это не напрасно. Миша, почему ты снова сидишь дома без дела? Разве ты не должен заниматься? — строгий, хрипловатый голос мамы вывел мои мысли из провала в прошлое. Мам, я итак занимаюсь учебой — неохотно пришлось ответить, усевшись на верхнем ярусе кровати Мне встретился твой заведующий кафедры! Это безобразие, Михаил! Полное безобразие! Носишь в дом не пойми что, так ещё и позоришь нашу семью! Мы — да будет тебе снова известно — род металлургов, Михаил! Род твоего отца — род коммиссии, которая действует нам во благо, а мы — металлурги! Если ты и не в коммиссии, уж будь добр хотя бы мне отдать свою честь! — вредная она у меня. Иногда кажется, что она как болванчик по телевизору — говорит то, что когда то говорили ей, что её матери говорила ее мать и так далее. Я тебя услышал мам. Вот и отлично. И будь добр, коль ты наконец снял с глаз розовые очки — выкинь весь хлам который ты принёс с улицы, немедленно! Это уже не комната двух братьев, а кровать прилежного мальчика и Народника! Да, вот тут она уже не перегибала… Я не понимаю сам толком, почему я ношу эти вещи в дом. Это началось после моей игры. После моего хода, который, к слову, мне больше не выпадал… Заменив осколыши, накрыв всё листами розга, и, придя туда на следующий день — мы все были в ужасе: осколыши были полностью пустыми. На некоторых были кровоподтеки и морская тина. А вместо красивого фарфора — стояла расколотая рюмка… Я не знаю почему, но, рюмку я притащил домой, спрятав её в коробке со своим барахлом, который пылился в моём углу комнаты. Я таскал толи определенное что-то, то ли во мне проснулся наркоман Народник, который и правда любил принести в дом всякие побрякушки, кои плохо лежали. Но, не скажу что они были настолько бесполезны. Одна из них украшала тумбочку в моего стола. Это была толстая «домовая» книга, которая была выкинута с просторов коммиссии. Там не было фото. Около трех тысяч страниц, исписанными мелким почерком с именем, датой рождения, фракций, и, провинностью, и, конечно наказанием, которое исходил из поступка. И мне было интересно её читать. Ведь тут буквально, на всех трех тысячах страницах было около миллионов людей, которые жили вот тут. И первым в этом списке был мужчина. Сложив простые числа, я посчитал сколько ему было лет. Всего 22 года, при учёте заведения этой книги, который мелко написан на переплете, и, на нем же нашкарябан более большим числом. Этого парня «придали омовению» за то, что он незаконно переплыл реку между фракциями, и украл из дома собаку. Видимо, оружие его пытки стало и оружием его умерщвления. Мне было интересно её читать. Там были ЛЮДИ. Не картонные болванчики, а люди. Которые не хотели идти по определённо вырытой системе ценностей. В комнату резко вбегает Юра. Волосы лежали колтунами, он растрепанный, замученный. Они там… — тихо, с мольбой в глазах говорит он, смотря в мои глаза. Нет. Они до него не достанут. Я дал тому в руки книгу, которую пролистывал, и уверенно вышел, закрыв того на ключ. Я не ошибся: коммиссионщики. Они пришли как два орла, желающие заработать на рыжей маковке. Что он сделал — я разберу потом. Сейчас моя задача его защитить! Защита, и охрана его от всего. В дом вошли два человека в костюмах. Коммиссионщики никогда не говорят с людьми. Они точно немые. Они не умели говорить, чтобы никто не узнал в них свою родню, или кого-то большего?.. Уходите. Он вам не нужен, он не виноват в том, что он сделал — я напал первым. Напал чтобы знать как отразить их удар. Как отразить их нападение. И я услышал тихий, хриплый, почти неживой голос мне в ответ. Это не конец, Хартик… — коммиссионщики заговорили?.. Нет, на это не реагировал а моя родня. Оба поправили оружие на плечах, уходя, закрыв дверь. Я обернулся на родителей, смотря на них сейчас, и, на удивлённого отца Ты как посмел так обращаться с членом власти? — удар. Быстрый, и, сильный, который пришёлся по щеке. Отец не щадит. Ещё удар. Он сильнее первого, проходит по кости в нижней челюсти, отзываясь неприятной болью. Тут она — норма. Тут она часть воспитания. Ретироваться пришлось быстро, прыгнув в комнату, прижав руку к краснеющей щеке, смотря на запуганные глаза напротив меня, которые вцепились в книгу Что ты натворил? — порос сразу в лоб. Не люблю долго обсасывать темы и дилеммы, и прочее. В.вот в общем — он не любил вообще рассказывать, достав из-за пазухи книгу… Название яро гласило «Народ и Рабочие. История народа одного крыла». Я особо не знал что там, взяв книгу Где ты её нашёл? Нигде не находил её. МНе какой-то бездомный отдал её. Засунул в руки, и побежал. А впереди коммиссия. И они давай за мной. А я от них. И вот так получилось! Я положил книгу на небольшой столик, упав в кресло, смотря в окно, где мило покоился мой принесённый с мусорки друг в виде непонятного, поднимающегося вверх стеблей без признаков цветения. Не могут же быть два человека месива. Ладно. Не пропадём. Я что нибудь придумаю. Говорю так на основе старшего в семье ребёнка. ВОзможно, не родного, но, старшего в семье. Тем более что брата я любил.