shine brightly

в детстве, когда чонин еще жил на эфеморе, он купался в эмоциях — это казалось чем-то неотъемлемым и привычным, чем-то, о наличии чего ты даже не задумываешься: небо фиолетовое, чонину пять, а эмоции окружают его. это казалось простым и естественным, словно абсолютно все во вселенной живут так же. когда родители отправляли его на корабль, они не предупредили мальчика, с чем он столкнется, хотя даже если бы и попытались, у них вряд ли бы получилось: как можно описать отсутствие того, что есть всегда? поэтому чонин прочувствовал все на себе. точнее _не_ прочувствовал. на корабле было тихо и чудовищно одиноко. никто не прыгал, не бегал, не зачитывал детские стишки на скорость, но самое страшное было то, что никто не излучал эмоции, как на эфеморе. галактианцы излучали нечто похожее, но это не шло ни в какое сравнение с тем, что окружало чонина дома, поэтому жажда, которую он испытал во время перелета с родной планеты на корабль, не прекратилась, а лишь усилилась по прибытии. сначала чонин думал, что это какая-то ошибка, или день неудачный, или только конкретные окружающие его в тот момент галактианцы странно и очень слабо испытывали эмоции. но через несколько часов отчаянных попыток найти хоть кого-то, излучающего знакомые чувства, чонин с ужасом осознал (но пока еще не принял), что дело тут не в ошибке. дело в корабле. на эфеморе не принято отдаляться от семьи по достижении совершеннолетия — оно вообще крайне размыто и достигается где-то около сорока — поэтому чонин сразу же попытался связаться с родными. попытался выразить все то одиночество, которое испытывал на корабле, весь тот страх остаться здесь надолго, всю ту боль отчаянных попыток погреться о чужие отсутствующие эмоции. но к своему ужасу, напечатав огромное (в его стиле — с отступлениями) письмо и нажав на кнопку «отправить», он увидел лишь надпись «отклонено» на весь экран, а потом пустое окошко. письмо исчезло, словно никогда его дрожащими пальцами и не печатали, словно чонин, скуля от невозможности рассказать обо всем вслух, не страдал над ним больше часа. и тогда чонин понял, что остался совершенно один. через какое-то время он догадался, зачем это сделано: будь у него связь с семьей, он думал бы только об одном — как бы поскорее вернуться домой. но больше у него дома не было, а значит, он останется на корабле, пока будет нужен галактике. деваться-то ему все равно некуда. сидя в библиотеке и читая очередную книгу по лингвистике, чонин иногда отвлекался, засматривался в прозрачное на звезды, проплывающие мимо (хотя плыл, вообще-то, корабль, а не звезды), думал о том, знали ли родители, что не смогут с ним связаться, отправляя сюда, и все никак не мог прийти к чему-то конкретному. его родители любили его — так, как это делают на эфеморе — и наверняка хотели бы поддерживать связь даже тогда, когда ему стукнет сто: хотели бы созваниваться вечерами и эмоционально рассказывать о том, как соседи отпраздновали первый электромат на грядке за весь сезон, как младшая сестра привела домой подругу, как домашний сорвиголов опять сожрал всю лепостину, хотели бы звать его в гости посмотреть на распустившуюся стекловишню, хотели бы знать, как прошел его день. но с другой стороны, как они могли быть не в курсе, что связь с ними ему обрубят? так что чонин каждый раз заходил в тупик и с горечью осознавал, что ни один ответ его не устроит. ничто уже не вернет ему ощущение того, что дом вообще существует. поэтому он отрывал взгляд от звезд и возвращал его в книгу, которую нужно было прочесть к следующему занятию, и честно старался вдумываться в текст. а запах домашней стекловишни преследовал его даже во снах, и просыпаясь он мог только скулить от отчаяния и, уперевшись взглядом в потолок, ждать, пока в глазах перестанет так сильно щипать. на каникулах на эфемору он не полетел. в будущем, во время первого его экзамена, ему сказали: «опишите то, что больше всего любите». многие были в замешательстве, потому что не привыкли к этому слову совершенно, а чонин растерялся, не зная, что именно из огромного списка любимого выбрать. раньше он бы не раздумывая написал о семье. теперь же он не был уверен, что все еще умел любить. зато он с тоской и скрежещущей на душе горечью вспомнил запах спелой домашней стекловишни и на эмоциях, одним махом описал изящные очертания ее ствола, оттенки вкуса ее плодов, сияние красок ее соцветий на целых сорок пять страниц. и сдал экзамен на отлично, конечно. со временем стало легче: чонин понял, как устроены галактианцы, понял, что им нравится, чего они не приемлют, к чему они стремятся. в общем и целом они были неплохие, потому что хотя бы на словах хотели только одного — мира и процветания во всей галактике. поэтому чонин решил, что поможет им добиться их цели, раз уж своей у него не было, тем более что лингвистика ему нравилась, и чем больше языков оказывалось в его копилке, тем легче становилось учить новые. так и вышло, что он дорос до ассистента кафедры, а значит, все было как надо: все шли по такому пути, и он, чонин, пройдет по нему с успехом. и вот, когда он уже почти забыл, каково это — чувствовать от кого-то эмоции, на корабль прибыли люди. чонин в землю не верил — в конце концов, все слышали те страшные истории о разрушениях на ней — но не заметить отличий от обычных галактианцев не мог: новоприбывшие не шептали в библиотеке, не утыкались глазами в тарелки в столовой и не молчали во время еды, не избегали прикосновений и не отводили взгляда при разговоре с учителями. они улыбались, они держали друг друга за руки, они _чувствовали_. чонин видел, как они совершали ошибки, которые поначалу совершал он сам, и чувствовал в них нечто родное, пусть и понимал, что они совершенно другой расы. особенно знакомыми ему казались эмоции одного из них — того, что был одинок. конечно, они держались вместе, поддерживали друг друга и старались хотя бы разочек за день увидеться, но все же двое из них были куда ближе, а третий, прекрасно понимая, что он третий, испытывал одиночество. и запах его был до того горький и знакомый, что чонин сначала даже не поверил, что по-настоящему его слышит. третьего звали чан, и у него были потрясающие грустные глаза. чуть позже чонин узнал, что у него забавная привычка растягивать гласные, когда он злится, что у него сильные надежные руки, в объятиях которых приятно проводить вечера, что у него красивые губы, мягко изгибающиеся в улыбке, но первым, что он запомнил, были именно глаза. чонин видел их в собственном отражении каждый раз, просыпаясь от кошмара (в котором возвращался домой и был счастлив). и все же чонин не понимал чана. казалось, он упускает нечто важное, потому что всякий раз, когда контакт налаживался, чонин делал что-то, что заставляло радость в глазах чана потухать, а самого чана — отгораживаться за учебой. чонин не понимал, что именно не так. это нормально — чувствовать по-разному, он знал, но никогда еще чонину не хотелось понять, что именно отличает кого-то от него самого. наверное, потому что никто еще на корабле не пах так тепло и уютно, будучи счастливым. на корабле вообще никто не был счастлив. и ощущать эти самые тепло и уют стало зависимостью, необходимостью, за которыми чонин возвращался снова и снова и пытался угадать, что именно порадует чана, а что его разозлит. было так привычно и в то же время удивительно ощущать волны эмоций, исходящие от кого-то поблизости, что чонин наслаждался любыми, хоть и предпочитал все-таки положительные. он не совсем понимал, для кого это делает — для себя или для чана, когда старался угодить последнему, потому что удовольствие человека отдавалось теплом и в самом чонине, и через какое-то время он привык, что эмоции чана и эмоции самого чонина — это примерно одно и то же, потому что между ними нет как таковой границы, и одни вытекают из других. точнее, не привык, а вспомнил, каково это — делить эмоции на двоих. чан, когда чонин с ним этим поделился, лишь усмехнулся как-то невесело, и от него повеяло чем-то похожим на разочарование, но эфеморф не понял, что именно человека разочаровало. так происходило время от времени, и чонин каждый раз натыкался на глухую стену, будучи не способным ухватить нечто существенное, летающее в воздухе, но совершенно для него не понятное. пока не наткнулся на чанов блокнот. вообще-то, человек носил его с собой всегда и повсюду, но в тот раз, видимо, случайно забыл в библиотеке. ничего удивительного, если честно: чан тогда спал от силы час и был готов уснуть на ходу. чонину всегда было интересно, что же такого там пишет чан, поэтому, увидев вещь, лежащую без присмотра, он не задумываясь начал читать с первой страницы. точнее, начал бы, если бы знал язык, на котором делались записи. кое-где, конечно, виднелись фразы на галактианском, но они ничего личного в себе не несли, в основном это были небольшие полезные на практике выдержки из лекций. и теперь это уже стало интересом научным, потому что чонину не терпелось не виданный ранее язык выучить. сканер на кафедре определил записи как сделанные на земном, любезно сообщил, что это вымерший язык, и предложил всего парочку страниц с ссылками на учебники. чонин, почувствовавший себя в своей тарелке, отработанными движениями отсканировал исписанные чановым почерком листы, загрузил их в портативку (так удобнее делать пометки, когда изучаешь язык) и скачал учебник с наилучшей характеристикой из имеющихся. блокнот же он оставил на чановом столе, потому что туда тот его обычно и клал. в целом, чонин не думал, что изучение займет много времени — с его-то опытом — но оказалось, что земной далек от групп изученных им ранее языков, поэтому дело шло выматывающе медленно. выучив базовые вещи, он начал частично понимать чановы машинально оброненные фразочки, совсем немного — перешептывания феликса и сынмина за столом, но разговаривать с чаном на земном не спешил — хотел еще попрактиковаться самостоятельно. в конце концов, это он же тут ассистент кафедры лингвистики, и быть хуже чана в каком-то языке, пусть и в одном-единственном, совершенно не хотелось. но чем лучше чонин понимал земной, чем больше он вчитывался в чановы заметки, тем больше жалел, что вообще в них полез. потому что чан это чан, а значит, он умалчивает, когда ему что-то не нравится, лишь тяжело вздыхает, когда нарушают его границы, но с удивительной четкостью выражает свои чувства на бумаге. и если чонин не понимал чановы слова, то его записи он, к сожалению, понял. только теперь не понимал, что делать дальше. «чонин милый, но, кажется, он не понимает, как отличать свои эмоции от чужих. с одной стороны, мне приятно, когда он пытается обрадовать меня, но с другой, мне грустно от того, что делает он это, только чтобы погреться в моем счастье. я не осуждаю его, потому что не знаю, каково это — быть эфеморфом и зависеть от чужих эмоций, но все же, будучи человеком, я хотел бы, чтобы радовали меня, а не источник эмоций». «хотел бы я, чтобы чонин понимал, что для меня значит. хотел бы я сам понимать, почему чонин вообще это для меня значит». «я никогда не смогу объяснить ему, что именно меня не устраивает, потому что, по-видимому, на эфеморе никто не отличает свои эмоции от чужих, все живут в некоем комке общих эмоций, и это поистине удивительная связь, но все же мне нужны границы и ощущение, что я нужен не за эмоции, которые излучаю, а за то, что я это я». «интересно, чонин умеет чувствовать что-то сам по себе, а не отражая чужие эмоции?» «важно ли это для меня, чтобы считать чонина личностью?» «важно ли это, чтобы его любить?» чонин выключил портативку и откинул в сторону. липкое чувство страха за будущее наполнило его до краев, и даже тихое умиротворение, исходящее от чана, не помогло чонину расслабиться. «так вот что это такое, — подумал чонин, — чувствовать самостоятельно». и ему не понравилось.