житухабандюгана.txt

― В расследовании текстологических преступлений есть, эм-мэ… Свои нюансы, конечно, но основное правило всегда, ткскзть, одно. Нужно определить мотив написания, то есть, ответить на вопрос, зачем, собсна говоря, был написан текст. Ответ на этот вопрос автоматически приводит к ответу на следующий: «кто это написал?» ― Ну да, ну да, согласно старому юридическому правилу: is fecit cui prodest. Они сидели на даче у Журналиста. Дача находилась в каких-то глухих зловещих ебенях далеко за чертой города. За окном простиралась постапокалиптическая панорама ядерной зимы в условиях карикатурного русреала, а Жилин и Журналист сидели на кухне и расшифровывали копии текстов, найденных на местах преступлений. Полковник хрустел пятидневным вафельным тортом. Торт крошился но, каким-то божьим недоглядом не попадал на белые листы.        Журналист налегал на кофе. Без ликера. Пока. Просто потому, что ксерокопия была хоть и уебищна, но не до такой степени, чтобы не разобрать написанное без бутылки. — Давайте посмотрим, что мы имеем. Первый текст, − Журналист постучал ногтем по первому листу, − писал, очевидно, начинающий графоман! — Да-да, тоже сначала подумал об этом. Тут все признаки на лицо, как по учебнику: сомец и сучка, пятьдесят человек на один абзац, пафос анимешный... Но меня кое-что смущает. Это стилизация. — И почему вы так решили, позвольте узнать? Это же писала малолетняя юница, едва вошедшая в пубертат. К гадалке не ходи. — Элементарно, голубчик. Настоящее время во всех абзацах – новички мешают прошедшее и настоящее как попало. Это раз. И нет "брюнетов" и "кареглазых". Это два. Кое-где присутствуют пошутеечки, как я их называю. — О, да, кажется, на блатном жаргоне это называется «локальные мемасы»! Жилин кивнул. Он убрал прилипшую к уголку губ крошку пальцем, приоткрыв рот, чисто как потаскушка из театра бурлеска. Для полноты картины ему не хватало траурной вуали. А Журналист вспомнил, почему-то, девицу с третьего канала, за которой безуспешно увивался весь прошлый год. Какая-то неуместная ассоциация. Настолько неуместная, что аж всратая. За окном выл ветер. А в кухне гудела тусклая лампа, и постепенно закипал чайник. ― А что скажете насчет второго текста? Первый текст… Не особо сложный и, если быть откровенным, примечательный. Ибо каждая машущая белым плащом псина хочет показать свою оригинальность и измывается над юношескими монструозными представлениями об однополой или обоеполой любви. ― Второй текст на порядок выше, вот что я вам скажу. Если пробежать взглядом бегло, то можно решить, что перед нами неумелые попытки в драму и закрывать дело, но это тоже, на самом деле, стилизация. А еще этот текст натолкнул меня на мысль, что перед нами группа преступников. Стили и темы слишком разные. ― А это не может быть один отмороженный психопат? Ну, знаете, как дело Билли Миллигана… ― Ну, это, голубчик мой, в Америке. Это про «этих там», как грится. А я говорю про здесь и про сейчас. Жилин обтер сладкие пальцы салфеткой. Прокашлялся. И достал из кармана ручку. Так как на руках у них были не настоящие тексты, а всего лишь ксерокопии ксерокопий (это объясняло хуевизну скана), то подчеркивание было здесь вполне приемлемым. ― Преступник изощренно издевался над жертвой. С садистским удовольствием. Это видно вот по этому… Этому… И этому фрагменту. Здесь присутствует какая-то личная обида на жанр. И-и-и вот этому. Нет, ну шо, н-ну шо эт такое? Какие, с позволения сказать, «ноженьки» у… Простите меня, Катамаранова Игоря, нашего, Натальевича? Вы его видели вообще?.. ― Дмитрий Юрьевич, а Дмитрий Юрьевич. А можно вопрос… Профессионального характера? Жилин кивнул, прильнув губами к чашке в мелкий горох. Журналист загадочно сощурился. ― А как вы относитесь к тому, что ваш светлый облик задействуют в этих рассказах? Вас это не нервирует? Не обижает? ― Милый мой, болезный Глеб Леонидович, − Жилин тяжело вздохнул, − я на своей практике видел такое, что бог знает какое. Не приведи Господь. Поэтому такие вещи меня не задевают ни капли. Хотя, некоторые оперативники, ну, те которые помоложе, на этой почве, бывает, едут немножечко головой. ― Это как? ― А оч-чень просто. Перестают понимать, где они настоящие, а где их фанфичные образы. И это приводит, как вы понимаете, к плачевным последствиям. ― Синдром фандомной дереализации? ― Угу. ― Читал об этом, жуткая вещь! – медленно произнес Журналист с чернушным, кровожадным восторгом в глазах, − что-то среднее между дисморфофобией и «синдромом Алисы в стране чудес»! ― Два последних текста вызывают у меня вопросы. Третий как будто бы вообще никак не связан с этими двумя, но с ним что-то не так. Просто пока я не понимаю что. А четвертый это просто «пляшущие человечки» какие-то. Жилин издал истеричный, визгливый смешок. Прозвучало так, будто кто-то наступил собаке на хвост. Или отдавил волынку. Журналист закончил отрезать торт тупым ножом и машинально облизнул лезвие. ― Глеб Леонидович, вы бы, это… С ножа бы не ели. А то злой будете, − озабочено пробормотал Жилин. ― Так нужно. Работник пера и микрофона в наше время должен быть злым как тысяча чертей, чтобы его услышали. Журналист отправил нож в раковину изящным движением кисти. ― Третий текст оставьте мне. Я покопаюсь в нем и скажу, что конкретно с ним не так. А четвертый текст имеет к первым двум самое, что ни на есть, прямое отношение. Это локальная разборка графоманов. Наш пересмешник здесь грубо издевается над пописами другого графомана и упоминает известный в узких кругах аудио-наркотик.       Жилин почесал подбородок. В его голове задребезжало давно забытое воспоминание. Дело «Напаса», которое поручили расследовать его коллеге из отдела мэшапов, но «Напас» так в итоге и остался висяком.       Так бывает.       Полковника нервировало другое: откуда этот телевизионный фигляр знает такие тонкости? Впервые за долгие годы апатии и выполнения работы спустя рукава, Дмитрий Юрьевич почувствовал старое-новое чувство: профессиональную ревность.       Но он быстро подавил это в себе.       Журналист рядом невозмутимо дожевывал торт.       «Причуду». Ореховую. Сладкую вот настолько, что упаковкой можно убить диабетика. Если размахнуться со всей дури и треснуть острым углом коробки по виску. ― Глеб Леонидович. Теперь я вам задам вопрос, если вы не возражаете. ― Ух, ты! Как быстро мы перешли к допросам! Журналист рассмеялся со своей шутки. Жилин оставался сосредоточенным и хмурым. ― Почему вы помогаете мне? Зачем вам это? Я все еще не понимаю эту логику. Казалось бы, что вот тут вечер должен перестать быть томным, но Журналиста это совсем не смутило. Он заговорил вкрадчиво, растягивая слова. ― Понимаете в чем цимес, Дмитрий Юрьевич. В нашей культуре существует две крайности изображения служителей правопорядка. С одной стороны у нас дядя Степа-постовой. На первый взгляд образ, несущий надежду и справедливость; наш Супермен, взращенный в подвалах советских НИИ на хрущевской кукурузе. На последующие взгляды – румяная, лубочная пропагандонка, соответствующая запросам своего времени. Знаем-знаем, проходили… Жилин застыл с кружкой остывающего чая около рта. Он выпучил глаза так сильно, что они были готовы вывалиться из орбит. ― Но есть и другая крайность. Балабановские зомби-мусора, пожирающие ни в чем неповинных граждан, будь то ребенок, беременная женщина или старушка, у которой украли кошелек, прямо в отделении, в сыром виде и запивая свежей кровью. Журналист сделал театральную паузу. ― Так вот Вы, Дмитрий Юрьевич, случай интересный. В вас есть следы былого величия первого и мертвечинка в глазах вторых. И потому я задаюсь вопросом: кто вы такой? Он проникновенно посмотрел Жилину в глаза, его голос сорвался на томный, грудной полушепот. Жилин охуело таращился на Журналиста. А потом шумно сглотнул ком в горле. ― Так это… Жилин я, Дмитрий Юрьевич. Полковник к-катамарановского отдела вэ-дэ… Следователь… И так вечер перестал быть томным.