Безумие

Интересно устроена жизнь: еще вчера ты был на пороге установления собственного мира, лишенного боли и страданий, а уже сегодня коротаешь дни, безвольной тенью плетясь по улицам опустошенного города. В буквальном смысле. Была ли это ирония судьбы, что так легко насмехалась над его былой уверенностью в собственном превосходстве, или же наказание вселенной за все содеянные им грехи, он не знал. Но в одном он был точно уверен: некогда великому из Учих Мадаре теперь лишь оставалось влачить свое жалкое существование, застряв в мире, пропитанном болью и горечью, в теле призрака. Осознание текущего положения пришло не сразу: оно смешалось с удивлением, настороженностью, опаской и мимолетной радостью. И только группа медиков, чьи халаты были измазаны грязью и кровью, с не выспавшимися глазами и бледным цветом лица, что так спокойно пробежали сквозь его тело к очередной группе раненых солдат, помогла ему сразу сделать нужные выводы. Мертв. Он был мертв. По крайней мере физически, как подсказывала ему постепенно возвращавшаяся память, с то и дело всплывающими фрагментами последних сражений. Но вот душа… Требующая спокойствия и упокоения, она застряла между двумя мирами, доставляя своему обладателю раздражение и столь неприятное чувство тяжести в груди. Дни на земле были похожими друг на друга, сменялись лишь локации и кричащие в агонии от ужасной боли персонажи. Молодые, взрослые, кажется, он даже видел детей. И на задворках подсознания ему не давала покоя мысль, что идея с вечным Цукуеми не была такой уж плохой. По крайней мере в том мире маленькие мальчики с пустыми глазами не лежали в луже собственной крови, тихим шепотом зовя родителей. Мадара тяжело вздохнул, молча провожая малыша в его последний путь. Он плохо помнил день, когда впервые встретил ее. Бессмысленное скитание в теле никем не замечаемого призрака давало свои последствия: Мадара уже практически не различал дни и ночи, недели и месяца – все смешалось в единый бесконечный день. Она сидела на одном из камней, устремив свой взгляд ярко-зеленых глаз вперед, в то самое место, где он неподвижно стоял. Она смотрела настолько пристально и внимательно, что Учихе на секунду даже показалось, что взор ее направлен был не просто вдаль, а на него. И лишь в это жалкое мгновение впервые за долгое время он почувствовал себя вновь живым, пока все не обрушилось карточным домиком с появлением взволнованной девушки. Та нарочито медленно и аккуратно, будто обращаясь с самым дорогим фарфором, пыталась помочь обладательнице зеленых глаз встать с места и пройти до палатки, которая находилась в двадцати метрах от них. Держа ее крепко под локоть и направляя путь, девушка старалась принять на себя роль ориентира и помочь едва державшейся на ногах и потерявшей зрении куноичи пройти короткий путь до лагеря, который сейчас казался бесконечностью. - Темари-сан, еще пару шагов и мы будем на месте, - взволнованным голосом проговорила она. - Мне уже все равно, - прошептала куноичи голосом тихим, но таким твердым, что в этих простых словах, казался, был скрыт целый океан боли. Мадара еще несколько минут стоял неподвижно на месте, провожая ее взглядом, пока светлая макушка головы наконец не скрылась за палаткой. Следующий раз он увидел ее на похоронах. Она стояла около трех наспех выкопанных могил, где покоились тела совсем еще юных ребят. Одного Мадара узнал сразу – молодой Казекаге, отчаянно сражавшийся против него вместе с другими правителями деревень. Лицо второго юноши было прикрыто, скорее всего от ряда ран, исказивших его до неузнаваемости. Рядом покоились деревянные куклы самых разных размеров, заполнивших гроб почти наполовину. В третьей лежал парень, чьи волосы были собраны в высокий хвост, с таким умиротворенным лицом, будто бы он не умер вовсе, а просто прилег отдохнуть после тяжелого дня полюбоваться неспешно плывущими облаками. Рядом с могилами стояла она, Темари, как он успел запомнить ее имя с прошлой их встречи. Ее бледное лицо не выражало не единой эмоции, глаза все также смотрели куда-то вдаль. Казалось, ничто не могло разрушить ее спокойное состояние. Однако стоило лишь только прозвучать первым звукам произнесенной молитвы, Темари сокрушилась в отчаянном крике, опустившись на колени, и в приступе горя до костяшек в крови ударялась кулаками об землю. За всю свою долгую жизнь Мадаре удостоилось услышать большое разнообразие звуков, но тот сорванный полный боли крик еще долго не уходил из его сознания. С тех похорон Учиха Мадара неожиданным для себя образом стал невидимым наблюдателям жизни Темари. Он проводил с ней дни, где она пыталась цепляться за последние остатки жизни и старалась учиться заново улыбаться. Пусть и притворно. Он проводил с ней ночи, где она задыхалась в беззвучном потоке своих собственных слез. Мадара списывал свое странное поведение на обычный интерес, возросший вокруг персоны дочери Казекаге, из-за скуки от бесцельных дней. Но в глубине души он не смел себе признаться, что видел в ней похожего на себя человека, потерявшего самых дорогих людей. Иногда редкими ночами он протягивал к ее лицу свою руку, аккуратно проводя линию от ее уха до подбородка, очерчивая губы, прикасаясь к тонкой шее. В такие моменты у Темари на лице внезапно появлялась едва заметная, легкая улыбка. Искренняя. А сон впервые за долгое время был крепок и без кошмаров. Мадара качал головой и смеялся: видно тяготы призрачной жизни полностью одолели его, превращая в безумца, раз он проводил все свое время в компании какой-то жалкой куноичи. В один из дней она с закрытыми глазами вырисовывала пальцем замысловатый узор на подлокотнике большого кресла. На улице барабанил дождь, подаривший столь долгожданную свежесть привыкшей к постоянной жаре и горячим пескам Суне. Темари, продолжая свое бесполезное занятие, медленно подняла пустой взгляд куда-то в комнату и тихо произнесла: - Кто ты? Мадара замер, внимательно наблюдая за каждым ее движением. Собаку-но старшая была совершенно спокойна. Он подошел к ней совсем близко, коснулся щеки и на мгновенье Темари почувствовала тепло. - Неважно кто ты, не уходи, - прошептала девушка, касаясь пальцами той части лица, где всего лишь пару минут назад была его рука. И ей, измученной тягостями войны, пережившей смерть любимых людей, потерявшей последний капли надежды жизни, это безумие казалось чем-то самим собой разумеющимся. Ведь за столь долгое время она почувствовала кого-то рядом с собой. Она была не одна. И кем бы ни был этот человек, отпускать его она не собиралась. Он не ушел.