житухабандюгана.txt

Сатанислав спускается в глубины кишок московского метро и московская подземка была подобна диэтиламинлизергину, ленно мреющему по вздутым, словно на телесах кадавра-утопленца венах. Скопище человеческой массы в час пик скручивается краем подожженной тлением солнца телеграммы. Бренным туловищем Журналист находится в удушающей никчемным ригоризмом форм коробке вагона метро, но мыслями он витал вокруг тонких синусоидов ключиц, словно Фобос и Деймос по орбите Марса, своей цитриновласой дульцинеи. Вокруг Татьяны. Он смыкает глаза и перед внутренним взором восстает она во всем своем великолепии: ее кожа сияет фирном на вершинах австрийских Альп, ее блезирная улыбка сияет, как румяная щечка козьего сыра на яхонтовом крекере полных губ. Остолиты внутреннего уха развеваются на ветру, что предает ей сходство с Амазонкой, что скачет по джунглям и прериям Бразилии на пегой вороной в яблоках. И как прекрасны и величественны были густые заросли ее усов, мягкие и шелковистые, пахнущие маракуйей и макадамским орехом. Они не подходили друг другу, боле того: они были из разных миров. Она была пришелицей с Венеры, сосредоточением в себе атараксии души и оргазмических колик серого вещества, она была Моджо, что так легко потерять и невозможно забыть. И она была Катарсисом в его никчемном бытии. Кокетливые экивоки – есть то, из чего соткана суть ее мироздания. А он – девиант, лорд антимоний и властелин бессмысленных сентенций, владыка тьмы с девятого канала, находится переменно то в мании, то в амоке, то в экстазе, пораженный насмерть ступором мозговины. Амбивалентно ортодоксальный профан с бутылочными стеклами глаз, подвергаемый паскудному остракизму в своих родных пенатах. Журналист выходит на станции Фрязино. Он идет в крошечный, уютный магазинчик с романтичным названием «привокзальный» и покупает у басурмана за прилавком три плода граната. Он убирает целлофановый пакет с ними за пазуху черного кожаного пальто и, чувствуя себя последним героем немецкого кинематографа двадцатых, направляет стопы своих ботильонов в сторону ее дома. Он – Аид и он несет гранатовый плод к ногам своей Персефоны.

***

Бритоголовый гнал черную беху на скорости двести по пустынной, проселочной дороге. Снежинки разбивались о лобовое стекло, как летчики-камикадзе, а их хрупкие мертвые тела размазывали по нему черные крылья щеток. Лимонный свет фар разрезал непроглядную мглу, но его хватало лишь на то, чтобы показать еще один сегмент бесконечной ленты дороги. Часы на приборной панели показывали кроваво-красные «23» и два нуля. Бритоголовый почесал глаза. Он не спал вторую ночь подряд, и поэтому его переполняла ложная бодрость. Но если он прикроет глаза хоть на минуту, то заснет за рулем и разобьется на оледенелой дороге. И это было ясно как два и два. Машина свернула на обочину и остановилась. Бритоголовый вышел и направился в чащу леса, застегивая по пути куртку. Под его ногами хрустели ветки, и он то и дело увязал почти по колено в снегу, но продолжал идти. Он уходил все дальше в чащобы, плутая между черными, голыми деревьями и сугробами, раздвигая путанные ветки обветренными руками, а вокруг стояла величественная, космическая тишина и тридцатиградусный мороз. Хотя при полном безветрии это было терпимо.       Между деревьев зловеще мерцали желтые огоньки чьих-то глаз, но Бритоголовый не боялся ничего – пистолеты в кобуре внушали ему уверенность своей тяжестью. Кроме того, он здесь не для того, чтобы устраивать пальбу. Он вышел на опушку, посреди которой стояла церковь. Церковь была какая-то маленькая, темная и обветшалая, как будто бы оскверненная и заброшенная много веков назад, но, все же, внутри догорали свечи в лампадах и из окон лился утробный красный свет. Серп луны почти касался креста на куполе церкви. Бритоголовый три раза перекрестился и отвесил почтенный поклон, стоя на крыльце. Затем он снял темные очки, убрал их в карман и отворил тяжелую, дубовую дверь. Храм встретил его запахом ладана, теплом и смиренным молчанием. Его шаги звенели по церковным плитам. Бритоголовый преклонил колени и склонил голову в беззвучной молитве перед иконами. Шевченко, Мирный и Франко смотрели на него с икон с укоризной и даже с презрением, а Толстой и Достоевский в левом крыле церкви отводили взгляды, как от прокаженного. Но молиться лучше за преступления, совершаемые им против Слова и Искусства, которые, тем не менее, невозможно было не совершать, Бритоголовый не мог.