Эпилог
21 мая 2020 г., 18:43
Вот что я хочу сказать: я не люблю Стефана Ламбьеля.
Мы с ним впервые переспали, когда мне было семнадцать. С тех пор прошло полтора года, и все это время я как будто живу на две жизни. Первая: у меня есть каток, есть тренировки, есть соревнования, и здесь Стефан - лучший тренер в мире, я никогда не пожелала бы никакого другого. Кто-то, я слышала, язвит, будто он пытается сделать из меня свою женскую копию, но могу сказать точно: это неправда. Хотя бы потому, что это невозможно ("Стефан Хрен Повторишь" - так про него сказала Юля когда-то, я спросила: "Но почему", и она ответила, смеясь: "Да потому что за ним хрен повторишь!" - и это, в общем-то, абсолютно соответствовало реальности), быть им - невозможно, но я к этому и не стремлюсь. Просто, оказываясь на льду, мы с ним понимаем друг друга, как никто больше; он даже не пытается прикидываться суровым, и чаще хвалит меня, а на ошибки указывает, не переставая лучиться своей обычной мягкой улыбкой, но может и сердито отчитать, если войдет в запал - впрочем, я на него за это совсем не обижаюсь. Если тренер недоволен - надо пойти и переделать, погасив в себе даже маленький порыв ответного раздражения. Это все просто. Хотела бы я, чтобы так просто все и оставалось.
Сложности начинаются потом - когда мы исчезаем с чужих глаз, возвращаемся в дом, просто остаемся наедине. Тут мне надо словно переключиться на другой режим: поначалу, ничего не понимая, я пыталась вести себя с ним так же, как и на льду, и это неизменно вгоняло его в ступор. "Перестань, - просил он меня, усмехаясь, но я видела, что за усмешкой он прячет растерянность, - иначе я чувствую себя каким-то совратителем, как в плохом кино".
Моя жизнь тоже в чем-то напоминает плохое кино. Дурацкую комедию, где главный герой должен прикидываться тем, кем не является - конечно, ближе к финалу его раскроют, но это будет не более чем очередным поводом посмеяться. Мне в такой ситуации, боюсь, будет не до смеха. Меня до тошноты пугает мысль о том, что будет, если Стефан узнает, поэтому я и стараюсь об этом не думать. Стараюсь делать то, что могу. Стараюсь его полюбить.
Причем, по мнению почти всех окружающих, никакой проблемы в этом быть не должно - мне кажется, он может влюбить в себя кого захочет, ему достаточно только выбрать, хоть ткнуть наугад пальцем. То, что именно со мной вышла накладка - какая-то ужасная несправедливость. Причем по отношению к нам обоим.
"Она точно с ним спит, иначе зачем она ему". "Как думаешь, на что она была готова, только чтобы он ее заметил?". "И что он только в ней нашел?". Я слышу это постоянно, просто делаю вид, что не слышу. Улыбаюсь всем, кому нужно - зрителям, журналистам, объективам камер, которые показывают нас на весь мир. Это помогает - даже когда Стефан, не сдерживаясь, заявляет прямо в кике что-то вроде "Самая красивая", я делаю вид, будто так и надо, никакого подтекста, а вы все о чем подумали? Странная, бредовая, но почему-то необходимая игра: камеры выключат, арена опустеет, на город опустится ночь, и мы со Стефаном займемся сексом у меня или у него в номере. Я знаю об этом, он знает об этом, знают и все окружающие - но когда сталкиваемся мы и они, все только невинно улыбаются, прячут ухмылки, выразительно отводят глаза. Он не видит в этом ничего особенного, и я стараюсь не видеть тоже - только один раз меня сорвало, на Олимпиаде, когда я услышала, как какие-то девицы (по-моему, обычные зрительницы) заявляют, не стесняясь, прямо за моей спиной:
- Ламбьель, конечно... такой мужик и такой вкус!
- Он просто любит рязанские лица.
- И упаденные прыжки. Нам не понять!
Может, откатайся я лучше, мне было бы проще просто пройти мимо, но во мне еще не перекипела обида на саму себя из-за ошибок в прокате, так что приступ возмущения их то ли наглостью, то ли тупостью (они реально думали, что я не понимаю по-русски?!) оказался все равно что зажженной спичкой, брошенной в цистерну с бензином.
- Знаете, что?!
Я обернулась к ним, и они замерли. Побледнели они все одинаково и так же одинаково раскрыли рты - не была бы я так взбешена, то обязательно бы рассмеялась.
- Знаете, что, - повторила я, переводя взгляд с одной на другую (клянусь, единственное, что удержало меня от того, чтобы прямо на месте устроить драку - осознание, что их трое, а я все-таки одна), - завидуйте молча.
Бледность в одно мгновение испарилась с их лиц, теперь все трое были красные, как спелые помидоры, и это сказало мне гораздо больше, чем сказали бы любые попытки отнекиваться или качать права: да, эти трое (и кто знает, сколько их еще) действительно мне завидовали.
Придя ко мне вечером, Стефан застал меня в слезах. Даже его появление меня не остановило, хотя обычно я стараюсь не расстраивать его лишний раз: я просто не могла успокоиться, ревела и ревела, и он, кажется, всерьез испугался, что у меня истерика.
- Дайна, - он сел рядом, попытался осторожно обнять - наверное, думал, что я могу оттолкнуть, но мне просто было опустошающе все равно, - попробуй успокоиться, это что, из-за места? Ладно, ладно, это же не последний старт... будут еще... давай, попробуй вдохнуть и выдохнуть...
Я попробовала - вдохнуть получилось, но выдох застрял где-то в легких, и рыдания глупо, жалко выродились в икоту.
- Я... я просто...
- Ну вот, - он протянул руку, чтобы взять с тумбочки и передать мне бутылку с водой, и я принялась быстро пить огромными глотками, - уже лучше, да?
Лучше мне и правда стало - то есть, я перестала рыдать без остановки, а это и есть "лучше". Я ему так и не сказала, что дело не в падении и не в оценках, но его это, к счастью, будто не интересовало. Он просто отправил меня умываться, а затем проследил, чтобы я улеглась в постель.
- Остаться с тобой?
- Немного, - отозвалась я, кутаясь в одеяло. Тело как будто превратилось в тяжелый и бесполезный куль, и я понятия не имела, как выйду завтра катать гала; слезы истощили меня куда больше, чем это сделал бы самый трудный, самый заваленный прокат. Стефан как будто прекрасно понимал все это: сидел рядом, отвлекал пустячными разговорами, пока глаза у меня не начали слипаться, а потом ушел, вместе с пожеланием спокойной ночи коротко поцеловав меня в щеку.
Ну и почему? Почему все так? Мне кажется, что я украла его любовь у кого-то, кому она предназначалась на самом деле; кто-то должен был искренне наслаждаться ей, окружать его заботой и нежностью в ответ, а не... делать то, что делаю я. Как в старой, услышанной мной еще от Алексея Евгеньевича поговорке про фальшивые елочные игрушки.
Надо было сказать ему сразу. Не доводить до этого. Но мне тогда казалось, что я не способна этого сделать. Интересно, изменила бы я свое мнение, если бы увидела себя теперешнюю? А если бы у меня сейчас была возможность взглянуть на себя десять лет спустя - я бы не решила, что в данный момент все еще не так плохо? Одни вопросы. Я плохо умею их задавать. Да и будучи заданными, они мне ничем не помогут.
В свое оправдание могу сказать вот что: я забочусь о Стефане, как только могу. Не сачкую на тренировках, чтобы он видел мою самоотдачу и не чувствовал, что тратит время и усилия понапрасну - это само собой разумеется, я делала это и до того и продолжаю делать теперь. Но я сейчас и о какой-то другой, более мелкой, обиходной заботе, что ли. Приготовить кофе, как он любит, и принести ему, пока он занят за ноутбуком; напомнить ему, чтобы он не забыл ключи или солнечные очки (он вообще довольно часто все забывает, но как будто совершенно не страдает от этого); соорудить его любимые воздушные безе в воскресенье; помочь ему перебрать старые книги или даже, отвлекшись от любого своего занятия, залезть вместе с ним в гугл, чтобы найти ответ на очередной мучающий его вопрос: "как едят медузы", "существует ли шифр, который невозможно расшифровать", "можно ли получить гибрид зебры и лошади Пржевальского" (надеюсь, это был не намек, что он хочет завести со мной ребенка). Недавно мне довелось даже ухаживать за ним во время болезни, вот только выглядело это совсем не так романтично, как обычно описывают в книгах или показывают в кино. Он уехал по делам в Лозанну на один день, вернулся под вечер, и ему уже было нехорошо: ни по какой другой причине он не стал бы отказываться от ужина.
- Мне лучше полежать, - пробормотал он, отставляя от себя тарелку; может, он еще не понимал толком масштабы катастрофы, а вот мне о многом сказал землисто-серый цвет его лица.
- Ты уже поел?
- На вокзале, - проговорил он виновато - наверное, решил, что я обижена. - Просто бутерброд... с тунцом...
Я исподтишка бросила взгляд на термометр - последние две недели даже здесь, в горах, было жарко, а то, что творилось в городе, я и представлять не хотела. В общем, дальнейших объяснений не нужно было, а Стефану можно было только посочувствовать.
В Сочи каждое лето хоть кто-то да подхватывал ротавирус; обычно этим страдали новенькие и "залетные", приехавшие на сборы и не знавшие, что начиная с августа в море лучше не лезть - если, конечно, не хочешь слечь на ближайшие дней десять. Но то, что там было обыденностью, здесь в Швейцарии, в этой обители благополучия, высокого уровня жизни и ревностно соблюдаемых санитарных норм, оказалось почти экзотикой. Местная аптека, конечно, закрылась в шесть вечера, а ближайшую круглосуточную можно было найти разве что в той же Лозанне, так что пришлось готовить регидрон самостоятельно - хорошо хоть, на кухне не было недостатка в ингридиентах.
- Ты меня спасаешь, - Стефан определенно переживал не лучшие минуты своей жизни, но хоть смог выплестись из ванной, бледный как смерть, и добраться до постели; ему явно было сложно даже голову поднять, и я наклонила стакан, чтобы он смог сделать глоток. - А что это?
- Вода, сахар, соль и сода. Пей по чуть-чуть. Поможет от обезвоживания.
Рядом с кроватью я на всякий случай поставила тазик; увидев это, Стефан послал мне слабую улыбку.
- Вот так и проверяются чувства, да?
- Я... да ладно, ерунда, - ответила я, надеясь, что он не заметил, как я содрогнулась от его слов. - Кто в Сочи жил, тому ничего не страшно.
- Мне казалось, что Сочи - не такое уж плохое место... Олимпиада, в конце концов...
- Надо знать места, - нашлась я и, решив не беспокоить его ночью, ушла спать к себе. Нет, больше я не ревела - просто долго разглядывала себя в зеркало и пыталась понять, что же со мной не так.
"Чувства", - звучит почти как издевательство. А может, они у меня на самом деле есть, просто я этого пока не понимаю? Или я просто не умею влюбляться и любить, и в этом моя проблема? В свое оправдание могу сказать только: я очень, очень стараюсь научиться.
Сложнее всего было... нет, не с сексом - тут как раз все просто, хотя при воспоминаниях о нашем первом разе мне до сих пор хочется сгореть со стыда (как только Стефан все это вытерпел?). Сложнее всего было с поцелуями - в них я запутывалась, не знала, как отвечать, чувствовала себя неумелой и неуклюжей и в итоге просто-напросто смущалась, замирала, оставляя всю инициативу на откуп ему. Не думаю, что ему это нравилось, но я действительно понятия не имела, что делать, пока не наткнулась где-то в интернете на замечание: "Человек целует вас так, как хочет, чтобы целовали его самого".
Это помогло. Стефан часто подходит ко мне, если я занята чем-то на кухне или в гостиной, чтобы обнять со спины, зарыться в мои волосы лицом, поцеловать за ухом - я хоть и ниже его ростом, но смогла как-то раз, приподнявшись на цыпочки, проделать с ним то же самое. Реакция превзошла все мои ожидания - он вздрогнул, рассмеялся, откинул голову назад, и я даже испугалась секундно, что он сейчас просто-напросто растает, обмякнет в моих руках, а я не смогу удержать его. Этого, правда, не случилось - он выпрямился, обернулся ко мне, и я поневоле обомлела от того, каким счастливым, оказывается, может быть его лицо.
- Дайна, - обратился он ко мне тише и вкрадчивее, отчего у меня в груди будто что-то защекотало, - у тебя просыпается интуиция?
- Что-то вроде этого, - я обняла его за плечи, приблизила свое лицо к его, чтобы наши глаза оказались против друг друга; это по-своему зачаровывало - видеть, как в его зрачках обычные пляшущие искры разгораются в настоящее пламя. - Еще показать?
- Сколько угодно, - мурлыкнул он, и я показала - все, чему он меня успел ненароком научить за проведенные в близости недели.
Так может, это все-таки и есть любовь? Мне нравится сидеть с ним по вечерам, положив голову ему на плечо - можно говорить, а можно молчать, вместе смотреть что-нибудь или просто наблюдать, как он возится с чем-то в ноутбуке или планшете. Я засыпаю рядом с ним и просыпаюсь рядом - правда, он при этом обычно уже одет и сидит на краю постели, ласково трясет меня за плечо. В такие моменты я даже верю, что эта жизнь - единственная, что у меня нет другой, и когда я тянусь к Стефану, чтобы поцеловать, у меня мгновенно и сладко заходится сердце. Но потом надо переключаться: начинаются тренировки, подготовка к соревнованиям, и все меняется, даже сам Стефан, хоть он, как я подозреваю, и не замечает этого. Я себе напоминаю в такие моменты какую-то рептилию: надо сбросить одну шкуру и влезть в другую, а потом, вечером, повторить то же самое, но в обратном порядке. Я редко осознаю, какого напряжения сил мне стоит проживать так день за днем; единственное место, где я могу выплеснуть это напряжение - это лед, ведь когда Стефан включает музыку, все остальное перестает иметь для меня значение. Не знаю, что бы я делала без этого. Наверное, давно бы умерла.
- Ты прибавляешь просто потрясающе, - сказал он мне как-то после тренировки; я видела, что он не на шутку гордится мной (ну и собой, конечно, тоже самую чуточку), и тому была причина - новая короткая не из простых, но я сумела прогнать ее, ни разу не запнувшись. Последнее "Perhaps, perhaps, perhaps" из припева еще отзывалось эхом у меня в ушах, и за ним я даже не сразу расслышала, что говорит Стефан.
- Может, это вдохновение?
- Может быть, - легко согласился он, убирая ноутбук в сумку. - Знаешь, я вспомнил тот день, когда тебя впервые увидел...
- Правда?
Я не была уверена, что хочу об этом говорить. Даже не знаю, почему. Я давно уже не вспоминала о старой жизни, мне это было просто незачем, моей личной точкой отсчета "настоящего" стал тот момент, когда я, крепко сжимая во взмокнувшей ладони ручку чемодана, вышла в зал аэропорта вместе с другими только что прилетевшими пассажирами рейса Рига - Женева.
- Да, - Стефан закончил укладывать вещи, и мы пошли к выходу с катка рука об руку. - Тогда еще, увидев тебя, я подумал, что ты катаешься... необычно. Не так, как все остальные. Они просто повторяли то, чему их научили... а ты как будто делала что-то свое, будто позволяла музыке себя вести, а не просто ориентировалась на акценты, чтобы вовремя что-то прыгнуть. Я заметил еще на тренировке, а потом, когда пришел смотреть прокат, понял, что не ошибся.
Я подняла на него глаза. Об этом он мне прежде не говорил - да мы вообще редко вспоминали момент нашей первой встречи, которая вышла, если честно, какой-то смазанной: Алексей Евгеньевич вел меня в одну сторону, Стефан шел в другую, и они, столкнувшись, обменялись приветствиями, вот и все. Потом я видела Стефана сидящим на трибуне во время тренировок и все гадала, что же он здесь забыл - на арене было не то чтобы очень тепло, а он просидел на одном месте все полтора часа и, как мне показалось, даже не шевельнулся. Теперь оказалось, что он наблюдал за мной, и хотя все это случилось не один год назад, меня все равно окатило неуютной прохладцей. Будто я была у него все это время как на ладони и даже не подозревала об этом - а он незримо был рядом, и его взгляд был со мной всюду, что бы я ни делала, куда бы я ни пошла.
- Ты тогда... - я хотела сказать "влюбился", но решила, что это будет звучать как-то по-идиотски. - Я тогда... тебе понравилась?
- Как фигуристка, - уточнил он, улыбаясь. - Но уже тогда я подумал, что хотел бы поработать с тобой. Чему-то тебя научить.
Наверное, я никогда не добьюсь от него ответа, почему он обратил на меня внимание... в том, другом смысле. Может, он не хочет отвечать, а может, не знает сам - просто ударило что-то в голову, как по наитию, и он понял, что не может этому сопротивляться. Любовь ведь как-то так должна выглядеть. По меньшей мере, я так себе это представляю.
Может, мне было бы намного проще свыкнуться со всем этим, если б меня не мучило, не нападало на меня в самые неподходящие минуты то воспоминание из поезда, когда я увидела Стефана другим. Я уже убедилась, что это был не обман зрения, не игра разошедшегося воображения: он действительно бывает таким в очень-очень короткие мгновения, когда сильно устал или наоборот, полностью расслаблен - но всегда при этом он должен быть уверен, что никто на него не смотрит. Тогда с его лица сползает любое выражение, и передо мной как будто открывается на секунду зияющий бездонный провал; я не спрашивала у него об этом, не давала ему понять, что мне известна какая-то часть этой пугающей тайны, но это... это одновременно вселяло в меня страх и вместе с этим будило во мне отчаянное любопытство. Я чувствовала, что мне нужно, необходимо знать, почему он становится таким - но любые мои попытки задать осторожные наводящие вопросы неизменно разбивались о его непонимание - ничуть не наигранное, твердое, как будто совершенно убежденное.
А если он сам не знает, как выглядит в такие моменты?
Все решилось вчера вечером, когда мы лежали в постели - я уже засыпала, он дочитывал главу, и бледно-синюшный свет с экрана планшета проливался на его лицо. Он думал, что я уснула; только этим я могу объяснить, что он снова принял облик себя другого - тот самый, ничего не выражающий; или, как мне запоздало пришло в голову, выражающий слишком многое, сокрытое, похороненное, перемешанное так густо и неразборчиво, что осмыслить или воспринять это просто-напросто невозможно - так и рождается впечатление вопиющей, бессмысленной пустоты. Крайности сходятся - так я где-то прочитала; наверное, и мой инстинктивный, безумный страх перед увиденным сошелся с такой же безумной храбростью, потому что я, не ожидая от себя такого, вдруг подняла руку и коснулась его щеки.
Я ожидала чего угодно - что он, поняв, что раскрыт, испугается тоже или преисполнится злостью, или хотя бы попытается скрыться, спрятаться, заговорить мне зубы, сделать вид, что всем все показалось. Но он не сделал ничего из этого: проще говоря, он вообще ничего не сделал, просто продолжил сидеть в том же положении, как изваяние, будто не заметив моего прикосновения.
Может, это было предупреждение. Что-то вроде "Уходи, пока не поздно". Но мне уже было плевать - я откинула одеяло, приподнялась, чтобы смотреть прямо на него, обхватила его щеки ладонями. "Я не уйду. И ты не уходи".
Ответа в его глазах не было - они как будто потемнели, стали совсем черными, но в них я не прочитала ничего. Он просто смотрел на меня (все же на меня, а не куда-то сквозь) и ждал, что я буду делать дальше, молчаливо, почти что покорно. Отпускать его сейчас было нельзя - это было все равно что отпустить руку человека, готовящегося шагнуть с моста, - поэтому я просто шепнула ему:
- Стефан, - и поцеловала, приникла к его губам, потому что это казалось мне единственно верным. Или просто единственным возможным.
Сейчас мне кажется, что тогда мы целовались с ним впервые - будто прошедших полутора лет не было, они нам приснились или почудились. И я как будто впервые ощутила, каким поцелуй может быть - так, как мне нравится, согласно моему желанию, а не долгу, растерянности, чувству обязанности или вины. Стефан, наверное, тоже это почувствовал - хоть и отвечал он с непонятным усилием, явно потрясенный случившимся, но обнял меня обеими руками, прижал к себе с такой силой, что мне едва не стало больно от этих объятий.
Теперь и он меня не отпускал.
Больше ничего не было - просто мы целовались, наверное, полчаса кряду (я не считала, и никому из нас не пришло в голову посмотреть на часы), а когда наконец нашли в себе силы разорваться - ощущалось это именно так, будто мы действительно успели стать одним целым за эти минуты, - он только выдохнул, приходя в себя:
- Думал, ты спишь...
У меня вырвался смех. Действительно, все это было так странно, непривычно, нереально на первый взгляд, что оставалось только смеяться.
- Видишь, нет.
Мне хотелось задать ему вопросы - миллион вопросов, - но как-то так вышло, что мы в тот вечер больше не разговаривали. Правда, и не целовались тоже - просто уснули, как будто ничего не случилось; лично меня выключило из жизни почти тут же, стоило мне прилечь, а когда я проснулась утром - еще несколько минут мне казалось, что мне это все просто приснилось. Только спустя несколько минут я осознала две вещи: во-первых, ничего мне не приснилось; во-вторых, Стефана рядом нет.
Я поняла в тот момент, что "сердце превратилось в лед" - это может быть и чем-то буквальным.
- Стефан!
Вниз я бежала как была, в пижаме и босиком, чуть не слетела кубарем с лестницы, запнувшись о собственную штанину. Наверное, это была бы самая нелепая травма в истории фигурного катания, но тогда я подумала об этом как о чем-то, ко мне совершенно не относящемся и не имеющем для меня значения. Все, что имело для меня значение в тот момент - звон передвигаемых на кухне сковородок и шум закипающего чайника.
- Стефан!
Вид у меня был такой, что у Стефана, когда я вбежала в кухню, глаза полезли на лоб.
- Дайна? Что ты? Сегодня воскресенье. Ты забыла?
- Я... - я чуть не брякнула, что расписание тренировок - последнее, о чем я сейчас думаю; если бы я не сдержалась, он бы точно обиделся. Но на что обижаться? Тогда я действительно в последнюю очередь думала о том, что сегодня не надо идти на лед.
- Кофе? Яичницу? - он деловито распахнул холодильник. - Сегодня моя очередь за тобой ухаживать. О, еще остался бекон, можно пожарить...
Я чувствовала, что вот-вот упаду, поэтому побыстрее села на ближайший стул. Теперь мне снова начало казаться, что случившееся вчера было просто еще одним сном.
- А может быть, омлет с зеленью? - явно настроенный экспериментировать, он выглянул из-за дверцы и помахал мне пучком петрушки; правда, одного взгляда на мое лицо ему хватило, чтобы понять, что еда меня сейчас вообще не трогает. - Дайна...
Нет, вчерашнее не было сном. Иначе я бы не услышала, как дрогнул его голос. Это была просьба.
"Не сейчас".
Не сейчас. Потом. Когда в той безумной круговерти, которую представляет из себя наша жизнь, нам отпустят хотя бы небольшую передышку. А может, нам придется друг другу ее отпустить.
- Да, с зеленью было бы неплохо, - медленно произнесла я; переключаться было непросто, но мне было не привыкать. - А чай еще остался?
Я постепенно учусь его любить.
Рано или поздно я обязательно научусь.
Примечания:
вот теперь текст точно закончен с: спасибо всем, кто читал, оставлял фидбэк и т.п.
