Le lilas

      Удушливый, тлетворный запах сирени кружил голову, он убивал, медленно и мучительно, пропитывая своим нежным ядом. Дмитрию казалось, что он сходит с ума. Прошли недели с того самого дня, когда человек, оказавшийся его родственной душой, по его же собственной глупости отказался от него, исчезнув в тумане прошлого. Беликов не мог поверить, что подобное могло произойти с ним, он отказывался принимать реальность такой, какой она была. Этого просто не могло быть!       Сначала его охватило отчаяние, а после страшный гнев на самого себя, природу странной болезни, мир и Гошу. Почему кто-то посмел выбрать за него? По какой причине он должен задыхаться от этого аромата день за днём, не находя спасения? Ради чего он сам влез в это?       Злые мысли посещали голову психолога, но он крепко сжимал кулаки и вытряхивал их из головы прочь. Какая глупость! Какая ирония и всё впустую. Дмитрию казалось, что его просто-напросто обманули, всучив подделку вместо драгоценности. Он уже смирился с тем, что его жена сделала свой выбор в пользу молодого и харизматичного врача-учёного, но принять свой собственный выбор он не мог. Да его даже никогда не тянуло в эту сторону!       Образ молодого мужчины с вихрами соломы на голове и взглядом взбешенной кошки приносил смятение. Он ведь не любил его, не мог любить, тогда почему вселенная решила, что только этот человек способен понять его одинокую душу?       Беликов почти перестал есть, он всё задавался чередой отчаянных вопросов на которые у него не было ответа. Он мучался, страдал, он листал работы философов древности и много думал сам, но все к чему он смог прийти, так это осознанию всей отчаянности собственного положения. Понимая, что рассчитывать ему не на кого, Беликов завел дневник больного цветочной болезнью. Он знал, что ведение этого дневника могло бы помочь врачам лучше понимать эту болезнь, и раз ему выпал столь печальный шанс ощутить на себе цветочное дыхание смерти, он обратит его в знание. День 27 Припадки головокружения стали происходить со мной всё чаще. Вместо с плохим самочувствием волнами накатывает глубокая, отчаянная тоска. После такой тоски особенно тяжело. Воздух словно становится тяжелым, будто сирень пропитывает его своим ароматом. Что-то больно шкрябает в горле. День 31. Сегодня мне впервые привиделись цветы. Они распускались на моей коже, прорывая её в районе запястья и ладони. Ужасная боль охватила меня в этот момент. Я чувствовал, как всё внутри меня вытянулось в струну, пальцы задрожали и что-то теплое, словно кровь вытекающая из раны, коснулось моих рук. Я внимательно всмотрелся в бледную кожу и заметил, нежные, сиреневые цветы напухали на моих венах. Они будто пили мою кровь, руки горели, а в горле встал ком. Так вот как появляются первые цветы. День 39. Припадки стали чаще. Я долго и много кашляю, кажется, я разодрал себе горло от харкающего, непрекращающегося кашля. Удушливый запах сирени стал почти осязаем. Я будто вижу его, полупрозрачным облаком кружащим надо мной и заползающим в нос и рот. Вместе с тем я стал куда более эмоциональным. Нервы натянулись и любая незначительная мелочь может привести к волнению. День 42. Общее самочувствие значительно ухудшилось. Интересно, сколько ещё я могу протянуть? Я слышал, что иной раз люди высыхали от болезни за пару недель, другие же судя по тем данным, что я раздобыл сам, сохраняли жизнь годы. Могу ли я надеяться хоть на один год? И нужен ли мне этот год ценой таких мучений? По ночам особенно тяжело. Кажется, дневной бред перестал так сильно волновать меня только потому, что он полностью захватывал меня во время сна. Мне снятся... странные вещи. Не хочу доверять такие сны бумаге, всё-таки этот дневник я пишу не столько для себя, сколько для тех, кто решит победить эту болезнь раз и навсегда. Так иронично... я ведь действительно думал, что тоже смогу победить болезнь, а сам оказался её жертвой. День 48. Почти на неделю было славное затишье. Будто я и не болел раньше, горло почти прошло, стало легче дышать. Аромат сирени продолжал преследовать меня, но иллюзии спали. Не знаю, почему так. Не думаю, что я на пути к выздоровлению, хоть я и пытаюсь пить некоторые препараты для борьбы с депрессией и стараюсь получать больше позитивного опыта, однако... всё это не возымело на меня никакого эффекта. И всё же целая блаженная неделя тишины, как же она прекрасна. Быть может, я скоро умру и то, что происходит со мной — лишь иллюзорное улучшение перед ухудшением самочувствия, однако, всё не так плохо. Всё не так плохо... Эта мысль упорно возводилась до статуса лозунга, до центральной идеи, но верить в неё с каждым днём получалось всё меньше. В последнее время Беликова съедала странная тоска, тоска по человеку, что оставил его. Пусть это звучит глупо, но ему бы действительно хотелось увидеть Гошу перед тем, как случится непоправимое. Просто извиниться за прошлое, чтобы уходить в неизвестность было гораздо легче. Дозвониться на номер бывшего пациента, как и ожидалось, не получилось, что ж, может быть, так было лучше для них обоих? Дмитрий не знал, но отчего-то его сердце заполнила едкая, кусачая тоска при мысли о том, что он так и уйдет не простившись. Жажда жизни, что раньше била через край, покинула его, всё казалось блеклым и серым, все, кроме сиреневых цветов, что так отчетливо рисовали дорожки вверх по запястьям к венам. Несколько раз Дмитрия навещала Ольга. Женщина давно ощутила, что с бывшим мужем происходило что-то неладное, но она слишком была занята собственными переживаниями, чтобы полностью понять, что именно произошло с Дмитрием Беликовым. Она хорошо знала этого человека, но когда страшная догадка сверкнула в голове, было поздно. Он, конечно же, соврал ей, заверил, что всё хорошо, в конце концов, разве она имела право расспрашивать его дальше? — Я в самом деле не могу понять, — с тяжелым вздохом говорила Ольга, сидя в гостиной Романа. Был вечер, оба устали после тяжелого рабочего дня, но Роман был тем человеком, что даже после нагрузки стремился занять свой ум. — Он ведь не мог заболеть сам, верно? — Почему нет? — удивлённо произнёс молодой учёный. — Потому что он... в конце концов, натурал. Молодой мужчина натянуто улыбнулся. Разве это не было очевидно? — Почему ты думаешь, что всё должно быть так однозначно? Соулмейты — это ведь... не обязательно пара или супружество. Да, люди часто испытывают романтические и сексуальные чувства к тому, кто понимает их, кому они доверяют, кого любят, но разве это единственное условие? Духовное братство, родство — всё это тоже относится к понятию избранного. Их проблема в том, что в дело вмешалась романтическая привязанность. Если бы не она, это вполне бы мог быть союз двух соулмейтов, чья любовь была бы платонической, но от того не менее сильной. Понимаешь? Родство душ часто понимается нами слишком узко. — Но что им теперь делать? Псих... то есть, Гоша, он, конечно, латентный гей и долго сопротивлялся этому, однако всё равно не смог противостоять своей природе и в конечном счёте его объектом любви стал человек, способный понять его. Но Дима... он не гей и для него подобные чувства неприемлемы. — В таком случае... кому-то придётся сделать выбор. Впрочем, они уже сами всё решили, каждый единолично. — И это единоличие убивает Диму! — воскликнула Ольга, к её глазам подступили слёзы. Роман хотел было сказать, что они взрослые люди и сами должны были разобраться, но он видел как тяжело всё это дается женщине, которую он любит. — У тебя есть номер Гоши? — неожиданно спросил он. — Где-то был. Что ты задумал? — Просто доверься мне. План был действительно прост, настолько прост, что даже казалась, будто на самом деле никакого плана не существует, однако он был. Роман мало знал Георгия, однако некоторые вещи были понятны и ему. Заверив последнего, что Георгию однозначно нужно явиться на профилактический прием, дабы убедиться, что у мужчины нет негативных последствий, которые могут неожиданно проявиться в будущем и сильно навредить, Роман убедил Штормова прийти к нему в пятницу на приём. Гоша пришёл в шесть вечера, вид его был крайне нервозным, но, что поразительно вялым, что-то в нем сразу заставило врача насторожиться. — Вы простудились? — Нет. Но последний месяц я чувствую себя ужасно, будто вагоны по ночам разгружаю. Ещё и кошмары. Зуборев внимательно оглядел пациента, от него не укрылось, что правый глаз слегка подрагивал, этот парень явно держался из последних сил. Врач попытался расспросить Георгия обо всех деталях, какие имели значения для составления анамнеза болезни, но тот оказался непробиваем. В конце сеанса, Роман попытался разузнать то, что действительно волновало его. — Вы ещё общаетесь с доктором Беликовым? — С чего бы? — тут же ощетинился Гоша. — Просто хотел узнать... Вы же знаете, у нас с ним вышел небольшой конфликт, — Зуборев виновато улыбнулся. — Ха, ещё бы, — пациент улыбнулся в ответ, но в его улыбке было нечто угрожающее. — Ну вот. Он давно не появлялся, вот и подумали... Ладно, простите, это было действительно бестактно.       Пальцы Гоши медленно сжались в кулаки. Ему не нравилось то, что этот человек знал о таких вещах про него, однако, мысль о Беликове против воли засела в голову. Нет, он решил, что больше не будет видеться с этим человеком, хватит с него драм и трагедий. И всё-таки... что-то было не так, и это беспокойство отдавало тревожным стуком сердца в груди.       Предчувствие скорой бури царило в воздухе, но Гоша умело игнорировал его, он знал, как легко выдумать что-то плохое на фоне беспокойства. Однако, слова доктора Зуборева вновь всколыхнули его. Это было не только беспокойство, странные сны, что волновали его тоже были здесь. Что-то внутри него шептало, сбивчиво и тихо о том, что что-то происходит.